Читать книгу "Кровью древа клянусь"

– Ты где пропадала, анчутка непутевая? – взвилась стряпуха. – Ишь, опять в портки вырядилась, моранино отродье. Лишь бы гузном своим перед княжичем крутить, а дела делать – нет, слишком ручки у нас белы.

Богуслава, хоть и вскормила ее, сурова была к приемной дочери. Помнила, что прикладывала к сосцам не родное чадо, что родное в сырой земле давно упокоилось, в черной Нави с навьими детьми хороводы водит. Дубравка давно это знала. Своя, а чужая, оттого и пряталась то на верхушке старой липы, то на сеновале, а порой думала вообще из селения уйти. Только куда она пойдет? В перунову бывшую рощу плакать на маминой могилке? «Ой земля ты черная, ой могила темная, предо мною расступись, матушка, ко мне явись». А если и вправду явится демоном костяным, служанкой холодной Мораны?

Или к тарханам бежать? Говорили люди, что кожей она смугла и волосом черна, как проклятые степняки, невесть от кого ее мать-то прижила. А от родимой одна память – оберег на шее.

На цепочке тонкой, легкий, вроде из серебра, а вроде и нет. Серебреник княжий, Ходько Влас, так и не сумел определить, что за металл – может, и небесное железо. Оберег тот был не простой, не солнечное колесо або лунница, а в форме цветка. Только какого? Не луговой, не лесной, колокольчик али ромашка, незнамый в этих краях. Инок Диодор, учитель княжичев, поглядел-поглядел да и сказал: «Роза это, гюлистанский цвет. В Бизантиуме тоже розы водятся, но кованые, а не из нитей плетеные». Откуда у мамки роза из Гюлистана? Не узнать теперь.

– На, бестолковая, делом займись, – прошипела стряпуха и ткнула чуть не в нос приемной дочери забитую птицу. – Ощипи утку, да чтобы не пропало ни перышка, ни пушинки. Будет пуховой матрас для княжича с молодой княгиней.

И ухмыльнулась так, что вот бы и врезать. Дубравка сжала кулаки, глянула в мертвый утиный глаз – и не стала, конечно. Пошла на крыльцо ощипывать, чтобы в харю стряпухину противную не смотреть и ненароком не плюнуть.

Весь двор был заставлен подводами. Еще бы, княжья помолвка – не барсук чихнул. Странно только, что сам старый полесский князь Верегут не явился. Захворал, может? Зато сколько добра за невестой прислал, три дня и три ночи разгружать. Права Богуслава, хоть и зла, а права – куда Дубравке до княжеского сына? Приблуда нищая, вот она кто, не лучше беглых берендеев. Хуже, те хоть лицом и волосом светлы, княжичу родня. И никому нет дела до того, что любит Мирослава какая-то там чернавка, с малых лет любит. Так бы к сердцу и прижала, от любой беды оберегла братца молочного. Да как убережешь?

Столы в большой гриднице были расставлены покоем. За верхним столом – князь Стояр в кресле резном, одесную от него княжич, ошую на простой лавке – воевода Добромысл. На князе кафтан из бизантийского аксамита, соболем подбитый, широкий кожаный пояс, кудри темные спадают на лоб из-под горлатой шапки. Мирослава облачили в красную рубаху, в богатые парчовые порты, на голове – тафья, в глазах тоска. По правую руку стол с боярами да наилучшими из гридней, по левую – женский стол, там невеста с боярынями своими, свахами да дру́жками. У порога скучали скоморохи, гусляры и плясцы, ждали своего часа и жадно пялились на угощение.

Стол роскошный ломился от яств. Тут тебе и хлебы, и поросята жареные, и всякая дичина, и утки, и куры, и лебеди, рыба речная, в корчагах ставленный мед, а вино редкое, бизантийское, – в глиняных горшках, по прозванию амфоры. Ключник носатый, Ерофим, управлял чашником, да десятком отроков, да поварятами, что из кухни таскали блюда, чтобы стол не опустевал, чтобы всем были вино и мед налиты. В стенных кольцах горели пучки лучин, на столах – восковые свечи. Светло, как днем, блики скачут по доспехам, мечам и щитам, что на стенах развешены.

Всего этого Мирослав, считай, и не видел. Не ел, не пил, в кубок пустой пялился. Единственное утешение – не свадьба это. Не свадебный пока пир, лишь помолвка. Свадьбу по обычаю справят, после Радогощи, а пока – только колечко невесте на палец надеть, милой своей назвать. Милой. Вон расселась вежа, надо всеми за своим столом возвышается. На голове все тот же венец двухпудовый жемчужный, а выю не гнет. Тоже ничего не ест, не пьет, лицо густым покрывалом завешено, но чуял княжич – Бетула из-под покрывала на него так и зыркает. Дру́жки ее, родня и свойственницы, тоже отчего-то казались невеселыми. Будто не под венец кровиночку свою провожали, а в ледяной омут.

Значило ли это, гадал Мирослав, что княжна полесская сама такому браку не рада? А если поговорить с ней, уломать – вдруг откажется? Она-то жениха на три года постарше, может, есть у нее уже друг сердечный? А почему бы и нет, из вильнических князей? Те галантные, в железных доспехах, девкам руки, говорят, целуют и на колени перед ними так и норовят пасть, и на бизантийский манер сражаются за сердце дамы своей на турнирах. А мы тут попроще, поплоше, нам что – лаптем щи из жбана хлебать, хлебной корочкой заедать. Может, не пойдет за него?

– Чего нос повесил? – шепнули в левое ухо.

Скосил глаз, и точно – там Дубравка стоит с ковшом, как бы мед ему в кубок подливает. Опять парнем вырядилась, непутевая, смешалась с поварятами да отроками. Косы под шапку убрала, мальчишка и мальчишка.

– Али невеста не люба?

Смеется, потешается. Шугануть бы ее как следует, да князь-отец заметит. И так отец суровый думает, что между ними приязнь, и отнюдь не братская и не сестринская. Шикнул было, да все заглушили заздравные речи. Поднял чашу свою воевода Добромысл, бороду вперед выставил и как гаркнет:

– Пью за княжича и его суженую! Пусть живут в любви и согласии, как голубь с голубкой. Пусть дом их будет полной чашей, как чаша сия, а дети крепкими растут и здоровыми! Пусть крепок будет союз их, как сталь, и светел, как кольцо из чистого золота!

Гости загомонили, а княжич похолодел – то было знаком. Как тостования поутихли, воздвигся со своего места сам князь Стояр, руку поднял. На ладони его поблескивало кольцо золотое с червленым яхонтом, на устах – улыбка, а в глазах холод лютый.

– Сын мой! – возгласил он, глядя сверху вниз на юного княжича. – Ныне день великий – день твоего сговора. Ты избрал себе суженую, и мы, старики, благословили сей союз.

Гости снова загомонили, однако князь вскинул длань – не окончил, мол, речь.

– Но слова и рукобитье, – продолжил он, – надо скрепить знаком верным. Как это кольцо не имеет начала и конца, так и любовь ваша да не знает края. Возьми же сей сговорной перстень и надень на десницу своей невесты. Пусть будет он ей залогом твоей верности и нашим княжеским словом, что отныне она – твоя суженая и будущая княгиня. А вы, гости честные, будьте свидетелями сему!

В наступившей тишине Мирослав услышал, как льется тонкой струей из братины мед на пол, и не надо было оборачиваться, чтобы понять, – братина та у Дубравки в руках. Вот неуклюжая! Девка, однако, быстро спохватилась, отступила за спины служек-отроков. Княжич встал медленно, словно выдирался из цепких пальцев зимы, а на шее – ярмо тяжкое. Неохотно принял кольцо из отцовской руки и пошел под общими взглядами к невестиному столу. Та, вежа немыслимая, уже воздвиглась ему навстречу, протянула десницу в широком рукаве, отставила палец безымянный. Верно, на шуйцу наденет после свадьбы, когда десница обручальным кольцом украсится. Таков их, древочарский, обычай.

«Откуда она знает? – подумал княжич, передвигая ноги деревянные. – Мамки, что ли, наплели, или Добромысл наш порядок поведал?»

Он смотрел на пальцы княжны полесской Бетулы, смотрел и не понимал, что не так. Худые пальцы, смуглые какие-то, и рука будто вовсе не женская, и тут его пробрало – ногти то, длинные, прямо не ногти, а когти, золотой краской измазаны! Вовеки такого не было, чтобы мужики али бабы словенские ногти себе краской размалевывали, зато у другого племени это было очень в ходу. У проклятых тарханов!

Княжич встал как вкопанный, так и замер с кольцом в руке. А по гриднице разнесся тихий смех.

– Что же ты замер, женишок? Не хочешь своей суженой колечко на палец надеть? Может, не дорос еще?

Мирослав как стоял, так и продолжил стоять, дурак-дураком. Он слышал крики и лязг мечей, доносившиеся из-за дверей гридницы. Видел, как двери распахнулись, и в палаты вломились темнокожие люди в халатах, в стеганых и пластинчатых доспехах, в шеломах, с кривыми саблями и луками. Засвистели стрелы. Княжеские гридни, не успев и взяться за оружие, попадали, где сидели, некоторые так и не выпустив из рук пиршественных чаш. Кровь смешалась с заморским вином. Время словно замерло, как замер сам княжич.

Вот Добромысл вскакивает с лавки своей, и в руках у него почему-то сабля, и сабля эта острием прижимается к горлу князя. Вот верные сподручники его, Жар да Борислав, срывают со стены мечи и бьют ими княжеских дружинников. Дру́жки невесты разбегаются, прячутся под столы, но без криков, без суеты, словно так и было сговорено. А сама невеста сбрасывает плат и епанчу свою, а под епанчой не сорочка и не понева, серебром шитая, а легкий пластинчатый доспех поверх черной ткани халата. Лицо невесты – не невесты темное, тонкое, острое, на лбу и по щекам до подбородка узоры черные с золотом, прямо на коже набитые, вьются. Брови насмешливо вскинуты, под ними глаза раскосые, длинные, нечеловеческие, и горят чистым золотом. Не бывает у людей таких глаз, словно все драгоценные перстни мира сплавили в одном котле. Смоляные волосы собраны на макушке в высокий хвост, на прихотливо изогнутых губах усмешка.

– Что, женишок, не по нраву пришлась тебе невеста? Вот и мне твоя Велеслава не очень глянулась, да что поделать…

В голосе его слышались шелест песка и пение тетивы, чужой голос, слова вроде все понятные, а все равно – чуждые.

– На колени! – заорал между тем воевода Добромысл, продолжая грозить своему князю тарханской саблей. – На колени перед владыкой мира, повелителем всех, рожденных на земле и под землей, покорителем Царства Цинь и Гюлистана, избранным Эрлика-Губителя, великим царевичем Барласом!

– Как ты можешь, изменник, – прохрипел князь Стояр.

По горлу его уже струйка крови текла – порезала тарханская сталь кожу на шее.

– Народ свой предал, князя предал своего. Сам на колени, мразь!

Доброслав ухмыльнулся, широко, так что густая борода на две стороны разъехалась.

– А кто тебя сюда звал, князь? Ты беду на нас накликал. Ты приютил нечестивого Берендея, привел его в Беловодье. Что же мне, ждать, пока тумены доблестного Барласа реку перейдут и всех людей моих, как овец, перережут, а город пожгут? Не я, а ты предал народ наш, Стояр! Не я, а ты приволок сюда колдуна, что дочку свою в нежить превратил и науськал на царевича, да славится его имя от первого до последнего моря!

– А полесичи? – тихо проговорил Стояр.

– Полесичи, – ответил ему тарханский нойон, что так долго прикидывался невестой, – оказались умнее тебя, как и твой воевода. Бетула уже два месяца как украсила мой цветник. Видишь, и одеждой своей поделилась для моего представления. Она куда горячей и сговорчивей вашей демоницы, хоть и та меня изрядно повеселила. Что касается Верегута, он снабдил меня сундуками и повозками, чтобы провезти в твой дворец моих воинов. Сдавайся, кнез. Хотя можешь и не сдаваться, мне все равно…

Мирослав, все еще недвижный, аки столп, не успел ничего понять, а царевич Барлас уже схватил его за руку, перебросил через стол, прижал спиной к себе и приставил к горлу кривой нож. Так и стояли теперь отец и сын, друг напротив друга, и у обоих шеи обжигала холодная сталь.

– Мой отец, владыка душ хан Эрлик, отчего-то любит, когда во славу его льется горячая человеческая кровь. Я не разделяю его пристрастий, мне достаточно крови быка или коня, но кто я такой, чтобы обсуждать вкусы Эрлик-хана? – улыбнулся царевич. – Потому вы оба будете принесены ему в жертву этой ночью. А ты, басхаг Добромысл, получишь во владение их улус, когда твои воины приведут ко мне беглого раба Берендея.

Мирослав знал, что должен посмотреть в глаза отцу, но не его он выглядывал в сгрудившейся у противоположных дверей гридницы толпе. Там степняки тарханского нойона поставили на колени отроков, поварят и прочую челядь, отделив их от гридней и кметей. Верно, затем, чтобы оставить в живых, ведь прислужники нужны не только древочарскому князю. И там, среди светлых голов да бледных лиц, горели неистовым огнем черные глаза Дубравки. Как бы девка чего не учудила… Как бы, ведь она может, нет уж, пускай живет, пусть хоть она живет…

За красными дверьми, за которыми уже давно стихли крики и лишь слабо тянуло кровью, требухой и дымом, раздались шаги. Нет. Не шаги. Скрежет. Словно костью или гвоздем железным вели по камню, резкий отвратный звук.

Тарханы заоглядывались, а Мирослав почувствовал, как напряглась рука Барласа у его шеи, как сжались пальцы на рукояти ножа. Царевич тихо зашипел, словно кот речной али ласка, увидевшая змею. За дверьми коротко крикнули на чужом языке, крикнули и забулькали, захрипели рваным горлом. Послышался чавкающий непонятный звук, потом как будто об пол грянулось несколько тел.

А затем в гридницу вступила ОНА.

* * *

На первый взгляд – худенькая девица с длинными русыми волосами, почему-то в косы не заплетенными. На первый взгляд… Дубравка сморгнула. Нет, не могло этого быть. Этого. Всего. Быть. Не могло.

Не мог ее княжич вот так, одним днем, стать не ее, а верзилы Бетулы.

Не мог Стояр продать сына за мягкую рухлядь, за красивые кольца, да хоть и за уговор стоять вместе против тарханов.

Не могла невеста Бетула обернуться этим… черным с золотом… как подземный змей Волос.

Не мог верный Добромысл предать князя.

Не могли за мгновение ока полечь могучие гридни.

Не мог змей подземный ухватить ее Мирослава и приставить к тонкой вые его нож.

А пуще всего – не могла она, Дубравка, на это смотреть, не могла пасть на колени от удара степняка и глупо пялиться, как ее милому режут горло, как сулят ему смерть во славу Черного Эрлика.

Нет, должно быть, все случилось не так.

Отринул княжич обручальный перстень.

Смилостивился строгий Стояр, не стал сына неволить.

А если и стал, Бетула кольца не приняла.

А если и приняла, оказалась просто княжной полесской, а не этим, страшным, со взглядом золотым.

А если и был страшный, то схватил Добромысл верный меч, бояре его, Жар да Борислав, тоже за мечи схватились, встала вся княжья дружина да посекла лютых ворогов, так что мясо их три дня и три ночи вороны клевали.

А если и нет, то ринулась она, Дубравка, сорвала со стены светлый клинок, и предателя Добромысла поперек спины – хрясь – и надвое развалила, пусть княжий терем черным делом не поганит.

Но нет.

Вместо этого в гридницу вошла ОНА.

На первый взгляд – худенькая девица с длинными русыми волосами.

В рубахе простой льняной.

На первый взгляд.

Только рукава и перед и подол рубахи отчего-то в крови.

Кровь на пол – кап, кап.

А из рукавов высовываются руки княжны берендеевой, Велеславы.

Почти по полу волочатся.

Потому что не руки то, а лапы длинные, тощие, бледные, костяные.

И вместо пальцев – когти изогнутые, в кровище.

Когти по полу скребут, оставляют царапины долгие, как борозды от сохи во поле по весне.

Скрип-скрип под ногами ее добрые дубовые доски, словно не девка тощая идет по ним, а медведь пробирается, бер, хозяин лесной.

Скрипи-скрипи нога липовая.

– Гляжу, свадьба тут у вас, – говорит княжна Велеслава и главу на шее тонкой поворачивает, только не может человек так шею вывернуть.

И глазищи у нее черные, как подмирная тьма.

Глядит она черными глазищами своими прямо на царевича тарханов, а получается, что и на княжича, которого царевич за горло держит.

– Веселье. А ведь жених-то чужой.

Нечисть распахивает рот и то ли хрипит, то ли давится, то ли смеется.

Земля сыплется у нее из пасти от этого смеха, сырая земля.

– Оба жениха чужие, оба мои. Заберу. Обоих. Мои. Мое. Заберу.

По доскам дубовым иней ползет серебром, лютый холод, так что тела гридней на полу мигом покрываются изморозью.

Дубравку изнутри бьет дрожь, но так застыла она, что и пальцем не пошевелить, рукой не двинуть, ни моргнуть, ни охнуть. Дыхание вырывается изо рта облачками пара, да не только у нее – у всех, и у древочаров, и у полесичей, и у степняков.

Костяная демоница клешни свои вытягивает, когти-пальцы растопырив.

– Ааааа, – стонет Дубравка и сама не замечает, как стонет.

Силится, сжимает в руке матушкин оберег. Острые грани цветка впиваются в ладонь, чуток приходит Дубравка в себя. И видит, как демоница подбирается и прыгает, вытянув костяные лапищи, прямо на Барласа… прямо на Мирослава.

– Нет! – вопит Дубравка, вскакивает с колен, срывает с шеи материнский оберег и выставляет перед собой. – Не дам, нет!

Из оберега рвется свет, золотой, разящий, ярче ярилина пламени, ярче перуновых стрел.

И все, и ничего больше нет, кроме этого разящего света.

Очнулась Дубравка в яме. В том самом порубе с бревенчатым накатом, где держали наилютейших татей, душегубов да насильников. Было тут темно, сыро и зябко даже в жарком серпене. Пол земляной, да еще и руки за спиной спутаны. Над головой лучи ярилины били сквозь деревянную решетку. Все тело болело – видать, от тычков, что ей тарханы поганые навесили. Или нет? Ничего она не помнила, кроме золотого жгучего света.

– Эй, – крикнула девица. – Эй, кто-нибудь!

Кричала, кричала, чуть не охрипла. И мысли все это время грызли тревожные. Что с Мирославом? Что с князем? Неужто пожрала лю́бого костяная демоница? Или, того хуже, как сулил проклятый царевич Барлас, принесли его с отцом в жертву ненасытному Эрлику, богу тарханского Подмирья? Сколько времени прошло с злосчастного пира: день, ночь, два дни? В глотке саднило, пить хотелось ужасно.

– Эй, дайте хотя бы воды!

Когда показалось, что бок примерз к земле сырой, а руки совсем уже онемели и даже не ворочались, решетка поднялась. Сунулся в яму кто-то темный, в плечах широкий, с бородой – видать, не степняк. Из дружинников Добромысла, трусов и предателей?

Сощурилась против света. Так и есть. Гридень ближний Добромыслов, по прозвищу Серьга. Он серьгу большую серебряную в левом ухе носил, оттого, видать, так и прозвали.

– Полно орать! – вызверился. – Хочешь воды? Будет тебе вода.

Сначала Дубравка не поняла, а потом, как опрокинул на нее душегуб полную бадью воды колодезной, ой как поняла.

– Охолони. Вытащу тебя сейчас из ямы, брыкаться не думай. Царевич желает с тобой, козой недоенной, разговаривать.

Она и не брыкалась. Только плюнула в рожу Серьги, заметным шрамом поперек щеки украшенную, за что получила еще два не то три пинка. Сильно, однако, не бил. Проволок через двор, мимо стражей тарханских, что стояли у красных дверей. Дубравка оглядеться хотела, да свет бил в глаза больно. Ясно, что день, что в кучу на дворе тела свалены, и мужские, и несколько бабьих, раздетые все донага и обезображенные. Терем вроде не пожжен, но никого, кроме тарханов и извергов добромысловых, нет кругом. Ни курей, ни гусей, ни прочей птицы, что обычно перед поварней зерно клевала – всех, видать, поели.

Втолкнул ее Серьга в двери гридницы, на пол швырнул и сам на колени бухнулся. Червь позорный.

Дубравка осторожно голову подняла. Столы убрали. Богуслава – вот те раз, жива, карга зловредная – ползала по полу с еще несколькими дворовыми девками, кровь тряпками оттирали. А на княжьем престоле, на резном дубовом кресле, восседал – ну кто бы вы подумали?

Доспеха на нем нынче не было. Была легкая, широкая да долгая рубаха, золотой нитью расшитая, богатый пояс схватывал тонкий, не по-мужски, не по-воински, стан. На ногах шальвары широкие, какие, говаривали, девки срамные бизантийские таскают в их поганых термах. Тьфу и тьфу, плюнуть противно. Чоботы богатые, сафьяновые, в каких полесской невесте на свадьбе выплясывать бы пристало. Только золотые глаза с полуопущенными веками девичьими отнюдь не казались.

– Ну приветствую тебя, воительница, – протянул он все так же нашим – не нашим говором, будто степная трава шелестнула.

В правой руке у царевича был кубок, и туда бы Дубравка тоже с радостью плюнула. Левая, долгопалая, с золотыми ногтями, срам да и только, покоилась на золоченом подручнике кресла.

– Видно, я должен быть тебе благодарен за спасение от костяной ведьмы – хотя с ней бы я и сам управился. Думаю, не меня ты, красавица, спасала.

Дубравка сжала зубы. Руки ей так и не развязали, веревка натерла запястья. Да и что говорить? Спрашивать, где княжич, где князь, что случилось вечор в большой гриднице? Не ответит.

Царевич Барлас подался вперед, как будто вглядываясь в пленницу. Махнул рукой, и Серьга, кланяясь, усочился за дверь. Все чернавки во главе с Богуславой, курицей слепородой, тоже покинули палату.

– Скажи мне лучше, – проговорил тарханский нойон, – где ты эту вещицу взяла?

Только тут Дубравка заметила, что лежит у царевича под левой рукой. Цепочка тонкая, серебром отблескивающая. Родной матушкин оберег! Рванулась вперед, на колени перекатилась, попробовала встать – да куда там, не держали ноги. Обратно набок повалилась.

– Больно ты быстра, – раздумчиво протянул царевич. – Итак. Откуда у тебя гюлистанский амулет?

Отроковица вздрогнула, закусила губу. Гюлистанский? Ну да, вроде Диодор что-то такое сказывал.

– Ты, конечно, на здешних бледных мышей не очень похожа, – продолжал Барлас. – Смуглая, черноволосая… только это не просто древняя вещица из Гюлистана, а боевой амулет пери, дочерей царя джиннов… а пери ты быть никак не можешь.

– Чего это не могу? – вскинула голову пленница.

Шапки ее давно лишили, черные косицы рассыпались по плечам. Чтобы насолить Богуславе зловредной, заплетала их Дубравка не по-здешнему, а так, как видела на молодой княжьей наложнице с юга, Ясмине – не одна, не две косищи, а много-много мелких.