Текст книги "Признания Мегрэ"
![](/books_files/covers/thumbs_240/priznaniya-megre-15784.jpg)
Автор книги: Жорж Сименон
Жанр: Классические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Глава 2
Горшки с геранью на улице Коленкур
– Боже мой! – вскричала вдруг Алиса. – Ведь я совсем забыла про ликеры к десерту.
Когда Алиса еще не была замужем, она, наверное, скучала на этих обедах. Супруги Мегрэ не видели ее в первые месяцы после свадьбы, разве только раза два, когда ей хотелось показаться в роли замужней женщины, словом, на равной ноге с матерью.
Но с тех пор, как она ждала ребенка, Алиса часто приходила на набережную Вольтера, охотно играла роль хозяйки дома, и вдруг оказалось, что она даже больше, чем мать, придает значение хозяйственным мелочам.
Ее муж, недавно получивший диплом ветеринара, вскочил со стула, заставил жену снова сесть, а затем пошел в столовую за арманьяком для мужчин и голландским ликером для женщин. Такого ликера можно было отведать только у Пардонов.
Как в большинстве приемных у врачей, в гостиной было темновато, обивка мебели выцвела и обтрепалась. На Мегрэ и Пардона, сидевших напротив открытого окна, падал резкий свет с бульвара, где листва на деревьях начала слегка дрожать. Быть может, собирался ливень?
– Арманьяку, комиссар?
Мегрэ рассеянно улыбнулся молодому человеку. Сидя в гостиной на улице Вольтера, комиссар мысленно все еще видел себя в своем залитом солнцем кабинете, в тот знаменательный вторник, когда он допрашивал Жоссе. Сейчас он казался более грузным, чем за обедом, таким же грузным и озабоченным, как доктор. Пардон и Мегрэ всегда понимали друг друга с полуслова, хотя познакомились не так давно, когда у каждого за плечами была уже долгая жизнь. Но с первого дня они почувствовали взаимное доверие и прониклись взаимным уважением.
Возможно, это происходило от свойственной им обоим честности не только по отношению к другим, но и к самим себе? Их дружба была искренней, они никогда не хитрили и называли вещи своими именами.
И если в этот вечер Мегрэ вдруг заговорил, то не столько для того, чтобы отвлечь своего друга от тягостных мыслей, сколько потому, что телефонный звонок разбудил в нем те же чувства, которые волновали доктора.
Дело здесь было не в комплексе виновности, да, впрочем, Мегрэ терпеть не мог этого выражения. Не было здесь и угрызений совести. И тот и другой, просто в силу избранных ими самими профессий, часто вынуждены были принимать решение, от которого зависела судьба другого человека, а у Пардона даже решался вопрос жизни или смерти.
Ничего романтического в их настроении не было. Не было также ни подавленности, ни возмущения. Только какая-то меланхолическая задумчивость.
Молодой Брюар не решался подсесть к ним. Мужу Алисы интересно было послушать, о чем они говорили вполголоса, но, понимая, что он еще слишком молод, зять Пардонов снова уселся возле женщин.
– Нас было трое в кабинете, – рассказывал Мегрэ. – Юный Лапуэнт стенографировал допрос, по временам поглядывая на меня, Адриен Жоссе то вставал, то снова усаживался на стул, а я большую часть времени стоял, повернувшись спиной к открытому окну.
Я понимал, как измучен Жоссе. Он провел бессонную ночь. Накануне вечером он много выпил, потом среди ночи добавил еще. Я чувствовал, что на него словно накатывались волны усталости, что порой у него начинается настоящее головокружение. В какие-то мгновения взгляд его мутных глаз устремлялся в одну точку, и он, словно чувствуя, что погружается в оцепенение, силился вновь всплыть на поверхность.
Может показаться жестоким, что я тем не менее довел до конца этот допрос, который продолжался свыше трех часов.
Однако я настаивал на этом столько же из чувства долга, сколько желая добра Жоссе. С одной стороны, я должен был использовать всякую возможность, чтобы добиться от него признания. С другой стороны, при таком нервном напряжении его мог успокоить только укол или снотворное.
Он испытывал непреодолимое желание говорить, говорить тут же, не откладывая, и если бы я отправил его в камеру предварительного заключения, он и там, без сомнения, продолжал бы разговаривать сам с собой.
Из коридора доносились голоса и смех дожидавшихся репортеров.
В этот час обычно выходят дневные газеты, и я не сомневался, что в них появится сообщение об убийстве в Отейе и первые страницы запестрят снимками Адриена Жоссе, сделанными утром на улице Лопер.
С минуты на минуту мог позвонить судебный следователь Комелио, которому всегда не терпится вынести решение по порученному ему делу. – «Жоссе у вас?» – «Да.» – «Он сознается?» – Человек смотрел на меня, догадываясь, что речь идет о нем. – «Я как раз этим усиленно занимаюсь», – ответил я, не уточняя. – «Он отрицает?» – «Не знаю». – «Объясните ему, что в его же интересах». – «Попытаюсь».
Комелио не злой человек. Его как-то назвали моим личным врагом потому, что у нас с ним иногда бывали стычки. Но, в сущности, он тут не виноват. Виной всему его представление о своих служебных обязанностях и своем долге. Комелио считает, что, получая жалованье за то, что он защищает общество, он должен быть неумолим в любом случае, если что-либо угрожает нарушению установленного порядка. Не думаю, чтобы его когда-нибудь терзали сомнения. Он невозмутимо разделяет всех людей на хороших и плохих и не способен даже представить себе, что есть и такие, которые находятся где-то, между этими двумя лагерями. Если бы я признался ему, что до сих пор не пришел к какому-либо определенному мнению, он бы мне не поверил или обвинил бы меня в том, что я отношусь спустя рукава к возложенным на меня обязанностям.
Тем не менее через час, даже через два часа после начала допроса я был не способен ответить на вопрос, который время от времени задавал мне Жоссе, глядя на меня умоляющими глазами:
«Скажите, вы мне верите?»
Еще вчера я его совсем не знал, даже ничего о нем не слышал. Если его имя было мне смутно знакомо, то только потому, что я покупал лекарства, на которых значились имена Жоссе и Вирьё.
Любопытно, что мне никогда не приходилось бывать на улице Лопер, которую я, к некоторому своему удивлению, обнаружил только сегодня утром. В квартале, расположенном вокруг Отейской церкви, преступления случаются редко. А улица Лопер, которая никуда не ведет, вернее, даже не улица, а дорога, окаймленная двумя десятками частных домов, скорее могла бы сойти за провинциальный бульвар. Находишься в двух шагах от улицы Шардон-Лагаш, а чувствуешь себя совсем вдали от парижского шума. Названия соседних улиц не напоминают о великих людях республики, а названы в честь писателей: улица Буало, Теофила Готье, Леконт де Лиля… Мне захотелось вернуться в этот дом, не похожий на остальные дома на этой улице – здание неправильной формы, почти целиком из стекла, построенное в эпоху конструктивизма в двадцатые годы. Все в доме было для меня чужим: и отделка, и окраска, и мебель, и расположение комнат, и мне трудно было представить себе, какой образ жизни вели его обитатели.
А все-таки человек, сидевший предо мной, преодолевая усталость и желание выпить еще, спрашивал меня:
«Скажите, вы мне верите?»
И в его взгляде сквозило тоскливое ожидание и покорность. Инспектор в комиссариате Отейя ему не поверил и, видимо, не очень-то с ним церемонился.
Тем временем репортеры подняли в коридоре такой шум, что мне пришлось открыть дверь, чтобы их урезонить.
Жоссе во второй или в третий раз отказывался от предложенных ему бутербродов. Видимо, чувствуя, что с минуты на минуту его могут оставить силы, он торопился любой ценой выговориться до конца.
И, наверное, не только потому, что перед ним сидел комиссар Уголовной полиции, от которого, возможно, зависела его судьба.
Просто он испытывал необходимость убедить в своей правоте, убедить безразлично кого, любого человека.
– Вы были счастливы с женой?
Что бы мог ответить на этот вопрос сам Мегрэ или доктор Пардон? Жоссе колебался.
– Мне кажется, что какое-то время мы были очень счастливы… Особенно, когда оставались одни… Особенно ночью… Вы понимаете, что я хочу сказать?.. И если бы мы могли чаще оставаться вдвоем…
Ему так хотелось быть точным!
– Не знаю, знакома ли вам эта среда… Я совсем не знал ее до тех пор, пока сам к ней не приобщился… А Кристина вращалась в ней с самого детства… Жить без нее не могла… У нее было много друзей… Она создавала себе кучу обязательств… Стоило ей на минуту остаться одной, она сразу снимала телефонную трубку… Все время устраивались какие-то завтраки, коктейли, обеды, надо было ходить на генеральные репетиции и на ужины в кабаре… Сотни людей мы называли по имени и всегда встречались с ними в одних и тех же местах… Она меня раньше любила, я в этом уверен… Уверен также, что в известном смысле любила меня и до сих пор…
– А вы? – спросил Мегрэ.
– Я тоже. Этому трудно поверить. Даже друзья, которые знали нашу жизнь, будут утверждать обратное. И все-таки чувство, которое нас связывало, было, вероятно, сильнее того, что обычно называют любовью… Ведь в последнее время мы очень редко бывали близки…
– С каких пор?
– Вот уже несколько лет… Четыре или пять… Точнее сказать затрудняюсь… Я вряд ли смог бы даже сказать, как мы пришли к этому.
– Вы ссорились?
– И да и нет. Смотря как понимать это слово. Мы слишком хорошо знали друг друга. Больше никаких иллюзий быть не могло, тем более никаких уловок… Кончилось тем, что мы стали безжалостны…
– Безжалостны к чему?
– К мельчайшим недостаткам, к малейшим слабостям, которые свойственны всем. Первое время их не замечают, а если и обнаруживают, то стараются видеть в таком свете, что они кажутся даже привлекательными.
– Их превращают в достоинства?
– Допустим, один из супругов из-за них становится более человечным, более уязвимым, так, что хочется его защищать, окружить нежностью… Видите ли, основная причина в том, что я не был подготовлен к такому стилю жизни… Вам знакомо наше предприятие на улице Марсо? У нас есть еще лаборатории в Сен-Мандэ, и в Бельгии, и в Швейцарии… Это составляло и составляет до сих пор часть моей жизни, часть наиболее существенную… Вы сейчас спрашивали, был ли я счастлив… Я руководил предприятием, которое день ото дня становилось все более значительным, и это заполняло мою жизнь… И вот, в разгаре работы, неожиданно раздается звонок… Кристина назначает мне свидание…
– Вы чувствовали себя зависимым от Кристины из-за ее богатства?
– Пожалуй, нет. Правда, многие считали и считают, что я женился на деньгах.
– А это не так? Деньги здесь роли не играли?
– Клянусь вам, нет!
– Предприятие записано на имя вашей жены?
– К несчастью, нет. Ей принадлежала значительная часть состояния, но почти такая же была выделена мне шесть лет назад.
– По вашей просьбе?
– Нет, по инициативе Кристины. И заметьте, сделала она это вовсе не для того, чтобы вознаградить меня за труды… Просто, чтобы платить меньше налогов, не уступая акции посторонним… Увы! Я не могу это доказать, и теперь все обернется против меня… Равно как и тот факт, что Кристина составила завещание в мою пользу… Я его не читал… не видел… Я даже не знаю, где оно находится. Она сама мне сказала… Однажды вечером она была в мрачном настроении, подозревала, что у нее рак…
– Она была здорова?
Жоссе колебался. Казалось, он подбирал слова, стараясь точно передать их смысл.
– У нее не было ни рака, ни болезни сердца, ни одной из тех болезней, о которых каждую неделю пишут в газетах и на борьбу с которыми производят сбор денег на улицах… Но все же, мне кажется, она была очень больна… В последнее время она только несколько часов в день бывала в ясном уме, а иногда проводила по два или по три часа, запершись у себя в комнате…
– А вы спали порознь?
– Да… В течение многих лет у нас была общая спальня… А потом, поскольку мне приходилось вставать очень рано и она от этого просыпалась, я стал спать в соседней комнате.
– Она много пила?
– Если вы спросите об этом у ее друзей, а вы это, конечно, сделаете, они вам скажут, что пила она не больше, чем другие… Но ведь они видели ее только тогда, когда она была в «форме», понимаете?.. Они не знали, что перед тем, как выйти в свет на два или три часа, Кристина подолгу лежала в постели, а на следующее утро ей необходимо было либо опохмелиться, либо прибегнуть к медикаментам…
– А вы не пьете?
Жоссе пожал плечами, как бы давая понять, что достаточно взглянуть на него, чтобы получить ответ.
– Во всяком случае переношу меньше, чем она, и это не так болезненно. Иначе наши лаборатории давно бы прекратили свое существование. Но зато, когда мне случается напиться; то те же друзья могут сказать, что из нас двоих больший алкоголик я. Это потому, что я бываю грубым… Если вы сами этого не испытали, вам трудно понять.
– Попытаюсь! – вздохнул Мегрэ.
И тут же, глядя на него в упор, спросил:
– У вас есть любовница?
– Ну вот! Этот же вопрос мне задали сегодня утром, а когда я ответил утвердительно, у инспектора был такой торжествующий вид, словно он, наконец, доискался до истины.
– С каких пор?
– Вот уже год.
– Значит, это произошло много спустя после того, как у вас изменились отношения с женой. Ведь вы сказали, что это случилось пять или шесть лет назад?
– Да. Моя связь началась намного позже. Раньше у меня, как и у всех, бывали интрижки, чаще всего довольно короткие.
– Ну, а теперь вы серьезно влюблены?
– Я не решаюсь назвать это чувство любовью. Ведь его нельзя сравнить с тем, которое было у меня к Кристине. Но как можно выразиться иначе?
– Кто она?
– Моя секретарша. Когда я ответил так же на вопрос инспектора, то стало ясно, что этого он и ждал и восхищен своей прозорливостью. Ведь в наше время это стало явлением настолько распространенным, что служит темой для шуток.
В бокалах больше не было пива. Прохожие, которые только сейчас ходили по мосту и набережным, теперь разбрелись по своим конторам и магазинам. Там снова началась работа.
– Ее зовут Аннет Дюше, ей двадцать лет. Отец ее – начальник отдела супрефектуры в Фонтенэ-ле-Конт. В настоящее время он в Париже, и я буду удивлен, если он не явится сюда, как только выйдут газеты.
– Чтобы обвинить вас?
– Возможно. Не знаю. Уж если произошло такое событие, если при таких неясных обстоятельствах убит человек, все становится очень сложным. Вы понимаете, что я хочу сказать? Теперь уже не может быть ничего естественного, очевидного или случайного. Каждый поступок, каждое слово приобретают тяжкий смысл. Уверяю вас, я в здравом уме… Бесспорно, понадобится время, пока я приведу в порядок свои мысли, но теперь мне бы очень хотелось, чтобы вы знали, я ничего не скрываю и сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам доискаться правды… Аннет уже полгода работала на авеню Марсо, а я и не замечал ее присутствия, потому что мсье Жюль, ведающий персоналом, поручил ей работу в экспедиции, это на другом этаже, и захожу я туда редко. Однажды, после обеденного перерыва, когда моя секретарша была больна, а мне нужно было срочно продиктовать важный доклад, мне прислали Аннет. Мы с ней проработали до одиннадцати часов вечера одни, в пустом здании. Считая себя виноватым в том, что из-за меня она осталась без ужина, я повел ее поужинать в один из ближайших ресторанов. Остальное и так понятно… Мне недавно перевалило за сорок, а ей только двадцать. Она напоминает мне молодых девушек, с которыми я дружил в Сэт и Мониелье… Я долго колебался… Сначала велел перевести ее в соседний кабинет, чтобы иметь возможность за ней понаблюдать… Навел справки… Мне сказали, что она скромная девушка, что раньше жила у тетки на улице Ламарк, а потом, поссорившись с ней, сняла маленькую квартирку на улице Коленкур…
Это покажется вам смешным, но я все-таки пошел прогуляться по улице Коленкур, нашел ее окно на пятом этаже и увидел на подоконниках горшки с геранью.
Больше трех месяцев я ничего не предпринимал. Потом, когда мы организовали филиал в Брюсселе, я отослал туда свою секретаршу, а на ее место взял Аннет.
– Ваша жена была в курсе дела?
– Я от нее ничего не скрывал. И она от меня тоже.
– У нее были любовники?
– Если я отвечу на этот вопрос утвердительно, может сложиться впечатление, что я хочу нарочно очернить ее… Умирая, люди остаются в нашем сознании безгрешными…
– Как она реагировала?
– Кристина? Сначала вовсе не реагировала. Только смотрела на меня с какой-то жалостью. «Бедный Адриен, вот и ты попался». Она спрашивала меня, как поживает малютка, так она ее называла. «Еще не беременна? А что ты сделаешь, если это случится? Потребуешь развода?»
Мегрэ, нахмурив брови, пристально посмотрел на своего собеседника.
– А она беременна? – спросил он.
– Нет! Ведь это легко проверить…
– Она по-прежнему живет на улице Коленкур?
– В ее жизни ничего не изменилось. Я не обставлял ей квартиру, не покупал ни автомобиля, ни драгоценностей, ни мехов… На подоконнике, как и раньше, стоят горшки с геранью… В комнате, ореховый зеркальный шкаф, совсем как у моих родителей, а кухня по-прежнему служит столовой…
Губы Жоссе задрожали, в его словах послышался вызов.
– И у вас не было желания все это изменить? – спросил Мегрэ.
– Нет.
– Вы часто ночевали на улице Коленкур?
– Один или два раза в неделю.
– Могли бы вы как можно подробнее рассказать, как вы провели вчерашний день и ночь?
– С чего начать?
– С утра…
Мегрэ повернулся к Лапуэнту, видимо, для того, чтобы попросить его поточнее записать эти показания.
– Встал я, как обычно, в половине восьмого и вышел на террасу, чтобы сделать утреннюю зарядку.
– Значит, это происходило на улице Лопер?
– Да.
– Что вы делали накануне вечером?
– Ходили с Кристиной на премьеру спектакля «Свидетели» в театр Мадлен, а затем вместе поужинали в кабаре на площади Пигаль.
– Вы не ссорились?
– Нет. Назавтра мне предстоял трудный день. Наша фирма решила сменить упаковку многих лекарств, а оформление имеет огромное значение для сбыта.
– В котором часу вы легли спать?
– Около двух часов ночи…
– Ваша жена легла в это же время?
– Нет. Я оставил ее на Монмартре с друзьями, с которыми мы там встретились.
– Назовите их фамилии.
– Супруги Жублен, Гастон Жублен, адвокат. Они живут на улице Вашингтона.
– Вы знаете, когда ваша жена вернулась домой?
– Нет. Я сплю крепко.
– В тот вечер вы пили?
– Нет. Всего несколько бокалов шампанского. Я был абсолютно трезв и думал о завтрашних делах.
– Утром вы заходили в комнату жены?
– Только приоткрыл дверь и увидел, что она спит.
– Вы ее не будили?
– Нет.
– Для чего же вы приоткрыли дверь?
– Чтобы удостовериться, что она вернулась.
– А бывало так, что она не возвращалась?
– Случалось.
– Она была одна?
– Насколько мне известно, Кристина никогда никого не приводила в дом.
– Сколько у вас слуг?
– В общем, для такого дома, как наш, очень мало. Правда, у себя мы едим редко. Кухарка, мадам Сиран, вернее, даже не кухарка, а скорее то, что англичане называют экономкой, приходящая, живет со своим сыном в районе набережной Жавель, по другую сторону моста Мирабо. Сыну ее, должно быть, лет тридцать, он холостой, болезненный, работает в метро. С нами в доме живет только горничная, испанка, по имени Карлотта.
– Кто вам готовит завтрак?
– Карлотта. Мадам Сиран приходит, когда я собираюсь на работу.
– Вчера утром все в доме шло, как обычно?
– Да… Я пытаюсь припомнить… Ничего особенного… Я принял ванну, оделся, спустился вниз, чтобы позавтракать, а когда уже сел в машину, которая ночью всегда стоит у парадной двери, увидел мадам Сиран. Она поворачивала за угол, направляясь к нашему дому, с сумкой для провизии в руках… По дороге она всегда закупает продукты.
– У вас одна машина?
– Две… У меня двухместная, английской марки. Я обожаю спортивные автомобили… А у Кристины американская…
– Машина вашей жены тоже стояла возле дома?
– Да. Улица Лопер очень спокойная, народу на ней мало, и там удобно поставить машину.
– Вы поехали прямо на авеню Марсо?
Жоссе покраснел и едва заметно пожал плечами.
– Нет. И это тоже, конечно, обернется против меня. Я поехал за Аннет на улицу Коленкур.
– Вы заезжаете за ней каждое утро?
– Почти всегда. У меня машина с откидным верхом. Весною так приятно прокатиться утром по Парижу…
– Значит, вы вместе приезжали на работу?
– Довольно долгое время я высаживал Аннет у ближайшей станции метро. Но служащие видели нас вместе, и кончилось тем, что наша связь ни для кого уже не была секретом. Я предпочел вести честную игру и испытывал даже удовольствие от того, что ничего не скрывал, даже бросал вызов общественному мнению.
Видите ли, мне глубоко противны усмешки, перешептывания, понимающие взгляды.
Жоссе искал одобрения, но комиссар оставался невозмутимым. Этого требовала его должность.
Погода была чудесная, как и накануне. Такое же безмятежное весеннее утро. Маленькая спортивная машина, спускаясь с Монмартра, с трудом пробиралась сквозь поток автомобилей; проехала вдоль решетки парка Монсо, сверкающей золотыми остриями, пересекла площадь Терн, обогнула Триумфальную арку в тот час, когда толпа еще бодрых людей торопится на работу.
– Все утро у меня ушло на совещание с заведующими отделами, в частности, с заведующим отделом сбыта…
– В присутствии Аннет?
– У нее есть постоянное место в моем кабинете.
Мегрэ представил себе кабинет с огромными окнами, выходившими на нарядную улицу, где вдоль тротуаров выстраиваются роскошные машины.
– Вы обедали вместе с Аннет?
– Нет. Я пригласил в ресторан «Беркли» одного важного клиента, англичанина, только что приехавшего в Париж.
– Вы не знали, что делала в это время ваша жена?
– Вернувшись с обеда в половине третьего, я позвонил ей из своего кабинета.
– Она уже встала?
– Просыпалась. Она сказала, что собирается пойти за покупками, а потом поужинает с приятельницей.
– Она не назвала имя приятельницы?
– Кажется, нет. Иначе бы я запомнил… Она ужинает с приятельницами довольно часто, я не придавал этому значения. Вскоре мы продолжили прерванное в полдень заседание.
– Ну, а потом не произошло ничего необычного?
– Необычным не назовешь, но и это может иметь значение. Около четырех часов я послал одного из наших курьеров съездить на велосипеде на бульвар Мадлен и там купить закусок, лангуста, русского салата и фруктов… Я сказал ему, что если будут вишни, пусть купит две корзиночки… Он сложил все покупки мне в машину. В шесть часов все начальники отделов и большинство служащих закончили работу и разошлись по домам. В четверть седьмого ко мне зашел мсье Жюль – он дольше всех служит в нашей фирме – и спросил, нет ли у меня к нему каких-нибудь вопросов. Я ответил, что нет, и он тоже ушел.
– А ваш компаньон, мсье Вирьё?
– Тот удалился еще в пять. В нашем деле он так и остался дилетантом, хотя и занимается им долгие годы. Его роль сводится только к представительству. Он обычно приглашает на завтрак или на обед наших иностранных корреспондентов или солидных клиентов из провинции.
– Он тоже был на завтраке с англичанином?
– Да. Он бывает и на совещаниях…
– Значит, во всем здании остались только вы и ваша секретарша?
– Да, не считая швейцара. Так уже бывало не раз. Мы спустились вниз, и, когда сели в машину, мне вдруг захотелось выпить где-нибудь за городом… Погода стояла чудесная, а я всегда отдыхаю за рулем… Мы довольно быстро добрались до долины Шеврез и выпили по стаканчику в харчевне.
– Вам случалось ужинать с Аннет в ресторанах?
– Редко. Вначале я старался избегать этого. Пока наша связь держалась более или менее в секрете. Потом я полюбил наши пирушки в квартирке на улице Коленкур.
– С геранью на подоконниках?
Это замечание, видимо, оскорбило Жоссе.
– Вам это кажется смешным? – спросил он немного резко.
– Нет…
– Вы этого не понимаете?
– Кажется, понимаю.
– Даже лангуст в какой-то мере может помочь вам понять. Когда я был ребенком, в нашей семье покупали лангуста только по большим праздникам. То же самое было и у Аннет… Собираясь вместе пообедать на улице Коленкур, мы всегда старались выискивать блюда, о которых могли только мечтать в юности… К тому же я преподнес ей подходящий подарок: холодильник, который не очень-то вписывается в такую старомодную квартиру, зато позволяет нам всегда держать на холоде белое вино, а иногда и откупорить бутылочку шампанского… Вам все это не смешно?
Мегрэ жестом успокоил его. А Лапуэнт улыбнулся, будто это ему напомнило что-то происходившее недавно.
– На улицу Коленкур мы приехали около восьми. Тут я должен еще кое-что добавить. Консьержка, сначала относившаяся к Аннет по-матерински, после моего появления возненавидела ее, бормотала ей вслед бранные слова, а ко мне просто поворачивалась спиной… Когда в этот раз мы прошли мимо привратницкой, ее семья сидела за обедом, и могу поклясться, что эта женщина оглядела нас с ехидной улыбкой.
Меня это настолько поразило, что мне захотелось вернуться и спросить у нее, чем вызвано такое ликование.
Я этого не сделал, но все стало ясно через полчаса… Войдя в квартиру, я снял пиджак и, пока Аннет переодевалась, накрыл на стол… Не стану скрывать… Это тоже доставляет мне удовольствие… возвращает мне молодость… Аннет переговаривалась со мной из соседней комнаты, а я нет-нет да поглядывал на нее через приоткрытую дверь… Полагаю, что все это будет обсуждаться публично… Если не найдется кто-нибудь, кто мне поверит…
Жоссе от усталости закрыл глаза, а Мегрэ подошел к стенному шкафу, чтобы налить ему стакан воды, и тут же подумал, не дать ли ему немного коньяка, у него всегда была про запас бутылка.
Нет, видимо, это будет преждевременно и может вызвать искусственное возбуждение.
– Только мы сели за стол у открытого окна, как Аннет стала прислушиваться, а скоро и я услышал шаги на лестнице. Меня это нисколько не встревожило. Ведь дом шестиэтажный, и над нами было еще три квартиры. Почему она вдруг смутилась, поглядев на свой голубой атласный халатик? Шаги остановились на нашей площадке. В дверь не постучали, но мы услышали голос:
– Открывай! Я знаю, что ты дома.
Это был ее отец. За время нашего знакомства он еще ни разу не приезжал в Париж. Я никогда его не видел. По описанию Аннет, он был человеком невеселым, строгим и замкнутым. Овдовев много лет назад, он жил в полном одиночестве, отшельником, без всяких развлечений.
– Одну минутку, папа!..
Но переодеться она не успела, а я не догадался надеть пиджак. Аннет отворила дверь, а отец, переступив порог, сразу оглядел меня суровым взглядом из-под густых седых бровей.
– Твой хозяин? – спросил он у дочери.
– Да, мсье Жоссе.
Теперь взгляд его скользнул по столу, остановился на лангусте, выделявшемся на скатерти красным пятном, на бутылке рейнвейна.
– Значит, мне сказали правду, – пробормотал он, опускаясь на стул.
Не снимая шляпы, он стал рассматривать меня с ног до головы, с брезгливой гримасой.
– Наверное, вы держите здесь в шкафу пижаму и комнатные туфли?
Он не ошибся, и я покраснел. Если бы он заглянул в ванную, то увидел бы там бритву, кисточку для бритья, зубную щетку и зубной порошок.
Аннет сначала не смела поднять на отца глаза, потом стала за ним наблюдать и заметила, что он как-то тяжело дышит, словно запыхался, поднимаясь по лестнице, и странно покачивается.
– Папа, ты пьян? – воскликнула она.
До этого он никогда не пил. Очевидно, он уже днем побывал на улице Коленкур и успел поговорить с консьержкой. А может быть, даже она ему написала?
И вот, дожидаясь возвращения дочери, он устроился в маленьком баре напротив и оттуда увидел, как мы подъехали.
Напился он, безусловно, для храбрости. Это был пожилой человек с землистым цветом лица. Одежда висела на нем мешком. Видно, когда-то он был толстым, а может быть, и веселым…
– Значит, это правда, что…
Он поочередно оглядел нас, соображая, что бы сказать, чувствуя себя так же неловко, как и мы…
Наконец, повернувшись ко мне, он спросил одновременно угрожающе и смущенно:
– Что вы собираетесь делать дальше?..
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?