Текст книги "Демон ревности"
![](/books_files/covers/thumbs_240/demon-revnosti-229050.jpg)
Автор книги: Жюльетта Бенцони
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
И, наконец, Фьора подошла к Деметриосу:
– Ты был мне вместо отца и останешься им навсегда. Мне особенно тяжело расставаться с тобой. Скажи мне, умоляю тебя, что это только «до свидания» и что через некоторое время мы будем снова вместе.
Едва сдерживая слезы, он крепко обнял ее:
– Мои глаза потеряли зоркость, и Книга судеб все реже и реже открывает мне свои таинственные страницы, но в одном я уверен: эта разлука не будет долгой. А теперь уезжай скорей. Греческий философ никогда не должен терять самообладания, ни при каких обстоятельствах, иначе он – не философ…
И, развернувшись, он поспешил к старой башне, служившей ему обсерваторией, и заперся в ней.
Мортимер помог Фьоре поставить ногу в стремя и подсадил в седло. Такую же услугу он оказал и ее служанке Хатун, только обошелся с ней более вольно: просто поднял ее и легко посадил в седло, сопровождая свои действия широкой улыбкой, это заставило покраснеть молодую татарку, но рассмешило Фьору. Бесстрашный сержант, безусловно, заинтересовался этим нежным и хрупким созданием, прибывшим как бы с другой планеты. Он проверил подпругу, снова улыбнулся и только потом пошел седлать свою собственную лошадь. Ему было невдомек, что Фьора, наблюдая за этой сценой, прятала улыбку под густой вуалью.
Покинув Фьезоле, группа всадников спустилась спокойно в долину Мюгонь и выехала на дорогу, ведущую на Пизу и Ливорно. Погода стояла хорошая, а легкий ветерок, дующий с моря, не предвещал жары и духоты. Глядя прямо перед собой, Фьора ехала рядом с Мортимером. Чтобы не расстраиваться, она дала себе слово ни разу не оглянуться назад, как бы ей этого ни хотелось.
Когда наездники уже приближались к деревушке Барко, Фьора вздрогнула; колокола Флоренции все разом, как по команде, стали звонить. Этот звон Флоренции, той самой, которую папа хотел поставить на колени, мирно разливался в утреннем голубом небе. Хатун поравнялась с Фьорой и сказала:
– Это он говорит тебе «прощай».
– Может быть. Но тут еще и другое. Это не только прощание, это надежда, которую воспевают все колокола города. Сама Флоренция говорит нам, что будущее ей не страшно, что ничто не заставит склониться ее. Ну а теперь можно спокойно ехать дальше.
Взволнованная Фьора не заметила, как именно в этот момент за стволами оливковых деревьев прятался человек, наблюдавший за ними. Это был Лука Торнабуони.
Спустя два дня, когда в рыболовецком порту Ливорно на каравелле, которая собиралась отправиться в Марсель, поднимали паруса, Филипп де Коммин, прибывший в Рим, шагал по мраморным плитам зала Перроке, громко стуча каблуками. В глубине, притаившись, словно животное в засаде, сидел Сикст IV и смотрел на него, как удав, прищурив глаза. Рядом с французским послом, одетый в ярко-красную мантию, неслышно шагал кардинал-камергер Гильом Детутвилль. А перед ними шлепал церемониймейстер, как никогда похожий на испуганную мышь.
После торжественного протокольного представления папа, продолжавший хранить молчание с того самого момента, когда вошел посланник Людовика XI, что не предвещало ничего хорошего, посмотрел на спокойное лицо фламандца, голубые глаза которого внимательно изучали его.
Наконец, как бы из глубины своего тройного подбородка папа проворчал:
– Чего желает от нас король Франции?
Коммин вытащил из обшлага своего рукава письмо, скрепленное королевской печатью, приблизился на два шага и, преклонив колено, подал его римскому суверену. Но, видимо, Коммина не сочли достойным того, чтобы он лично смог передать послание, ибо Детутвилль взял его и протянул Сиксту IV.
– Откройте, брат наш, и прочтите! – повелел тот.
Развернув манускрипт, кардинал стал таким же красным, как и его сутана. Латинский язык короля Людовика был весьма красноречив, и это послание оправдывало все страхи кардинала. «А не сложит ли, действительно, посол здесь свою голову?» – подумал Детутвилль, прежде чем начал читать королевское послание.
«Пусть небо вразумит ваше святейшество, – писал король, – и вы не причините никому зла с тем, чтобы не навредить своей церкви. Я знаю, вашему святейшеству известно, что скандалы, предсказанные в Апокалипсисе, разразились сегодня в церкви и что их авторы не выживут, но узнают самый страшный конец в этом и другом мире. Пусть небо сделает так, чтобы вы были неповинны в столь гнусном деянии».
Прелат чуть было не задохнулся от этих последних слов. Но произнесены они были все же внятно. Разъяренный Сикст вскочил со своего трона и разразился громкими проклятиями:
– Нечестивец! Король еще узнает всю силу моего гнева! Так осмелиться оскорбить нас! Мы отлучим его от церкви…
Тогда вмешался Коммин:
– Мой король не сделал ничего такого, чтобы навлечь такой гнев вашего святейшества! В то время как турецкие корабли медленно направляются к берегам Адриатики, ваше святейшество вместо того, чтобы объединить Италию под своей августейшей рукой и выставлять против неверного сильную армию, думает только о разрушении Флоренции.
– Потому что Флоренция заслуживает этого, – воскликнул папа. – Осмелиться так грубо и высокомерно обращаться с архиепископом Пизы, взять в заложники нашего кардинала, легата Перузы…
– Монсеньор де Медичи не взял в заложники кардинала Риарио, а как раз наоборот – он дал ему пристанище в своем дворце, чтобы того не постигла судьба Сальвиати. Флоренция – набожный город и достойно блюдет веру. Но она не может простить того, что в разгар пасхальной мессы, в святой момент поднятия просфоры, убивают ее горожан. Королю Франции совсем не по душе инцидент в церкви Санта-Мария-дель-Фьоре. И он не один во Франции, кому это не понравилось.
– А что нам до него! – пренебрежительно отмахнулся Сикст.
– Правда? Тогда пусть ваше святейшество сначала поразмыслит. Если ваше святейшество будет упорствовать в своем желании разрушить Флоренцию или же силой передать ее своему племяннику, графу Джироламо Риарио, то Флоренция обратится за помощью к Франции. Пусть ваше святейшество изволит вспомнить, что у Франции есть три владения, которые она пока передала Неаполитанскому королевству, некогда захваченному Альфонсом Арагонским. Если король пожелает вспомнить об этом маленьком государстве и пожелает вновь завоевать его, Рим может оказаться в неприятном положении. И затем, ваше святейшество, призываю вас изучить состояние… ваших финансов.
– Наших финансов? Что это означает?
– А то, что мой король должен был уже издать указ, запрещающий людям церкви посещать Рим или же направлять туда деньги, пусть за это ему и придется заплатить крупный штраф.
– Что вы говорите?
– А что я могу сказать другого? Турецкая опасность реальна, она требует срочного принятия мер, и прежде чем предать меня анафеме, стоило бы рассмотреть ее очень трезво.
– Так же, как и опасность, исходящую от короля Франции? – цепкий взгляд Сикста IV впился в лицо де Коммина.
– Безусловно, потому что Людовик прежде всего король, а потом уже человек, отец или же кто-нибудь другой, и слава господня ему дороже своей собственной.
Полагая, что ему нечего больше добавить, посол снова преклонил колено и, как требовал этого этикет, запрещающий поворачиваться спиной к папе, стал отступать спиной к двери. Вместо того чтобы проводить его, кардинал Детутвилль занял место у трона, где только что стоял Филипп, словно не замечая сильного гнева, овладевшего папой.
– У вас есть еще что-нибудь добавить? – спросил Сикст IV.
– Действительно. И я прошу извинить меня, ведь ваше преосвященство слишком справедливо и слишком заботится о добре христиан. Поэтому я отниму у него время, проинформировав его о факте, возможно, и не очень значительном, но к которому я все же хотел бы привлечь его внимание.
– Какому?
– Речь идет о донне Фьоре Бельтрами, которую ваше святейшество соединило три месяца назад по всем церковным правилам с молодым Карло дель Пацци.
Лицо Сикста побагровело.
– Мы не любим говорить на эту тему, и вам, нашему брату во Христе, это известно. Эта женщина отплатила нам самой черной неблагодарностью за ту доброту, которой мы осыпали ее. В чем она еще провинилась?
– Ни в чем, святой отец, абсолютно ни в чем, – ответил Детутвилль, – но было бы разумным довести до сведения государственной канцелярии, что ей следует аннулировать это замужество и даже совсем вычеркнуть его из регистров.
– Вычеркнуть? – Казалось, папу сейчас хватит удар. – Это почему? Брак, который мы лично освятили в нашей личной капелле и в вашем присутствии, кардинал? Если бы что-то помешало этому союзу, что бы вы тогда сказали мне?
– Я был в полном неведении, святой отец, и ваше святейшество само бы отказалось даже от мысли освятить подобный союз, если…
– Если что? Хватит ходить вокруг да около, заклинаю вас всеми святыми!
– Если бы его святейшество знало, что эта молодая женщина не являлась вдовой, как мы считали… и как она сама себя считала.
– Что?!
Коммин собрался нанести последний удар, наслаждаясь этим мгновением.
– Это абсолютная правда, святой отец. Граф Филипп де Селонже, приговоренный к смертной казни, действительно поднялся на эшафот в Дижоне, но спустился с него целым и невредимым, потому что король помиловал его в самый последний момент.
Наступило тяжелое молчание, нарушаемое только щебетанием птиц в золотом вольере соседнего зала. Папа глубоко вздохнул:
– А она? Где она находится в настоящий момент?
– Насколько мне известно, на пути во Францию, святой отец.
И откланявшись в последний раз, Коммин покинул зал.
Часть II
Дороги, ведущие в никуда
Глава 1
Разговор под вишней
Несколько недель спустя, на закате дня, Мортимер покинул Фьору и Хатун у старой дороги, обсаженной высокими, тенистыми дубами.
– Ну вот вы почти и добрались, – весело сказал Мортимер. – Вам больше не нужен проводник, чтобы разыскать свой дом.
– Вы могли бы заехать к нам освежиться, – предложила Фьора. – Ведь дорога была такая длинная, да и день стоял такой жаркий.
– Благодарю, но я найду все необходимое в Плесси. С вашего разрешения я приду к вам поприветствовать госпожу Леонарду и посмотреть, насколько подрос ваш сын.
Сердце Фьоры забилось сильнее при упоминании о любимой гувернантке и маленьком сыне.
В ее памяти Филипп остался крошечным младенцем, которого было так приятно держать на руках. И вот ему будет уже скоро год, и она не видела, как он рос это время. Она не видела его первой улыбки, а когда он заболевал, это не она склонялась над его колыбелью и проводила с ним бессонные ночи. «Конечно, он посмотрит на меня как на чужую», – подумала Фьора со страхом, приближаясь к своему дому.
Наконец они миновали монастырь, окруженный деревьями, и увидели красивый дом с прелестным садиком. Хатун даже захлопала в ладоши, очарованная открывшимся видом. Вокруг было много цветов, они поднимались до террасы, а потом снова спускались, образуя сказочный ковер. В глубине сада протекала Луара, блестя под жарким солнцем. Пахло скошенной травой и цветами.
– Как здесь красиво! – воскликнула Хатун. – Но, кажется, в доме никого нет.
Словно в ответ на ее слова, из глубины сада раздался свист. Кто-то приближался к ним, насвистывая старинное рондо. Потом из-за куста кирказона вышел молодой человек, неся на плече малыша, который смеялся и держал его за руку. Лошадь под Хатун заржала, и молодой человек посмотрел в их сторону. Он остановился как вкопанный, его глаза изумленно округлились.
– Ну что же, Флоран, – сказала с улыбкой Фьора, – вы не узнаете меня?
Когда первое удивление прошло, молодой человек закричал во все горло:
– Донна Леонарда, Перонелла! Этьен! Быстро идите сюда! Наша госпожа вернулась!
По-видимому, его никто не услышал. Тогда Флоран передал ребенка Фьоре и побежал к замку, громко крича:
– Наша хозяйка вернулась! Наша хозяйка вернулась!
Весь этот шум очень не понравился юному Филиппу, который начал протестовать. Он сморщил носик и готов был зареветь.
– Боже мой! – огорчилась Фьора. – Да он боится меня!
Она боялась прижать сына к себе, и хотя ей очень хотелось расцеловать его личико, его темные шелковистые кудряшки…
– Да нет же, – сказала Хатун, – он вовсе не боится тебя. Просто этот ненормальный парень наделал столько шума. Подожди!
Она стала строить Филиппу смешные рожицы, которые понравились малышу, и он раздумал плакать, а вскоре на его лице заиграла очаровательная улыбка.
– Вот видишь? Немного терпения и нежности, и малыш скоро поймет, что ты его мать.
Маленький Филипп с любопытством принялся рассматривать обеих женщин, улыбавшихся ему. Фьора положила его себе на руки и стала нежно убаюкивать:
– Мой малыш! Мой маленький мальчик! Какой же ты красивый!
Фьора вглядывалась в лицо Филиппа, ища в нем сходство с мужем, а малыш безмятежно улыбался ей.
– О, Хатун, как я могла так долго жить без него? – воскликнула мать, смеясь и плача одновременно.
Молодая татарка не успела ответить на этот вопрос, что, впрочем, и не требовалось: обитатели дома спешили к ним со всех ног. Леонарда с трудом поспевала за остальными. Флоран и Марселина, кормилица малыша, тактично отстали от нее, и она первая упала в объятия Фьоры. Фьора передала ребенка Хатун, которая только того и ждала, ей так не терпелось увидеть «малыша Филиппа».
Они долго обнимались, приветствуя друг друга и что-то радостно восклицая. Леонарда, со сбившимся набок чепцом, плакала от радости, прижимая к груди свою «голубку». Потом она поцеловала Хатун почти так же горячо, как и Фьору, что очень взволновало татарку, не привыкшую к таким изъявлениям радости со стороны суровой донны Леонарды.
– Бог дал нам вновь встретиться, – сказала Леонарда. – Да святится имя его, и пусть этот дом, в котором ты будешь отныне жить, принесет тебе счастье! А оно к нам обязательно вернется, раз мы вместе!
И она снова обняла свою любимицу. Этьен Ле Пюэлье и его жена Перонелла, которые служили в этом доме управляющим и кухаркой, тоже растрогались, увидев свою молодую госпожу, к которой они испытывали самые дружеские чувства. Что касается Флорана, бывшего ученика банкира Нарди в Париже, он служил теперь здесь садовником и был правой рукой Этьена. Скрестив руки, он смотрел на Фьору все теми же влюбленными глазами, не стесняясь слез.
Только кормилица Марселина, еще не видевшая матери ребенка, которого она вскармливала своим молоком, была несколько сдержанна, сказав, что она рада возвращению «мадам графини», но при этом взяла маленького Филиппа из рук Хатун, бросив на нее недобрый взгляд. Видя, что ее бывшая рабыня надулась, Фьора поняла, что здесь ее могут ждать трудности. Чтобы разрядить обстановку, она воскликнула:
– Дайте-ка я подержу Филиппа немного, Марселина. Я ведь не видела сына столько месяцев!
– Он же тяжелый, госпожа графиня, – сказала кормилица. – И потом, вы устали с дороги.
– У меня достаточно сил, – ответила Фьора. – Я так давно мечтала прижать малыша к груди.
И с гордостью держа сына на руках, она направилась к дому, в котором уже скрылась Перонелла, пообещавшая, что она приготовит потрясающий ужин. Леонарда и Хатун сопровождали Фьору, словно почетный эскорт, а Этьен и Флоран занялись уставшими лошадьми.
Леонарда не отрывала глаз от Фьоры, словно боялась, что та исчезнет, как сон, в последних лучах заходящего солнца. Было видно, что ей не терпится задать ей множество вопросов. И она не смогла выдержать долго:
– Откуда ты приехала, моя голубка?
– Вероятно, я удивлю вас, Леонарда, но я еду из Флоренции, где встретила нашего друга Коммина. А сопровождал нас Дуглас Мортимер.
– Из Флоренции? Но почему вы вернулись туда, ведь там вам грозит опасность?
– Нет, многое изменилось с тех пор. Мне так много нужно рассказать вам, что я и не знаю, с чего начать!
– Самое лучшее – с начала, с похищения!
– Конечно, но… – тут Фьора понизила голос, – …то, что мне пришлось пережить за эти месяцы, не каждому расскажешь. Потерпите до вечера, пока мы не останемся вдвоем. Но и вы должны ответить мне на вопрос, который мучает меня со дня отъезда из Италии. Знаете ли вы, где Филипп?
– Филипп? Да он у вас на руках!
Прижавшись к кудрявой головке сына, Фьора с нежностью поцеловала его.
– Я спрашиваю не о нем, Леонарда, а о его отце.
Глаза старой девы расширились от испуга, смешанного с тревогой, и Фьора без труда поняла: ее кормилица, заменившая ей мать, подумала, не тронулась ли Фьора умом.
– Не волнуйтесь, я не сошла с ума! Просто я вижу, что вы, так же как и я совсем недавно, считаете, что моего мужа нет в живых. Я тоже так думала, пока не встретила Коммина. Это от него я узнала правду.
– Какую правду?
– Казнь моего мужа была остановлена в последнее мгновение, и Филипп живым сошел с эшафота. Но вот куда он делся потом? Этого Коммин не смог мне сказать.
Леонарда нахмурилась и, положив свою руку на руку Фьоры, словно желая уберечь ее от опасности, тихо сказала:
– Или же не хотел сказать. Будьте осторожны, дитя мое! Речь может идти о государственной тайне, известной одному королю! Может, поговорим об этом за закрытыми дверьми? Некоторые слова не должны разноситься по ветру.
– Вы правы! Поговорим об этом позже, – согласилась Фьора.
И прижимая к своей груди малыша, который что-то весело лопотал, Фьора пересекла наконец порог своего дома, увитого барвинком, и почувствовала запах жареной курицы.
Она решила, что сегодня вечером все отужинают на кухне, несмотря на возмущенные протесты Перонеллы, которой хотелось, чтобы Фьора сразу же почувствовала себя здесь хозяйкой. Но Фьора и слушать ничего не хотела.
– Я так долго мечтала вернуться в этот дом, – сказала она, – но без вас он просто пустая раковина, а мне так хочется видеть всех рядом с собой. И потом, Перонелла, я не раз обедала в знаменитых дворцах, но никто не сравнится с вашей стряпней.
Они уселись за длинный дубовый стол, натертый воском, застеленный нарядной скатертью, который Флоран украсил букетом роз и барвинком. Перонелла расстаралась, приготовив паштет из осетрины, угря и рябчиков. Затем подали сосиски в панировочных сухарях, изумительное жаркое из молодого кабанчика с красной смородиной и вкуснейшие пирожки. Трапезу довершали различные виды варенья и бланманже с карамелью и миндалем, различные сыры, нарезанные тонкими ломтиками, подавались прямо на виноградных листьях. Этьен, конечно, спустился в подвал и принес оттуда несколько кувшинчиков лучшего вина.
Фьора, конечно, говорила больше других, отвечая на многочисленные вопросы домочадцев. Всем не терпелось узнать о ее приключениях с той самой трагической ночи, когда она была похищена Монтесекко по приказу папы и увезена в Рим. Рассказчице, безусловно, пришлось опустить некоторые детали, чтобы не шокировать этих глубоко религиозных людей. Пришлось что-то сократить, что-то приукрасить. Она больше рассказывала о своем пребывании в монастыре Святого Систо, чем во дворце Борджиа. Фьора умолчала о браке с Карло, а тем более об отношениях с Лоренцо Великолепным. Конечно, она не могла не рассказать об убийстве Джулиано Медичи во Флорентийском соборе, это сообщение огорчило собравшихся за столом.
– Своим возвращением я обязана нашему королю! – сказала она в заключение. – Посланный им Филипп де Коммин помог мне осуществить давнее желание – вернуться во Францию.
Все выпили за здоровье короля Людовика XI, после чего Фьора, Леонарда и Хатун, которой постелили рядом со спальней ее хозяйки, поднялись в детскую, где маленький Филипп сладко спал под присмотром кормилицы. Если вначале Фьору несколько беспокоило, что подумают обитатели ее дома о Хатун, то теперь она была спокойна: веселый характер молодой татарки сразу же расположил к себе всех обитателей дома. Перонелла даже нашла, что она немного похожа на статую святой Сесилии из монастыря Сен-Ком. И все-таки она спросила, так как это было для нее очень важно:
– Она… христианка?
– Конечно, – ответила Фьора. – Ее крестили в церкви Святой Троицы и дали имя Доктровеи, святой покровительницы в день второго марта. Но мы всегда ее называли только Хатун. Мой отец считал, что это имя ей очень идет, потому что она походила на маленькую кошечку.
– Это верно, – подтвердил Флоран. – Она правда похожа на красивую кошечку!
Так Хатун вошла в дом, увитый барвинком, в котором она чувствовала себя просто и естественно, словно всегда жила в нем. Ее удивительная способность легко приживаться там, куда занесла ее судьба, облегчала ей жизнь.
В этот вечер Леонарда отправила Хатун спать сразу после ужина, ибо она никому бы не позволила помочь своей воспитаннице приготовиться ко сну.
– Как я давно не делала этого, – заявила она, наливая в таз теплую воду.
Тщательно растерев тело Фьоры лосьоном с помощью специальной губки, чтобы смыть с нее пыль после долгой поездки, она вытерла ее полотенцем из тонкой ткани, затем усадила перед зеркалом, расплела ее косу и, взяв щетку, принялась расчесывать волосы Фьоры.
– Теперь, когда все в доме крепко спят, – сказала она, – и мы одни, вы можете рассказать мне всю правду.
– Правду? – переспросила Фьора, не слишком умело разыгрывая удивление.
– Да. Вы развлекли всех за ужином интересным рассказом, но я слишком хорошо знаю вас. Поэтому я хочу знать, что произошло с вами на самом деле.
– Значит, вы считаете, что я говорила неправду?
– Я не думаю, я просто в этом уверена.
– А почему вы так уверены? – спросила Фьора, улыбнувшись.
– Ангел мой, вы всегда краснели, когда говорили неправду, а сегодня за столом вы краснели слишком часто. Может, это и от вина, но клянусь жизнью, что, помимо пребывания в монастыре, вашей долгой борьбы с римским папой, вашей дружбы с графиней Катариной и путешествия во Флоренцию… произошло еще что-то. Впрочем, мне кажется, что вы несколько задержались во Флоренции, – многозначительно произнесла Леонарда.
– Да, это так. Решив, что там я могу жить нормально, признаюсь, вплоть до самого приезда Коммина я мечтала послать за вами и за маленьким Филиппом. Мне хотелось начать жизнь, похожую на прежнюю, потому что… Лоренцо сохранил большую часть моего состояния.
От Леонарды не ускользнуло, что Фьора слегка запнулась, прежде чем произнести имя герцога Медичи. Фьора поняла это, перехватив ее взгляд в зеркале, и рассердилась на себя за то, что она опять покраснела.
– Лоренцо? – тихо переспросила Леонарда, пристально глядя на смущенную Фьору. – Мне кажется, что ваш голос дрожит, когда вы произносите это имя.
Фьора резко поднялась, придерживая полотенце, прикрывающее ее тело, и нервно зашагала по комнате. Леонарда продолжала молча смотреть на нее. Через минуту молодая женщина остановилась против нее:
– Я не собираюсь ничего скрывать и намереваюсь рассказать вам все без утайки. Это верно, что я задержалась, и в основном из-за… Лоренцо. В вечер убийства в соборе его брата он стал моим любовником… И даже когда я узнала, что Филипп жив, мне трудно было расстаться с ним. Дайте мне ночную рубашку, Леонарда, и сядьте со мною рядом. А теперь я расскажу вам эту историю подробно, если пожелаете.
– А вы не очень устали?
– Не хитрите, Леонарда, я-то знаю, что вы с нетерпением ждете моего рассказа.
– Признаюсь, да! – кивнула Леонарда. – Но сейчас вам надо выпить настой из липовых цветков, чтобы вам потом хорошо спалось.
Было уже за полночь, когда Фьора, выпив отвар, легла в постель, простыни которой благоухали мятой. Протягивая пустую чашку своей старой гувернантке, она спросила:
– Вы презираете меня, Леонарда?
Та, стоя около ее кровати и скрестив руки на животе, спокойно ответила:
– Нисколько. Просто, считая себя вдовой, вы позволили заговорить вашей природе в объятиях человека, о котором другие женщины могут только мечтать. Этот старый сумасшедший Деметриос наверняка сказал вам, что он об этом думает?
– Конечно. Кажется, он понимал, что, не любя Лоренцо по-настоящему, я могу быть с ним все-таки счастливой.
– Я бы не удивилась, если бы он предсказал вам мучения и монастырь, – проворчала Леонарда. – У этих греков своя мораль, но в данном случае он был прав: вы проявили храбрость, достойную мужчины, и должны быть вознаграждены. А теперь ложитесь спать и не думайте обо всем этом. Завтра начнется новый день и новая жизнь. Вот о чем надо думать.
Сказав это, Леонарда наклонилась, чтобы поцеловать Фьору:
– Я не буду зажигать свет, а то налетит мошкара.
Потом она тихо вышла из спальни и пошла к себе. Перед тем как лечь, Леонарда долго молилась на коленях перед статуэткой Святой Богоматери Клери, которую ей подарил Людовик XI. Она благодарила Святую Богоматерь за возвращение своей любимицы и не удержалась, чтобы не добавить еще одну молитву, в которой она просила избавить Фьору от новых испытаний.
Утром, войдя на кухню, Фьора увидела там Дугласа Мортимера. Удобно устроившись за столом, шотландец отдавал должное паштету из кроличьей печенки и маринованному луку, который он вылавливал из горшочка кончиком ножа. Время от времени сержант прикладывался к кувшину с вином.
Увидев вошедшую Фьору, шотландец прервал трапезу и встал, приветствуя ее.
– Король направил меня к вам, донна Фьора, – пояснил он, – а в ожидании вашего пробуждения госпожа Перонелла попотчевала меня завтраком.
– Она правильно сделала, – улыбнулась Фьора. – Я тоже голодна, а паштет так вкусно пахнет. Однако почему король послал вас в такую рань? У вас важное послание?
– Король приглашает вас сегодня на ужин, а встает он всегда очень рано, чтобы успеть все сделать за день. Да и возможность провести немного времени у вас на кухне мне очень понравилась, – добавил он просто.
– Король оказывает мне большую честь, – сказала Фьора, взяв бутерброд. – Но сегодня на ужине будут и другие приглашенные, а мне хотелось бы поговорить с ним с глазу на глаз.
– Ему тоже. Потому-то он и просил передать вам, чтобы вы прибыли к четырем часам: в это время он прогуливается пешком или верхом на лошади. Сегодня это будет пешая прогулка. Вы сможете прогуляться по саду или осмотреть конюшню.
В назначенный час Фьора, сопровождаемая Флораном, гордым от того, что на него возложена такая миссия, въехала во двор дворца Ле-Плесси. Перед выездом она тщательно обдумала свой наряд. Фьора знала, что король ценил простоту в одежде, но, с другой стороны, он настаивал на соблюдении определенного этикета. Поэтому после долгих размышлений Фьора выбрала – с одобрения Леонарды – платье из матового шелка с черно-белым рисунком и с зеленым бархатным поясом. Небольшой короткий эннен такого же веселого цвета молодой листвы, с прозрачным, тщательно накрахмаленным муслином покрывал ее голову. Только одна драгоценность виднелась в ее декольте – золотая ящерица с глазами из изумрудов, которую она надевала в день свадьбы с Филиппом де Селонже и которую Леонарде удалось спасти во время разгрома во дворце Бельтрами.
Фьора встретилась с королем на ступенях дворца. При виде ее он улыбнулся и быстрым шагом направился к ней, в то время как Фьора в глубоком реверансе присела перед ним, низко склонившись, чтобы король не заметил ее улыбку. Она старалась сдержать смех. И тому были причины. Людовик XI, одетый, как обычно в короткую тунику из простого серого сукна, перехваченную кожаным ремнем, на этот раз надел удивительный по своей нелепости головной убор. Надетый прямо на шапочку из красного шелка, он походил на черную кардинальскую шляпу, слишком широкие поля которой почти закрывали его плечи, оставляя лицо в тени. В этой шляпе Людовик был так похож на гриб, что по улыбке, которую не могла скрыть Фьора, он все понял.
– Это моя шляпа так вас веселит, донна Фьора? Так знайте, она мне очень нравится, потому что она спасает от жары, а во время дождя защищает меня лучше, чем все мои остальные головные уборы. Этот новый головной убор – идея епископа города Валенса.
– Право, сир, это отличная идея. Можно только пожалеть о том, что правила не позволяют нам, женщинам, носить подобные головные уборы.
– Вы могли бы носить похожие, если бы вы были настоятельницей аббатства. А впрочем, кто вам может помешать ввести это в моду? Разве красивая женщина не может позволить себе немного фантазии? – с улыбкой спросил Людовик.
Фьора не успела ответить. В этот момент большая белая борзая подбежала к королю и стала прыгать вокруг него, потом прижалась к его ногам, подняв свою узкую голову. Даже без богатого ошейника с золотыми наклепками и драгоценными камнями Фьора узнала бы любимую собаку Людовика XI, ее помощницу в недавней драматической истории. Король засмеялся:
– А, это ты, Милый Друг! Хочешь пройтись вместе с нами? Но учти, мы идем в сад, а ты знаешь, что там нельзя бегать по клумбам. Вы помните его, донна Фьора?
– Конечно, сир! – ответила она, поглаживая шелковистую шерсть собаки. – Товарищей по оружию не забывают, в особенности если они так красивы, как этот.
– Это верно. Вы тогда отлично справились с этим негодяем в монашеской рясе. Вы знаете, что его уже нет в живых?
– Мне сказали об этом, сир, – кивнула Фьора. – Он умер от какой-то болезни?
– Нет. Скорее всего от своей собственной злобы. В буйстве он разбил себе голову об решетку своей клетки. А похоронен он был со всеми почестями, и при этом даже произнесли три мессы за упокой его черной души.
Сказав это, Людовик XI перекрестился, дал что-то вкусное Милому Другу и двинулся дальше. Идя следом за королем по песчаным дорожкам, Фьора подумала, что садовник в замке был настоящим художником. Клумбы в саду и грядки в огороде были разбиты в строгом порядке, и каждая из них имела свою конфигурацию. Посаженные деревья были выбраны с учетом цвета их листвы. Розы и лилии в саду, овощи и ароматические травы в огороде были посажены так, что весь ансамбль радовал глаз. Вода для полива подавалась из фонтана де ля Сарр, соединенного с замком медными или глиняными трубами.
В саду работали несколько садовников. Увидев короля, они приветствовали его и вновь принимались за работу. Людовик XI останавливался около них, иногда делал им какое-нибудь замечание, но всегда любезным и спокойным тоном. Фьора даже задалась вопросом, а собственно, что она здесь делает: король, казалось, совсем забыл о ее присутствии.
Наконец они очутились в огромном фруктовом саду. Ветви деревьев просто клонились к земле от изобилия плодов. Король сорвал несколько слив и угостил Фьору, затем указал ей на каменную скамейку в тени вишневого дерева. Людовик сел и сделал знак своей гостье сесть рядом. Он снял свою шляпу и бросил ее на траву. Помолчав немного, король сказал со вздохом:
– Итак, мадам де Селонже, расскажите мне о том, что происходит в Риме и что вы там делали?
– Боюсь, что ничего особенного, сир. Моей основной заботой было сохранить жизнь.
– Конечно, конечно! Но мне хотелось бы, чтобы вы мне рассказали о папе, ведь вы встречались с ним, а я нет. Опишите мне его как можно подробнее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?