Электронная библиотека » Владимир Максимов » » онлайн чтение - страница 6


  • Текст добавлен: 26 мая 2021, 12:20


Автор книги: Владимир Максимов


Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

В заключение позволю себе две цитаты.

Первая – из Джона Беркли:

«Если вещи таковы, каковы они есть, и последствия из них таковы, какие должны быть, то почему тогда мы себя обманываем?»

Вторая – из переписки Ленина с Чичериным:

«В результате моих непосредственных наблюдений в годы моей эмиграции, я должен признаться, что так называемые культурные слои Западной Европы и Америки не способны разобраться ни в современном положении вещей, ни в реальном соотношении сил; эти слои следует считать за глухонемых и действовать по отношению к ним, исходя из этого положения. Капиталисты всего мира и их правительства в погоне за завоеванием советского рынка закроют глаза на действительность и превратятся в глухонемых слепцов. Иначе говоря, они будут трудиться по подготовке собственного самоубийства».

Будучи принципиальным врагом всякого (как коричневого, так и красного!) тоталитаризма, я, тем не менее, подписываюсь под последней цитатой двумя руками.


1986

Родословная нашей иронии

Недавно я получил рассказ для публикации в «Континенте». Заранее оговорюсь, рассказ превосходный и автор его, на мой взгляд, прозаик явно многообещающий. Фамилии не называю, ибо проблема, о которой пойдет речь, носит обобщающий характер.

Дело в том, что упомянутое мною выше сочинение имеет прямое касательство к тому течению нашей современной прозы, каковое названо кем-то ироническим. Кстати, прозу эту, если она, разумеется, талантлива, я читаю с огромным удовольствием, хотя и не принадлежу к ее страстным поклонникам. По мне, в мире, где мы живем, ирония может служить средством авторской самозащиты, но она бессильна, к сожалению, облегчить или скрасить жизнь читателям. Впрочем, это дело вкуса и темперамента. Сегодня мне хотелось бы поговорить о другом.

Присланный в редакцию рассказ я прочитал залпом и с удовольствием. Его иронический стиль с начала до конца выдержан на самом высоком эстетическом и профессиональном уровне. По первому впечатлению, за этой прозой стоял умудренный жизнью, добрый, проницательный человек, рассматривающий мир и явления с высоты снисходительного скептицизма. Превосходно, ничего не скажешь!

Но следом за прозой автор, по просьбе редакции, прислал и свою автобиографию. Те, кто следит за нашим журналом, могут убедиться, что таковые не содержат у нас ничего, кроме фактических данных авторской родословной: как говорится, где родился, где крестился – и все. Пять, от силы десять строчек нонпарелью.

Каково же было мое удивление, когда вместо коротких данных о себе наш новый корреспондент предложил нам небольшое эссе, в котором поведал, что его дед ходил на медведей с ножом и рогатиной и укокошил их таким способом целых сорок штук; что сам автор прошел огни и воды и медные трубы; что он самозабвенно любит литературу и жить без нее не может, и так далее в том же духе на двух с половиной страницах. И куда только подевались вдруг тонкая ирония, мудрый скепсис, снисходительная доброта?! Все на этих двух с половиной страничках было изложено со звериной, как однажды метко высказался Василий Аксенов, серьезностью, достойной классических образцов социалистического реализма, и чуть ли не гекзаметром.

Я бы, наверное, забыл об этом очередном редакционном курьезе уже на другой день после случившегося, если бы стиль этой автобиографии не был весьма характерным для большинства авторов так называемой иронической прозы.

Находясь в силу своего редакторского положения в одном из эпицентров эмигрантской литературы, я в течение вот уже доброго десятка лет с грустью наблюдаю, как многие, и чаще всего действительно одаренные поэты и прозаики иронического направления, стоит им только заговорить о себе, мгновенно теряют всяческое чувство юмора, всерьез возвеличивая собственную персону до размеров исторической величины.

Помнится, один из таких авторов, едва затеяв выпустить первый номер сверхиронического журнала, портфель которого, как, впрочем, и всю редакцию, он носил у себя за пазухой, первым делом обзавелся именными бланками и конвертами с указанием существовавшей только в его воображении своей высокой должности, чужого телефона и придуманного им самим адреса, а затем, сразу же после выхода первого номера сего убогого детища, вел на страницах уважаемой русской газеты переписку с несуществующими читателями. Журнал, разумеется, загнулся так же бесславно, как и начался, и только остатки конвертов и бланков напоминают теперь неудачливому редактору о его титанической попытке.

Другой, последовательно иронически высмеивая все и вся вокруг себя, никогда не упустит случая помянуть, что является составителем многочисленных антологий и альманахов, которых, к сожалению, никто в мире никогда, ни при какой погоде не читал и видом не видывал.

Третий, не мыслящий для себя высказаться всерьез даже о погоде, вот уже несколько лет во всех предисловиях и послесловиях к своим, кстати сказать, в высшей степени талантливым сочинениям, рассказывает обалдевшим читателям о своем легендарном единоборстве с советской системой, выставившей против нашего уважаемого автора весь свой пропагандистский и карательный аппарат с целым автопарком КГБ в придачу.

Четвертый завзятый иронист, правда, из наиболее бездарных, в одном из своих радиовыступлений эпически оповещает доверчивых слушателей, что в СССР его замечательные сочинения входили в «золотой фонд» советской литературы. Причем предусмотрительно не сообщает, в какой именно – в тот, в котором числятся Фадеев с Бубенновым и Бабаевским, или в тот, где помещаются Булгаков с Платоновым и Зощенко. Если в первый, то, прямо скажем, не завидуем. Если во второй, то, скажем еще прямее, сомневаемся.

Пятый, не упустивший случая, чтобы поиронизировать даже над родной матерью, не упускает ни малейшего случая напомнить читателю и слушателю о своей – увы! – единственной публикации в журнале, где из эмигрантских писателей печатался «только Набоков».

Шестой, заявивший себя чуть ли не основоположником и теоретиком иронического творчества и искусства «как игры», печатно и устно поливает угрюмой бранью своего коллегу из противоположного литературного лагеря, не гнушаясь штампами, будто взятыми напрокат из «Вечерней Москвы» или «Голоса Родины», а его бойкая супруга доверительно делится с аудиторией Сахаровских слушаний в Копенгагене воспоминаниями, как ее великий супруг делал в Советском Союзе «историю».

И чем больше я задумываюсь теперь над этим парадоксальным феноменом, тем чаще вспоминаю мир недоброй памяти московской коммунальной кухни, с которой, к несчастью, была связана у большинства из нас довольно значительная часть сознательной жизни. Вспоминаю, и всплывают передо мной многочисленные физиономии несметного числа «Мариван» и «Кузмичей» с печатью вечного презрения ко всему окружающему на желчных от несварения или животной злобы лицах: все на свете дерьмо, кроме меня!

Вот они, незабываемые родоначальники нашей современной иронии! Для них тоже не существовало в мире ничего, что не заслуживало бы осмеяния или издевки, за исключением их самих. Они тоже представляли жизнь «искусством игры»: плюнуть в суп соседу, прибить соседские же калоши вершковыми гвоздями к полу, настрочить «куда следует» анонимку на ненавистного сожителя по квартире. Они с такой же гордостью носили на лацканах затасканных жилетов знаки отличия, вроде эмалевых поделок «Осоавиахима» и МОПРа.

Подытоживая написанное, мне хотелось бы обратиться к уважаемым авторам нашей иронической литературы: дорогие мои, стряхните же, наконец, со своих ног прах канувших в ваше прошлое замоскворецких и василеостровских коммуналок! Поменьше «звериной серьезности» по отношению к самим себе, побольше иронии при самооценке и самоанализе! И тогда, уверяю вас, ваши читатели станут читать вас с еще большим удовольствием, а главное, с большим доверием к иронии. Даже такие, как я, которые не считают, что наш кровавый мир вообще располагает к какой-либо иронии.


1986

Пушкин для меня

Казалось бы, для моего поколения, родившегося через десять-пятнадцать лет после Октябрьского переворота, возвращение к истокам нашей национальной истории и культуры было заказано. Уже с первых сознательных шагов – с детского сада, со школьной парты – нашу память усиленно промывали в ядовитых щелочах официальной пропаганды, пытаясь вытравить из нее даже те жалкие остатки ушедшего в прошлое мира, которые могли (в разговорах, песнях и сказках) перейти к нам от наших более старших близких или современников.

Но, к счастью, те, от кого зависела тогда эта самая пропаганда, оказались пленниками собственного политического размаха. В пылу педагогических фантазий они совершили самоубийственный для своего замысла шаг, решив использовать в утилитарных целях социальные мотивы русской и мировой классики. Им, окрыленным идеей переделать человечество не позже, как к следующему понедельнику, и в голову не приходило, что в великих творениях литературы и человеческой мысли социальная мораль строится прежде всего на вечных, то есть, в конечном счете, на религиозных основах.

Таким образом, в наших неокрепших еще головах пропагандные постулаты, разрешавшие нам во имя великой идеи коммунизма убить, солгать и предать, приходили в прямое противоборство с художественной правдой могучего слова, которое всей своей творческой логикой опровергало эту разрушительную мораль. И, разумеется, в этом решающем противоборстве стереотипные политические клише не выдержали всесокрушающего натиска классики. Или, проще говоря, плакатные тени двух Павлов – Корчагина и Морозова – рассыпались в прах от крика кровавых мальчиков Бориса Годунова или бессмертного зова гоголевского Тараса Бульбы: «Сынку, сынку, зачем ты предал меня!»

Первым среди тех, кому мы обязаны теперь пробуждением исторической памяти, был Пушкин. Он дважды на протяжении всего лишь ста с небольшим лет явил для России животворящее чудо. В первый раз – подарив ей великую литературу, а во второй – не дав нам погибнуть в нашем советском небытии.

Зализанный советскими словесниками и литературоведами до канонической тошнотворности (кто-то остроумно заметил, что поэт должен был бы жениться не на Гончаровой, а на отечественном литературоведении), приспособленный властями для обслуживания сиюминутных идеологических нужд, промозоливший своим африканским профилем глаза нескольким поколениям страны, Пушкин, тем не менее, оказался для большинства из нас той благодатной почвой, которая не позволила захиреть в нашей душе надежде и состраданию.

И поэтому я берусь утверждать, не боясь обвинений в банальности, что долго, очень долго, а точнее, до тех пор, пока суждено существовать русской истории, он будет любезен своему народу, ибо чувства добрые он лирой пробуждал, что в наш (да, да, именно в наш!) жестокий век восславил он свободу и милость к падшим призывал.

Уверен, что без запавшей в нас с детства этой «милости к падшим» мы не имели бы сегодня ни Александра Солженицына, ни Варлама Шаламова, ни Евгении Гинзбург, ни Иосифа Бродского, ни многих других, может быть, менее известных, но не менее высоких явлений. И совершенно немыслима была бы нынче без этого личность масштаба Андрея Сахарова.

Но возрождающее влияние Пушкина сказалось не только в литературе или в нравственной сфере общества. Нет, пожалуй, сегодня такой области духа, в которую бы не проникло его властное влияние. Недаром, определяя для себя сущность изобразительного искусства, большой русской скульптор Эрнст Неизвестный писал в одном из своих эссе:

«Самое любимое мое произведение – стихотворение Пушкина «Пророк», а самый лучший скульптор, которого я знаю, шестикрылый серафим из того же стихотворения. Помните, как создается «Пророк» у Пушкина:

 
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
 

Разнообразные элементы природы здесь сведены воедино в невидимом, но живом и сущностном. Изобразительное искусство не есть просто отражение визуального интереса к миру. Пластическое искусство есть некое отражение сущностных проблем духовной жизни человека. Всякая попытка свести изобразительное искусство к визуальным задачам есть борьба против его извечных функций – быть метафизикой и мировоззрением».

Еще раньше об этом же писала Марина Цветаева, анализируя строки из пушкинского «Пира во время чумы»:

«Нигде, никогда стихи так не выговаривались. Наитие стихий – все равно на кого сегодня – на Пушкина, языками пламени, валами океана, песками пустыни – всем, чем угодно, только не словами – написано».

Сколько раз за последние сто лет поэта пытались закрывать, откуда-то и куда-то сбрасывать, заново переоценивать и списывать в утиль! Первым был Писарев, высокопарно объявивший, что сапоги выше Пушкина. Время, о котором мечтал записной русский критик, стало реальностью, а сапог не только не прибавилось – последние исчезли. Но вот Пушкин – Пушкин остался.

Затем за него взялся коллега по цеху – лучший и талантливейший поэт нашей эпохи, как его определил тоже лучший и талантливейший заплечных дел мастер той же эпохи Иосиф Сталин. Но, как говорят у нас в народе: не хвались, молодец, идучи на рать, а хвались, молодец, идучи, извините за выражение, обратно. С Пушкиным он также не справился. Единственное, что оказалось ему под силу, это пустить себе в конце концов пулю в лоб и сделаться затем идеологическим пугалом потомков.

И в наше время литературные и окололитературные громилы разных уровней пытаются продолжить неблагодарное дело своих неудачливых предшественников, силясь если и не уничтожить поэта (сие им явно не под силу), то хотя бы отпустить его до своего смердяковского уровня, но, думается, он переживет и нынешних ниспровергателей, великодушно соизволив им коротко блеснуть в его ослепительном отражении:

«Сколько их! куда их гонят?»

Недавно в одной из моих поездок меня нашла по телефону моя дочь. Спеша и волнуясь, она прочла мне заданное ей на уроке в русской школе пушкинское стихотворение. Сквозь расстояния и помехи ко мне в южный гостиничный номер пробилось пьянящее дыхание знакомой до колющего холодка в пальцах русской зимы:

 
Мороз и солнце: день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный, —
Пора, красавица, проснись,
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры,
Звездою севера явись!
 

И по мере того, как я слушал ее, все во мне переполнялось торжествующей уверенностью: нет, отныне моим детям никакие идеологи в мире не смогут на свой политический манер вдолбить в голову, что такое хорошо и что такое плохо.

Отныне они это знают сами. По Пушкину.


1987

В поисках собственной Америки

На этот раз Америка началась для меня с новой книги Василия Аксенова «В поисках грустного бэби». Ее подарил мне основатель и владелец нью-йоркского издательства «Либерти» Илья Левков. На всем пути в моей американской поездке она служила мне своеобразным путеводителем, с которым я сверял свои собственные впечатления об этой стране. И хотя наши с автором оценки и впечатления о ней чаще всего не совпадали, атмосферу, душевный и духовный воздух Нового Света автору, на мой взгляд, удалось запечатлеть с поразительной адекватностью.

Разумеется, в отличие от Аксенова, мне, человеку, не говорящему ни на каком языке, кроме русского, было намного труднее проникнуться окружающей явью, но многое из описанного им оказалось на удивление узнаваемым. Эта тема требует особого разговора, и я в свой черед еще вернусь к ней.

На этот раз мне хотелось бы поделиться впечатлениями о своих американских встречах с соотечественниками.

Честно говоря, я готовился к этим встречам с некоторой опаской. Почти четырнадцать лет эмиграции многому научили меня. Времена первой эйфории, вызванной головокружительным опьянением свободой, праздничного взаимопонимания выплывших на вольный простор бывших советских колодников и всеобщего эмигрантского братания, давно прошли. Чем-то встретит меня сегодня безотказно отзывчивая когда-то русскоязычная аудитория, что за сюрпризы готовит мне и какие за эти годы духовные или психологические метаморфозы с ней произошли? Тем более что буквально передо мной по тем же дорогам уже пронеслись шумной ватагой именитые гости из Советского Союза на все вкусы и пристрастия: Окуджава и Кобзон, Евтушенко и Чухонцев, Товстоногов и Зыкина с полудюжиной других рангом ниже и талантом пожиже, – всех, по правде говоря, и не перечислишь. Судите сами: как тут привычному эмигрантскому гостю выдержать конкуренцию с натиском такой плотности и охвата? Ведь, как известно, в своем отечестве пророка нет, а эмиграция – это тоже своего рода отдельное отечество.

Уже первые контакты в Бостоне настораживали. От почти слепого в прошлом доверия друг к другу не осталось и следа. Чуть не каждый собеседник начинал с априорного несогласия, используя любую мою оговорку для спора или полемики. Все это сулило мне мало приятного. Так что, идя на свое выступление в местный культурный центр новой эмиграции, я приготовился к довольно сложной словесной баталии.

Баталия, конечно же, произошла, но, к моему удивлению, совсем не того содержания, какого я ожидал. Оказалось, что воинственность моих первых собеседников была продиктована не возникшим вдруг ностальгическим комплексом вины перед оставленным отечеством, а желанием вести разговор по-настоящему, всерьез, без скидок на положение или авторитет гостя.

Разумеется, от сугубо литературных тем мы быстро и незаметно для себя перешли к проблемам современной России, ее прошлого и будущего, ее исторической судьбы и происходящих в ней в наши дни процессов. Уж таковы участь и положение этой страны в современном мире, что, о чем бы в связи с ней вы ни заговорили, о сельском хозяйстве или цветах, вам все равно придется перейти к вечным или, как у нас на родине говорят, проклятым вопросам мирового бытия.

Аудитория не просто спрашивала, – аудитория высказывалась, выражая свою собственную позицию по отношению к происходящим событиям. Это был поединок на равных, где стороны не столько стремятся к победе друг над другом, сколько сообща ищут ответы на волнующие их вопросы. Мы как бы сдавали друг другу экзамен на духовную, политическую и гражданскую зрелость. И, надо сказать, мои слушатели в целом оказались на этом экзамене выше всяких оценок.

И хотя не обошлось без выпадов (да и какая это была бы русскоязычная аудитория, если бы обошлась без этого!), но в конечном счете мы, при минимальных отклонениях в ту или другую сторону, пришли к одним и тем же выводам. Коротко я сформулировал бы эти выводы следующим образом:

1. Широко разрекламированная советскими властями политика так называемой гласности рассчитана прежде всего на внешний мир и не влечет за собой каких-либо фундаментальных изменений в структуре тоталитарного общества. Скорее наоборот – лишь укрепляет режим, делает его более эффективным и опасным.

2. Деятели культуры, гастролирующие теперь по странам Запада, при всей их возможной личной порядочности, включены в глобальную акцию по дезинформации мирового общественного мнения, задействованную сегодня на всех уровнях западного общества.

3. Тем не менее мы должны всячески использовать возникающие контакты для распространения нашей собственной информации и наших идей внутри советского общества.

Слов нет, мы говорили в тот вечер и о многом другом: о перспективах культуры внутри страны и в эмиграции, о «Континенте» и других русских зарубежных изданиях, о нашей эмигрантской жизни вообще. И меня при этом приятно удивляла заинтересованная осведомленность слушателей в тех проблемах, которые так или иначе нами затрагивались. Казалось бы, что теперь большинству из присутствующих оставленная ими и оказавшаяся для них мачехой родина? Что им, уже пустившим прочные корни в новой для себя почве изгнанникам, ее язык, ее культура, ее поражения и победы? Как говорится, что он Гекубе, что ему Гекуба?

Но, видно, можно географически передвинуться в пространстве, но невозможно избыть из себя память о доме, в котором мы родились, каким бы безрадостным ни казался нам отсюда этот дом. Прожитой судьбы, судя по всему, уже не избудешь, с этим нам теперь жить, с этим и умирать. Она – эта часть нашей жизни – будет жить в нас до конца дней, заставляя память возвращаться к ней снова и снова. Оттого, наверное, и одарила нас эта встреча таким взыскующим, но зато и таким поистине праздничным взаимопониманием.

Перипетии эпохи великого реабилитанса, общественные бури вокруг Театра на Таганке, ситуация в «Новом мире» Твардовского – все это волновало мою аудиторию, будто происходило буквально вчера.

Я словно вновь окунулся в пусть иллюзорную, но освежающую атмосферу эпохи наших несбывшихся надежд и несостоявшихся чаяний.

«Значит, – заряжался я их взволнованностью, – мы еще живы, не сломлены ни чужбиной, ни повседневными заботами, ни духовным забвением!»

Разговор продолжался и после официальной встречи, уже на квартире друзей, где я остановился, и затянулся далеко за полночь.

Старый московский друг и один из первых моих литературных учителей наседал на меня со своими монологическими возражениями; добрый приятель нас обоих – крупный ученый-энергетик – с мудрой снисходительностью старался примирить наши точки зрения, а заботливые хозяева светились в нашу сторону гостеприимным радушием.

Господи, дай нам сохранить в себе до конца этот наивный пыл вчерашних ниспровергателей!

Затем были Чикаго, Нью-Йорк, Филадельфия и Сан-Франциско, и повсюду, с некоторыми вариациями, повторялось то же самое – шестая великая держава Эмиграция продолжала жить, волноваться, чутко пульсировать одной-единственной болью, которую я определил бы словами американского классика Томаса Вульфа: «Взгляни на дом свой, ангел!»

Между выступлениями в Филадельфии и Сан-Франциско у меня оказалось четыре свободных дня. И тут, неожиданно для самого себя, я решился на довольно рискованную авантюру: проехать от Нью-Йорка до Тихого океана на рейсовом автобусе. Поездка и впрямь оказалась крайне для меня утомительной, но в конечном счете я не пожалел о ней.

По дороге я с удивлением для себя открыл, что Америка – страна малозаселенная. На глазах рушились во мне застарелые стереотипы, в согласии с которыми Новый Свет – это почти беспрерывное скопище небоскребов и промышленных комплексов, где вольному простору и природе давно уже не осталось места.

Мимо окон текла, проносилась страна. Десятки и десятки километров тянулись леса без единого жилого островка или полевой прогалины. И это в наиболее заселенной – восточной – части США!

Изредка, словно мираж, фата-моргана, над зеленым морем возникал у самого горизонта многоступенчатый силуэт городской застройки – и тут же таял, растворялся за первым же поворотом дороги.

По сравнению с подобной лесной глухоманью европейская часть России выглядит сегодня индустриальным и урбанистическим царством.

Первая ночь смыкается вокруг машины, так и не скрасив окружающий пейзаж жилым огоньком или сквозным просветом, а наутро, едва приходишь в себя, везде, насколько хватает глаз, уже плывет бескрайняя степь и если бы не английский говор за спиной, можно подумать, что я нахожусь в дороге где-то на Кубани, – до того пронзительно узнаваемым выглядит все вокруг: зеленя с резкими островками мохнатых рощиц то тут, то там, безводными распадками и даже колодцами, которые у нас называют «журавлями». Вот уж воистину: не дай мне Бог сойти с ума!

Словно задавшись целью окончательно околдовать меня этой похожестью, заоконный пейзаж вскоре оборачивается передо мной предгорьями Северного Кавказа где-нибудь в районе Ставрополя или Невинномысской: овечьи стада на безлесых склонах, линии электропередачи над волнообразной линией горизонта, ленточки одноколеек, время от времени перерезающие наш путь. Мирная провинция Среднего Запада, родина американской классики!

Магия узнаваемости не оставляет меня и в легендарной теперь Неваде – колыбели атомных полигонов. Здесь многое напоминает среднеазиатский Прикаспий. Те же выжженные солнцем взгорья вдалеке от дороги, та же колючая поросль поверх песчаной пустыни, то же известково-белесое небо над ними. Так и чудится, что вот-вот за ближайшим изгибом асфальтового шоссе распахнется перед глазами сверкающая под раскаленным солнцем обманчивая гладь Каспийского моря.

Пожалуй, единственный по-американски неповторимой частью пути оказались для меня ущелья Большого каньона, хорошо знакомого в России по многочисленным вестернам и кинобоевикам Голливуда. Зрелище действительно в высшей степени впечатляющее.

Но стоило закончиться этой неповторимости, как пейзаж оборачивается вдруг Причерноморьем где-нибудь между Туапсе и Тенгинкой, – так похоже, что меня даже подмывало заговорить со своим соседом по-русски. А дальше – больше: пальмы, илистый воздух океана, фланирующая публика на знойных улицах Сакраменто, столицы штата Калифорния.

Честно говоря, к концу своего более чем рискованного пути (согласитесь, три дня и три ночи, сидя в автобусе, – это путешествие не из самых комфортабельных!) в конечном счете я увидел то, что не удавалось еще великому множеству любителей воздушного транспорта, – страну. А это чего-нибудь да стоит!

В Сан-Франциско я сразу же попал в руки своих старых польских друзей – Луциана и Барбары Снедоверов, больших почитателей русской литературы, которые окружили меня такой заботой, что все мои дорожные перипетии показались мне почти несущественными. Первое, с чем они поспешили меня познакомить, это знаменитый теперь на весь мир Станфордский университет. Именно здесь работал над материалами к «Красному колесу» Александр Солженицын.

При их любезной помощи я встретился с куратором Славянского отдела университетской библиотеки Войцехом Залевским, сравнительно молодым еще человеком, буквально влюбленным в свое огромное хозяйство. Он знакомил меня со своим книгохранилищем так, будто не он мне, а я ему делал при этом неоценимое одолжение. К сожалению, даже в таком деликатном деле, как наука, подобные люди теперь крайне редки. Впрочем, на таких вот она, эта нынешняя наука, видно, и держится!

Но гостеприимные хозяева и далее не оставляли меня своим заинтересованным вниманием. Уже на следующее утро я был представлен проживающей в Пало-Альто члену президиума Международной амнистии Жинетте Саган, с которой у нас завязались прочные дружеские и деловые контакты. Переписка, кстати сказать, между нами уже возникла.

Я бы пропустил что-то очень важное для себя, если бы ничего не сказал о нескольких книжных магазинах Западного побережья Соединенных Штатов.

А это, на мой взгляд, тема отдельного разговора. При тех крошечных тиражах, которыми выходят наши книги за рубежом, и при прямо-таки микроскопическом спросе на них книжные магазины в Сан-Франциско если и не процветают, то приносят их хозяевам вполне сносный доход.

Первый из них, куда я заглянул, просто поразил меня своим поистине европейским размахом – здесь было все, что только душа пожелает: от Александра Солженицына до словарей Брокгауза и Эфрона и чисто специальной литературы по всем областям человеческих знаний.

Ирина Григорьевна Шведе, хозяйка магазина, – не просто коммерсант. Она еще и дипломированный ученый – специалист по Пшибышевскому. Ее неподдельное человеческое радушие в сочетании с профессиональной эрудицией привлекает к ее магазину большинство местных книжников.

Не бедствует, при всей своей внешней скромности, и книжная лавка «Глобус» Вероники Аренс-Пулавской. Разумеется, распространение книг в условиях эмиграции, когда чуть не под боком широко действует советская книжная торговля, сбывающая свою (и не всегда плохую!) продукцию по бросовым ценам, – дело далеко не легкое, но тем не менее покупатель в наши магазины идет, а значит, нашей литературе еще жить и жить!

Об этом же свидетельствовал и вечер, на котором мне пришлось выступить в первый же день.

«Эмигрантский возраст» зала колебался от восьми до десяти, а то и двенадцати лет. И тот интерес, какой проявили ко мне, эмигрантскому писателю, здешние слушатели, превзошел все мои ожидания. Вопросам практически не было конца. И каким вопросам!

За окном, можно сказать, бушевал Тихий океан, а мы говорили о России. И только о ней. И не в последнюю очередь о ее литературе. И, надеюсь, не в последний раз.

Суммируя свои выступления в Америке, я позволил бы себе даже некоторый рискованный парадокс:

Русская эмиграция сегодня – последний читающий остров серьезной литературы в мире!

Я хотел бы закончить свои заметки тем, с чего начал: книгой Василия Аксенова «В поисках грустного бэби», которую я читал и перечитывал по дороге из Нью-Йорка до Сан-Франциско.

Конечно же, это была книга об Америке, но совсем не о той, что проплывала мимо окон моего автобуса. С ее страниц она неслась, гремела и асфальтово плавилась в водовороте почти апокалипсического вихря. Имена, лица, архитектурные силуэты сменяли друг друга, будто в каком-то фантасмагорическом калейдоскопе. Под стать этой ликующей феерии оказывалась и вся ее словарная фактура: уверенно броская, с почти летящей строкой и радужно праздничной окраской.

А вокруг меня медленно текла глухая американская провинция с редкой одноэтажной застройкой, знакомой мне еще по дорожным запискам Ильфа и Петрова, где не только собака – прохожий, и то редкость. Та же российская Тмутаракань, только на современный лад, сытая и ухоженная. Лишь по американской классике можно было себе представить, какие страсти, какие борения кипят там, за этим безмятежным благополучием!

Тем не менее Аксенов заворожил меня своей урбанистической экспрессией, но в то же время и незаметно втянул в спор. Я вступал с ним в рукопашную чуть не на каждой странице: об общих знакомых, об отношениях к тем или иным американским традициям, о современной русской литературе, наконец!

Но в этом, видно, и таилось главное достоинство его книги: она не могла, не умела, не соглашалась оставить кого-либо равнодушным. Если хотите, она даже провоцировала читателя на беспощадный поединок.

С Америкой Аксенова я сталкивался довольно редко за отсутствием языковой связи, а когда с помощью переводчика все-таки сталкивался, то особого удовольствия в этом общении, честно говоря, не находил.

Кем-то справедливо замечено, что американцы не любят, чтобы их учили. А откройте мне: кто любит? Но вот учить, к сожалению, любят все. В том числе и американцы. В этом я отдал бы им даже приоритет, в особенности их интеллектуалам и политикам. Американский интеллектуал или политик в этом отношении мало чем отличается от советского, он все знает, все понимает и обо всем судит с абсолютной безапелляционностью. Но, к счастью, Америка состоит не только из этой публики – и главным образом не из этой. Америка состоит из миллионов и миллионов тех, кто прекрасно умеет говорить и слушать, гневаться и сострадать, верить и надеяться. И в этом ее животворящая сила. Наверное, именно поэтому сегодня она является в нашем далеком от всякого совершенства мире единственным надежным оплотом свободы, куда обращены теперь глаза обитателей чуть ли не двух третей земной тверди.

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации