151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 29 апреля 2015, 17:26


Автор книги: Даниил Хармс


Жанр: Юмористическая проза, Юмор


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Даниил Хармс
Меня называют Капуцином

© Хармс Д. И., наследники, 2014

© Герасимова А. Г., составление, подготовка текстов, примечания, 2014

© Мурышкин Г. В., иллюстрации, 2014

© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

КоЛибри®

* * *

От составителя

Автор этой книги – фигура легендарная. Апокрифы о нем, часто расходящиеся с действительностью, известны, может быть, шире, чем написанные им произведения. Читать эти произведения иногда очень смешно, иногда очень страшно, а иногда очень скучно. Исследование их может повести к умственному расстройству.

Он записывал все. По крайней мере, очень многое из того, что другой и не подумал бы записать. Но другому это вряд ли и пришло бы в голову. И он сохранял все записанное, по крайней мере, очень многое из того, что другой и не подумал бы сохранять. И все это, за исключением произведений для детей (которые в эту книгу не входят), – не предназначал для печати. Поэтому традиционные жанры литературы «внешней», ориентированной на читателя (рассказ, повесть, сценка), трудно отделить у него от жанров «внутренних», личного пользования (дневниковая запись, письмо, заклинание). И тексты в этой книге не разбиты на разделы, а следуют в хронологическом порядке, оконченные и неоконченные вперемежку. Неоконченного много – не потому ли, что Хармсу было скучно эксплуатировать прием (чем с успехом занимаются его эпигоны)? Он придумывал, пробовал, а дальше ему было уже неинтересно. Он весь очень разный, и у него почти нет крупных вещей. (Самая длинная из них, повесть «Старуха», в настоящее издание не вошла.) Но, как кажется, при таком построении книги разрозненные тексты образуют некий сверхтекст, в некоторой степени восстанавливающий естественную картину хармсовского жизнетворчества.

В годы перестройки имя Даниила Хармса, еще недавно чуть ли не запретное, начали склонять часто и охотно, но, увы, не всегда кстати. Вскользь, щеголяя эрудицией («иррудицией», как написал однажды это слово сам Хармс), писали о его «черном юморе», «остросатирическом даре», «трагическом оптимизме» и уж, конечно, о том, что он был репрессирован: «Из дома вышел человек» и так далее. Кого только не объявляли его наследниками – от Пригова и «Митьков» до Губермана и Жванецкого. Вошла в моду та малая часть хармсовского феномена, которую большинство пишущей и читающей публики склонно принимать за Хармса.

Сегодня наследие Хармса, наверное, опубликовано полностью или почти полностью. Но это вопреки ожиданиям ничуть не развеяло, а скорее укрепило «миф о Хармсе», к которому в результате публикации его интимных дневников добавилась сомнительная пикантная составляющая. Настоящее издание было составлено и впервые вышло (в эфемерном издательстве-однодневке с каким-то удивительным названием) в 1992 году. Здесь, без претензий на исчерпывающую полноту, сделана попытка проследить так называемую «творческую эволюцию» Хармса-прозаика. В этой своей ипостаси он наиболее любим и известен: «Коратыгин пришел к Тикакееву и не застал его дома…» Но ведь Хармс не всегда был прозаиком, а «Случаи» – не единственное его прозаическое произведение.

Он начинал как поэт, и созданное им «Объединение реального искусства» – ОБЭРИУ, существовавшее в Ленинграде в конце 20-х годов, было прежде всего объединением поэтов. (Кто еще входил в ОБЭРИУ и/или в параллельный круг «чинарей» и чем замечательны эти объединения, читатель без труда уточнит самостоятельно: сейчас об этом уже очень много информации.) Основная часть написанного Хармсом до начала 1930-х годов – стихи и стихотворные пьесы. В 1931 году, судя по текстам, Хармс переживает серьезный кризис. Мистика и магия интересуют его больше, чем когда-либо; ожидание чуда, движущая сила хармсовского жизнетворчества, крайне обостряется. Изменяется даже начертание: Хармс переходит на дореформенную орфографию с «ятями» и «ерами». Многие тексты этого времени можно квалифицировать как заклинания и, в соответствии с этим не вполне каноническим для письменной литературы жанром, – как нечто среднее между поэзией и прозой. Этот любопытный период жестко завершился извне: первым арестом и ссылкой (конец 1931–1932 год).

Время по возвращении из ссылки стало для Хармса временем постепенного обращения к прозе. Вообще всю художественную деятельность Хармса можно принять за своего рода эксперимент по установлению пределов. И если в поэзии его интересовали пределы эстетические, а материалом исследования было слово, то в прозе материалом стал человек, а предметом исследования – пределы этические, проще говоря – до какой степени нечеловеческого может дойти бесперое двуногое в наиболее благоприятствующих эксперименту условиях. Можно, конечно, рассматривать эти исследования как прямое следствие культурно-исторического контекста, как реакцию на этот контекст. А можно и шире. И чем шире, тем, конечно, интереснее.

Формат «книжки с картинками» не позволил снабдить первое издание подробным комментарием. Не настаивают на этом и нынешние издатели, и прекрасно: пусть эту тяжкую неблагодарную работу выполняют составители академических томов. Некоторые примечания можно найти в конце тома.

Источник публикации – архив Я. С. Друскина (1902–1980), философа и музыковеда, близкого друга Хармса, который сохранил его произведения после гибели автора. Именно благодаря Друскину, героически пронесшему сундучок с рукописями Хармса и Введенского через всю войну, эвакуацию и прочие несовместимые с жизнью испытания, мы сегодня имеем возможность читать и печатать эти удивительные, опередившие свое время вещи. Основная часть архива хранится в ОР РНБ, ф. 1232. Тексты печатаются с предпочтительным соблюдением авторской пунктуации (зачастую несущей у него интонационную нагрузку – встречается, например, ненормативная запятая между подлежащим и сказуемым), а в наиболее характерных случаях и орфографии.

Подпись, присутствующая в рукописях под большинством оконченных текстов («Даниил Хармс», «Д.Хармс» или «Д.Х.») опущена.


Составитель искренне благодарит всех, кто содействовал подготовке и изданию этой книги, в особенности же В. Н. Сажина, а также и других сотрудников Отдела Рукописей РНБ (а когда-то ГПБ) им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге (а когда-то в Ленинграде), в стенах коего (Отдела) более четверти века назад впервые открылись составителю восторги и ужасы работы с авторскими рукописями.

1992–2011

Предметы и фигуры

открытые Даниилом Ивановичем Хармсом

8 августа 1927 года.

Петербург.


1. Значение всякого предмета многообразно. Уничтожая все значения кроме одного, мы тем самым делаем данный предмет невозможным.

Уничтожая и это последнее значение, мы уничтожаем и само существование предмета.


2. Всякий предмет (неодушевленный и созданный человеком) обладает четырьмя РАБОЧИМИ значениями и ПЯТЫМ СУЩИМ значением.

Первые четыре суть: 1) Начертательное значение (геометрическое), 2) целевое значение (утилитарное), 3) значение эмоционального воздействия на человека, 4) значение эстетического воздействия на человека.

Пятое значение определяется самим фактом существования предмета. Оно вне связи предмета с человеком и служит самому предмету. Пятое значение – есть свободная воля предмета.


3. Человек вступая в общение с предметом, исследует его четыре рабочих значения. При помощи их предмет укладывается в сознании человека, где и живет. Если бы человек натолкнулся на совокупность предметов только с тремя из четырех рабочих значений, то перестал бы быть человеком.

Человек же наблюдающий совокупность предметов, лишенных всех четырех рабочих значений, перестает быть наблюдателем превратясь в предмет созданный им самим. Себе он приписывает пятое значение своего существования.


4. Пятым, сущим значением предмет обладает только вне человека, т. е. теряя отца, дом и почву. Такой предмет «РЕЕТ».


5. Реющими бывают не только предметы, но также: жесты и действия.


6. Пятое значение шкафа – есть шкаф.

Пятое значение бега – есть бег.


7. Бесконечное множество прилагательных и более сложных словесных определений шкафа, объединяются словом «ШКАФ».


8. Разбив шкаф на четыре дисциплины, соответствующие четырем рабочим значениям шкафа, мы получили бы четыре предмета представляющих в совокупности шкаф. Но шкафа как такового не было бы и такому синтетическому шкафу нельзя было бы приписать пятое значение единого шкафа. Он смещенный воедино лишь в нашем сознании обладал бы четырьмя сущими значениями и четырьмя рабочими. В самый же момент смещения вне нас жили бы четыре предмета обладающие по одному сущему и по одному рабочему значению.

Натолкнись на них наблюдатель – он был бы не человеком.


9. Предмет в сознании человека имеет четыре рабочих значения и значение как слово (шкаф). Слово шкаф и шкаф – конкретный предмет, существуют в системе конкретного мира наравне с другими предметами, камнями и светилами. Слово – шкаф, существует в системе понятий наравне со словами: человек, бесплодность, густота, переправа и т. д.


10. Пятое сущее значение предмета в конкретной системе и в системе понятий различно. В первом случае оно свободная воля предмета, а во втором – свободная воля слова (или мысли не выраженной словом, но мы будем говорить лишь о выраженных в слово понятиях).


11. Любой ряд предметов, нарушающий связь их рабочих значений, сохраняет связь значений сущих и по счету пятых. Такого рода ряд есть ряд нечеловеческий и есть мысль предметного мира. Рассматривая такой ряд, как целую величину и как вновь образовавшийся синтетический предмет, мы можем приписать ему новые значения, счетом три: 1) начертательное, 2) эстетическое и 3) сущее.


12. Переводя этот ряд в другую систему, мы получим словесный ряд, человечески БЕССМЫСЛЕННЫЙ.



Вещь

Мама, папа и прислуга по названию Наташа сидели за столом и пили.

Папа был несомненно забулдыга. Даже мама смотрела на него свысока. Но это не мешало папе быть очень хорошим человеком. Он очень добродушно смеялся и качался на стуле. Горничная Наташа, в наколке и в передничке, все время невозможно стеснялась. Папа веселил всех своей бородой, но горничная Наташа конфузливо опускала глаза изображая этим что она стесняется.

Мама, высокая женщина с большой прической, говорила лошадиным голосом. Мамин голос трубил в столовой, отзываясь на дворе и в других комнатах.

Выпив по первой рюмочке, все на секунду замолчали и поели колбасу. Немного погодя все опять заговорили.

Вдруг, совершенно неожиданно, в дверь кто-то постучал. Ни папа, ни мама, ни горничная Наташа не могли догадаться кто это стучит в двери.

– Как это странно, – сказал папа, – кто бы там мог стучать в дверь?

Мама сделала соболезнующее лицо и не в очередь налила себе вторую рюмочку, выпила и сказал: «Странно».

Папа ничего не сказал плохого, но налил себе тоже рюмочку, выпил и встал из-за стола.

Ростом был папа невысок. Не в пример мамы. Мама была высокой, полной женщиной, с лошадиным голосом, а папа был просто ее супруг. В добавление ко всему прочему папа был веснущат.

Он одним шагом подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Я, – сказал голос за дверью. Тут же открылась дверь и вошла горничная Наташа вся смущенная и розовая. Как цветок. Как цветок.

Папа сел.

Мама выпила еще.

Горничная Наташа и другая как цветок зарделись от стыда. Папа посмотрел на них и ничего плохого не сказал, а только выпил, так же как и мама.

Чтобы заглушить неприятное жжение во рту, папа вскрыл банку консервов с раковым паштетом. Все были очень рады ели до утра. Но мама молчала сидя на своем месте. Это было очень неприятно.

Когда папа собирался что-то спеть, стукнуло окно. Мама вскочила с испуга и закричала что она ясно видела как с улицы в окно кто-то заглянул. Другие уверяли маму, что это невозможно, т. к. их квартира в третьем этаже и никто с улицы посмотреть в окно не может, для этого нужно быть великаном или голиафом.

Но маме взбрела в голову крепкая мысль. Ничто на свете не могло ее убедить, что в окно никто не смотрел.

Чтобы успокоить маму, ей налили еще одну рюмочку. Мама выпила рюмочку. Папа тоже налил себе и выпил.

Наташа и горничная как цветок сидели потупив глаза от конфуза.

– Не могу быть в хорошем настроении когда на нас смотрят с улицы через окно, – кричала мама.

Папа был в отчаянии, не зная как успокоить маму. Он сбегал даже на двор пытаясь заглянуть оттуда хотя бы в окно второго этажа. Конечно он не смог дотянуться. Но маму это нисколько не убедило. Мама даже не видела как папа не мог дотянуться до окна всего лишь второго этажа.

Окончательно расстроенный всем этим, папа вихрем влетел в столовую и залпом выпил две рюмочки, налив рюмочку и маме. Мама выпила рюмочку, но сказала, что пьет только в знак того что убеждена что в окно кто-то посмотрел.

Папа даже руками развел.

– Вот, – сказал он маме и подойдя к окну растворил настежь обе рамы.

В окно попытался влезть какой-то человек в грязном воротничке и с ножом в руках. Увидя его, папа захлопнул рамы и сказал:

– Никого нет там.

Однако человек в грязном воротничке стоял за окном и смотрел в комнату и даже открыл окно и вошел.

Мама была страшно взволнована. Она грохнулась в истерику, но выпив немного предложенного ей папой и закусив грибком успокоилась.

Вскоре и папа пришел в себя. Все опять сели к столу и продолжали пить.

Папа достал газету и долго вертел ее в руках ища где верх и где низ. Но сколько он ни искал, так и не нашел, а потому отложил газету в сторону и выпил рюмочку.

– Хорошо, – сказал папа, – но не хватает огурцов.

Мама неприлично заржала, отчего горничные сильно сконфузились и принялись рассматривать узор на скатерти.

Папа выпил еще и вдруг схватив маму посадил ее на буфет.

У мамы взбилась седая пышная прическа, на лице проступили красные пятна и в общем рожа была возбужденная.

Папа подтянул свои штаны и начал тост.

Но тут открылся в полу люк и оттуда вылез монах.

Горничные так переконфузились, что одну начало рвать. Наташа держала свою подругу за лоб стараясь скрыть безобразие.

Монах, который вылез из-под пола, прицелился кулаком в папино ухо, да как треснет!

Папа так и шлепнулся на стул не окончив тоста.

Тогда монах подошел к маме и ударил ее как-то снизу, не то рукой не то ногой.

Мама принялась кричать и звать на помощь.

А монах схватил за шиворот обеих горничных и помотав ими по воздуху отпустил.

Потом никем не замеченный монах скрылся опять под пол закрыв за собою люк.

Очень долго ни мама, ни папа, ни горничная Наташа не могли прийти в себя. Но потом отдышавшись и приведя себя в порядок они все выпили по рюмочке и сели за стол закусить шинкованной капусткой.

Выпив еще по рюмочке, все посидели мирно беседуя.

Вдруг папа побагровел и принялся кричать:

– Что! Что! – кричал папа. – Вы считаете меня за мелочного человека! Вы смотрите на меня как на неудачника! Я вам не приживальщик! Сами вы негодяи!

Мама и горничная Наташа выбежали из столовой и заперлись на кухне.

– Пошел забулдыга! Пошел чертово копыто! – шептала мама в ужасе окончательно сконфуженной Наташе. А папа сидел в столовой до утра и орал, пока не взял папку с делами, одел белую фуражку и скромно пошел на службу.

31 мая 1929

«Одна муха ударила в лоб…»

Одна муха ударила в лоб бегущего мимо господина, прошла сквозь его голову и вышла из затылка. Господин, по фамилии Дернятин был весьма удивлен: ему показалось что в его мозгах что-то просвистело, а на затылке лопнула кожица и стало щекотно. Дернятин остановился и подумал: «Что бы это такое значило? Ведь совершенно ясно я слышал в мозгах свист. Ничего такого мне в голову не приходит, чтобы я мог понять в чем тут дело. Во всяком случае ощущение редкостное, похожее на какую-то головную болезнь. Но больше об этом я думать не буду, а буду продолжать свой бег». С этими словами господин Дернятин побежал дальше, но как он ни бежал того уже все-таки не получалось. На голубой дорожке Дернятин оступился ногой и едва не упал, пришлось даже помахать руками в воздухе. «Хорошо, что я не упал, – подумал Дернятин, – а то разбил бы свои очки и перестал бы видеть направление путей». Дальше Дернятин пошел шагом, опираясь на свою тросточку. Однако одна опасность следовала за другой. Дернятин запел какую-то песень, чтобы рассеять свои нехорошие мысли. Песень была веселой и звучной, такая что Дернятин увлекся ей и забыл даже что он идет по голубой дорожке, по которой в эти часы дня ездили другой раз автомобили с головокружительной быстротой. Голубая дорожка была очень узенькая и отскочить в сторону от автомобиля было довольно трудно. Потому она считалась опасным путем. Осторожные люди всегда ходили по голубой дорожке с опаской, чтобы не умереть. Тут смерть поджидала пешехода на каждом шагу то в виде автомобиля, то в виде ломовика, а то в виде телеги с каменным углем. Не успел Дернятин высморкаться, как на него катил огромный автомобиль. Дернятин крикнул: «Умираю!» и прыгнул в сторону. Трава расступилась перед ним и он упал в сырую канавку. Автомобиль с грохотом проехал мимо подняв на крыше флаг бедственных положений. Люди в автомобиле были уверены что Дернятин погиб, а потому сняли свои головные уборы и дальше ехали уже простоволосые. «Вы не заметили под какие колеса попал этот странник, под передние или под задние?» – спросил господин одетый в муфту, т. е. не в муфту а в башлык. «У меня, – говаривал этот господин, – здорово застужены щеки и ушные мочки, а потому я хожу всегда в этом башлыке». Рядом с господином, в автомобиле сидела дама, интересная своим ртом. «Я, – сказала дама, – волнуюсь, как бы нас не обвинили в убийстве этого путника». «Что? Что?» – спросил господин оттягивая с уха башлык. Дама повторила свое опасение. [ «Нет, – сказал господин в башлыке, – убийство карается только в тех случаях когда убитый подобен тыкве. Мы же нет. Мы же нет. Мы не виноваты в смерти путника. Он сам крикнул: умираю. Мы только свидетели его внезапной смерти»]. Мадам Анэт улыбнулась интересным ртом и сказала про себя: «Антон Антонович, вы ловко выходите из беды». А господин Дернятин лежал в сырой канаве вытянув свои руки и ноги. А автомобиль уже уехал. Уже Дернятин понял, что он не умер. Смерть в виде автомобиля миновала его. Он встал, почистил рукавом свой костюм, послюнил пальцы и пошел по голубой дорожке нагонять время.



Семья Рундадаров жила в доме у тихой реки Свиречки. Отец Рундадаров, Платон Ильич любил знания высоких полетов: Математика, Тройная Философия, География Эдема, книги Винтвивека, учение <о> смертных толчках и небесная иерархия Дионисия Ареопагита были наилюбимейшие науки Платона Ильича. Двери дома Рундадаров были открыты всем странникам посетившим святые точки нашей планеты. Рассказы о летающих холмах, приносимые оборванцами из Никитинской слободы, встречались в доме Рундадаров с оживлением и напряженным вниманием. Платоном Ильичом хранились длинные списки о деталях летания больших и мелких холмов. Особенно отличался от всех других взлетов, взлет Капустинского холма. Как известно Капустинский холм взлетел ночью, часов в 5, выворотив с корнем кедр. От места взлета к небу, холм поднимался не по серповидному пути как все прочие холмы, а по прямой линии, сделав маленькие колебания лишь на высоте 15–16 километров. И ветер дующий в холм пролетал сквозь него не сгоняя его с пути. Будто холм кремневых пород потерял свойство непроницаемости. Сквозь холм, например, пролетела галка. Пролетела как сквозь облако. Об этом утверждают несколько свидетелей. Это противоречило законам летающих холмов но факт оставался фактом и Платон Ильич занес его в список деталей Капустинского холма. Ежедневно у Рундадаров собирались почетные гости и обсуждались признаки законов алогической цепи. Среди почетных гостей были: профессор железных путей Михаил Иванович Дундуков, игумен Миринос II и плехаризиаст Стефан Дернятин. Гости собирались в нижней гостиной, садились за продолговатый стол, на стол ставилось обыкновенное корыто с водой. Гости разговаривая поплевывали в корыто; таков был обычай в семье Рундадаров. Сам Платон Ильич сидел с кнутиком: Время от времени он мочил его в воде и хлестал им по пустому стулу. Это называлось «шуметь инструментом». В девять часов появлялась жена Платона Ильича, Анна Маляевна и вела гостей к столу. Гости ели жидкие и твердые блюда, потом подползали на четверинках к Анне Маляевне, целовали ей ручку и садились пить чай. За чаем игумен Миринос II рассказывал случай происшедший 14 лет назад. Будто он игумен сидел как-то на ступенечках своего крыльца и кормил уток. Вдруг из дома вылетела муха, покружилась покружилась и ударила игумена в лоб. Ударила в лоб и прошла насквозь головы и вышла из затылка и улетела опять в дом. Игумен остался сидеть на крыльце с восхищенной улыбкой, что наконец-то воочию увидел чудо. Остальные гости, выслушав Мириноса II, ударяли себя чайными ложечками по губам и по кадыку, в знак того что вечер окончен. После разговор принимал фривольный характер. Анна Маляевна уходила из комнаты а господин плехаризиаст Дернятин заговаривал на тему «Женщина и цветы». Бывало и так что некоторые из гостей оставались ночевать. Тогда сдвигалось несколько шкапов и на шкапы укладывали Мириноса II. Профессор Дундуков, спал в столовой на рояле, а господин Дернятин ложился в кровать к Рундадарской прислуге Маше. В большинстве же случаев гости расходились по домам, Платон Ильич сам запирал за ними дверь и шел к Анне Маляевне. По реке Свиречке плыли с песнями никитинские рыбаки. И под рыбацкие песни засыпала семья Рундадаров.

<1929–1930>
Страницы книги >> 1 2 3 4 5 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации