151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 12

Текст книги "Вся моя жизнь"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 12 мая 2017, 18:01


Автор книги: Джейн Фонда


Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 40 страниц)

Далеко не все комедии выдерживают проверку временем, но я смотрела “Босиком по парку” много раз, и, на мой взгляд, эта картина всегда будет привлекать зрителей. Как и Боб Редфорд.

Глава 14
“Барбарелла”

Но всё не такое, каким кажется!

Мадонна

По окончании работы в “Босиком по парку” мы с Вадимом уехали в Рим снимать “Барбареллу” в студии Де Лаурентиса. Мы арендовали дом на окраине города – нечто среднее между замком и казематом. Башня рядом с нашей спальней датировалась вторым веком до Рождества Христова. По ночам оттуда доносились какие-то шорохи и мяуканье. Однажды вечером, когда мы ужинали в гостиной со сводчатым потолком, вдруг раздался шум, с потолка посыпалась штукатурка, и в тарелку Гора Видала упала сова. Оказалось, что в башне разгулялось целое семейство больших сов.

В 1967 году не было тех спецэффектов и оптического оборудования, которые мы привыкли использовать сейчас. Вадиму и его помощниками пришлось всё изобретать самим, и их идеи иногда были удачны, а иногда не очень. Пока идут начальные титры, Барбарелла, плавая вниз головой в состоянии невесомости посреди обитой мехом каюты космического корабля, стягивает с себя “костюм астронавта”. На эту первую и, наверно, последнюю за всю историю кино сцену стриптиза в невесомости ушло немало сил. Клод Ренуар, гениальный оператор-постановщик, племянник французского кинорежиссера Жана Ренуара, придумал, как ее отснять, когда принимал ванну в своем номере в отеле. Это было устроено следующим образом: декорации для космического корабля перевернули вверх ногами, и они оказались обращены к потолку огромного съемочного павильона. Поперек пространства установили панель из толстого стекла, а прямо над ней на балке закрепили камеру. Я должна была залезть по лестнице на стекло, так чтобы со стороны камеры казалось, что я как бы летаю перед каютой. Потом я должна была медленно раздеваться, в то время как вентилятор дул мне на волосы и на уже снятые детали костюма, которые тоже болтались в воздухе. Я с ужасом думала о том, что стекло может треснуть и что мне предстоит вертеться там в чем мать родила, выставив напоказ все свои несовершенства. Возразить мне всё так же в голову не пришло. Но Вадим пообещал разместить титры нужным образом и прикрыть ими всё, что полагается прикрывать, – так и получилось.

Труднее всего было спланировать те эпизоды, где Пигар, слепой ангел, летает в космосе с Барбареллой на руках. Специалист по дистанционному управлению нашел техническое решение: с диорамного серого экрана свисал горизонтальный вращающийся стальной шест. На его конце были винты с крюками, к которым крепились два металлических корсета. Один корсет изготовили по меркам для Джона Филлипа Ло, другой – для меня; корсеты плотно облегали наши тела, чтобы надетые поверх них костюмы не выглядели чересчур объемными.

Мы облачились во всё это – сначала в холодные металлические корсеты, затем в костюмы, – и с помощью проволоки, соединенной с механизмом дистанционного управления, на спине у Джона закрепили крылья. Потом нас подняли лебедкой, и мы стояли на платформе, а Джона еще и прицепили к крюку на конце шеста. Дальше мой корсет привинтили к передней части его корсета и придали мне такое положение, чтобы казалось, будто он меня несет. После того как мы оделись, поднялись на платформу и привинтились друг к другу, наступил момент истины. Поддерживавшую нас лебедку убрали, и мы зависли в воздухе, так что наши тазовые кости и промежности под весом наших тел оказались придавлены к корсетам.

Мы испытывали поистине адовы мучения. При этом надо было не забыть текст, напустить на себя томный вид и время от времени улыбаться. По сдавленным стонам Ло, который выдерживал еще и вес крыльев, я поняла, что ему больнее, чем мне, а я едва терпела боль. Никто даже не задумался о том, что станется с нашими несчастными промежностями! Джон всерьез опасался, что ему придется раньше времени прекратить половую жизнь.

Так мы и висели, а где-то в полумраке съемочного павильона технический работник с помощью механизма дистанционного управления крутил туда-сюда шест, чтобы Джон махал крыльями. Всё это время мимо двигалась пленка с изображением неба с облаками (их сфотографировали с самолета), которое проецировалось на серый экран позади нас. На наших лицах и костюмах небо с облаками не отображались, и если пленку не шевелили, даже проекции на экран не было видно. Мы с Джоном на самом деле никуда не перемещались – это только так казалось благодаря пленке. Как и было задумано. В наши дни фронтальная проекция – дело обычное, но тогда мы служили подопытными кроликами в новаторском эксперименте. Требовалось предельно аккуратно выполнять сразу несколько операций – поворачивать стальной шест синхронно с движением неба, согласованно управлять крыльями Пигара и правильно спроецировать изображение на серый растр. На отработку процесса ушли многие дни, а пока мы с Джоном оставались в подвешенном состоянии, наши интимные места потихоньку немели.

Мне не забыть первый день, когда мы наконец смогли посмотреть отснятый материал. Все очень волновались, поскольку до тех пор никто никогда не пробовал летать без тросов, а от правдоподобности этих сцен многое зависело. Существенную часть картины составлял воздушный бой. В просмотровой погас свет, начался фильм и… о, Боже!.. мы летели задом наперед! Это выглядело так забавно, что мы не удержались от смеха; мы упустили из виду одно крайне важное условие – направление движения облаков и земного пейзажа. Но стало ясно и то, что, если бы нас синхронизировали с фоном, всё получилось бы. Мы действительно как будто бы летели, он нес меня, словно нам и не больно вовсе, мимо проплывали облака и горы – только не в ту сторону.

Съемки дались мне нелегко, ценой многих синяков и шишек. Я подвергалась нападению заводных кукол. Меня запирали в пластиковом ящике с огромной стаей птиц, которые летали, клевались и какали мне на голову, на руки и лицо. То и дело мне приходилось съезжать вниз по пластиковым трубам и стоять в клубах вонючего дыма. Но когда я вижу, что вынуждены делать актеры в современных боевиках, то понимаю, что еще легко отделалась.

По нынешним меркам “Барбарелла” кажется вялым фильмом – впрочем, многим кинокритикам он и тогда показался вялым. Но, на мой взгляд, несовершенство спецэффектов и экстравагантный, фривольный юмор придают ему своеобразное очарование. Полин Кейл, кинокритик из еженедельника The New Yorker, так отозвалась о моей игре: “Невинность хорошей девочки из благополучной американской семьи – самое подходящее качество для героини порнографической комедии… Она с веселым кокетством признает греховность своих поступков, и это осознание невинной девочкой собственной испорченности и превращения в порочную женщину позволяет ей не скатиться до уровня заурядной голой актрисы”.

Ничего себе – “заурядная голая актриса”! Сейчас мне смешно, но тогда постоянное напряжение и чувство незащищенности во время съемок едва меня не доконало. Представьте себе – молодая женщина, которая ненавидит свое тело и жестоко страдает от булимии, в роли полуодетой, а то и вовсе раздетой секс-бомбочки. Каждое утро мне казалось, что сейчас Вадим проснется и поймет, что совершил чудовищную ошибку: “О господи! Нет, это не Бардо!”

Вместе с тем, как истинный скаут, я скрывала свои подлинные переживания и старалась хорошо выполнять свои обязанности, поэтому глушила декседрин и работала, выкладываясь по полной. Невинная девочка из статьи Полин Кейл, дочка благополучных американцев, на самом деле была Одиноким рейнджером, который хотел, “чтобы стало лучше”.

Вадим пил всё больше и больше. Он был запойным пьяницей – неделями и даже месяцами мог ни капли не выпить (тоже плохо, так как это давало ему основания думать, будто он контролирует свою болезнь), а потом всё рушилось. В самый разгар съемок “Барбареллы” он начал выпивать уже за ланчем, и мы не могли предугадать, что будет после. Он держался на ногах, но речь его становилась невнятной, а режиссерские решения казались непродуманными. Сейчас, глядя на некоторые эпизоды фильма, я отчетливо вспоминаю, как неуверенно я тогда себя чувствовала. И злилась чем дальше, тем сильнее!

Я всё больше ощущала свое отчуждение, словно балансировала на краю обрыва (или, скорее, на стальном шесте) одна-одинешенька, и никого не волновало то, что волновало меня, – как бы сделать свою работу спокойно и вовремя, выспаться ночью и на следующий день встать полной творческих сил. Но мне по-прежнему не хватало решимости взять ответственность на себя в те дни, когда Вадима совсем выбивало из колеи.

По нынешним меркам “Барбарелла” – низкобюджетный фильм, но тогда он потребовал немалых денег. Большая съемочная группа, много актеров, жуткие технические сложности и масса различных проблем, включая вопросы к сценарию, которые необходимо было решить заранее. Мне нередко приходилось прикидываться больной, чтобы за счет страховки покрыть стоимость одного-двух дней простоя, пока Вадим, Терри Саузерн и их помощники разбирались со сценарием. Но я точно не предполагала, что эта картина станет культовой классикой и что в определенных кругах мы с Вадимом прославимся именно благодаря ей. Понадобился не один десяток лет, чтобы я сумела понять, почему так вышло, и даже получить удовольствие от этого по-своему красивого кино.

Мне не давало покоя и другое. Меня подспудно грызло какое– то неясное чувство, которое я не могла выразить словами, – застарелое ощущение того, что я не на своем месте. Но теперь я уже не была посторонней на веселой вечеринке. Вся моя жизнь превратилась в нескончаемую вечеринку, хотя я вовсе не желала на нее попасть. Точнее сказать, мне казалось, что самое важное происходит где-то не здесь, а я разбрасываюсь по мелочам на всякую чепуху. В США разворачивалась борьба чернокожих за свои права, в сути которой я только начала разбираться. Набирало силу движение против войны во Вьетнаме. Но военная хроника не слишком меня интересовала, и когда друзья Вадима ругали Штаты за вьетнамскую войну, я, как правило, занимала оборонительную позицию. Я просто не могла поверить в то, что Америка участвует в недостойном деле, и злилась на иностранцев, которые нас критиковали. Я абсолютно ничего не смыслила в разворачивающемся женском движении, и если бы мне пришлось столкнуться с проявлениями феминизма, наверно, ужаснулась бы.

Я не стремилась к какой-то другой жизни, но чувство неудовлетворенности усугублялось. Я плыла по течению, вела себя пассивно и всё время думала: вот если бы… Если бы я удачно вышла замуж, если бы была счастлива и полностью реализовалась бы… К тому же я старалась ни к чему не относиться слишком серьезно, чтобы меня не заподозрили в буржуазности и отсутствии чувства юмора. Это была установка Вадима “не относиться к чему-либо слишком серьезно”, особенно когда дело касалось женщин.

Осенью 1967 года, когда мы закончили снимать “Барбареллу”, я решила, что, родив ребенка, смогу успокоить свои волнения и заполнить нарастающую пустоту в жизни. Чтобы стало лучше.

Вадим был прекрасным отцом – это его качество мне очень нравилось. Возможно, он легко находил контакт с детьми, потому что сам так и не повзрослел. Когда он оставался с маленькими детьми, пренебрежение распорядком дня и необязательность шли ему на пользу. По вечерам, после того как я наконец загоняла Натали чистить зубы и спасть, он рассказывал ей какую-нибудь фантасмагорическую историю с продолжением, которую сам же и сочинил для нее. Иногда сериал растягивался на несколько недель. В его причудливых, почти всегда выдержанных в жанре фэнтези сказках действовали маленькие люди, на самом деле обладавшие огромной силой. Он не только сочинял истории, но и рисовал; его картины отличались своеобразием и во многом напоминали детские рисунки – такие же примитивистские, красочные и чувственные. Кроме того, он был терпелив и не жалел времени на детей, а это обязательное качество для хорошего отца. Вадим часами мог говорить с детьми о происхождении Вселенной, о загробной жизни и смысле гравитации, о том, откуда что берется в жизни, и то, как он это делал – ласково и вдумчиво, – трогало меня до глубины души. Он отдавался родительству целиком, особенно с девочками и особенно когда они были еще совсем малышками. И если подумать, с нашей Ванессой это тоже всегда было так.

Подобно многим, кто видит, как их брак распадается, я думала, что ребенок нас сблизит. Но я хотела родить не только ради того, чтобы спасти семью, – я надеялась спасти себя. Я думала, что роды каким-то образом сделают меня лучше, а естественная родовая боль поможет мне вновь обрести себя. Я до сих пор казалась себе какой-то дефективной, неспособной открыть свою душу и любить так, чтобы стать по-настоящему счастливой.

Вадим воспринял идею завести ребенка с восторгом, посему я удалила внутриматочную спираль и спустя месяц, когда мы поехали на Рождество в Межев, на лыжный курорт во французских Альпах, через неделю после моего собственного дня рождения, а именно 28 декабря 1967 года забеременела. Я точно поняла, когда это произошло, и Вадиму сообщила – в тот день у нашей любви появилось новое значение.

Впереди у меня был целый год, свободный от всех обязательств, кроме работы на нашей ферме, где надо было сажать садовые и лесные растения. Мне рассказывали, что в сороковых годах, когда мы жили в Тайгертейле, папа пересаживал на нашем участке сосны и плодовые деревья, хотя сама я этого не помню. Готова поспорить, что именно тогда я заразилась страстью к пересадке деревьев, – это мне присуще. Ни ювелирные украшения, ни модная одежда меня не трогают, но на большие деревья мне денег не жалко. Сейчас я оправдываюсь тем, что молоденькие саженцы мне не по возрасту.

Мне хотелось, чтобы перед нашим домом стояли крупные лиственные деревья – клены, тополя, березы, катальпа, амбровое дерево. Поэтому я по всей Франции скупала в питомниках самые высокие деревья, какие только могла, – их приходилось транспортировать ночью, когда можно было снять со столбов провода над дорогами. Наша подруга отдала нам свой автомобиль, “Panhard Levasseur” 1937 года, настоящий музейный экземпляр, но, поскольку он уже не ездил, я разрезала его надвое сварочным аппаратом и снова сварила, установив вокруг только что высаженной банановой пальмы, так что она как бы проросла сквозь машину – получилась прямо садовая скульптура.

Во время одной из таких экспедиций в питомник я впервые ощутила тошноту. Приступ застал меня на тропе. Я сразу поняла, что это значит. Тест для определения беременности мне был не нужен. В холодном поту я вернулась в машину, чтобы посидеть, – и тут на меня накатила волна ужаса! Мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы победить нахлынувший на меня непонятный страх. С чего вдруг? Я же этого хотела! Я залилась слезами, зарыдала. Что происходит? Не так я всё это себе представляла!

К тому же я знала: беременность – это неоспоримое доказательство того, что я женщина, то есть жертва, то есть мне предстоит погибнуть, как моей матери. Это был один из таких удивительных моментов, когда я чувствовала, что именно я чувствую, одновременно глядя на себя со стороны и анализируя свои чувства – и поражаясь тому, что понимала.

Через несколько недель у меня открылось кровотечение, и мне велели не меньше месяца соблюдать постельный режим, если я хочу сохранить беременность; для профилактики выкидыша мне прописали диэтилстильбэстрол (ДЭС) – впоследствии выяснилось, что это лекарство могло вызывать рак мочевого пузыря у дочерей тех женщин, которые принимали его во время беременности. Потом я заболела свинкой.

Во всех этих неприятностях я углядела знак свыше, что я не создана для материнства, и это давало мне повод серьезно подумать, не переиграть ли всё назад. Но когда мой французский гинеколог посоветовал мне сделать аборт, потому что свинка могла повлиять на развитие плода, я не стала даже рассматривать такой вариант – однако порадовалась тому, что у меня есть выбор. Не то чтобы мы с Вадимом совсем не волновались. Но моя вера в необходимость стать матерью была настолько шаткой, что если бы тогда я избавилась от ребенка, больше никогда не захотела бы родить. Это была тяжелая пора, скажу я вам – мне только что исполнилось тридцать лет, я была беременна и прикована к постели под угрозой выкидыша; из-за свинки мое лицо раздулось, точно шар для боулинга, а за океаном Фэй Данауэй произвела сенсацию в “Бонни и Клайде”, что окончательно повергло меня в мрачное расположение духа. Впрочем, всё равно я ей не конкурент и ни на что не гожусь.

Мое второе действие только началось, и, насколько я могла судить, жизнь моя достигла вершины и покатилась вниз.

Акт второй
Поиск

Борются и тонут в бурном море сотни. Открывает новый мир один.

Но лучше – много лучше – погибнуть в пучине, прокладывая путь в новый мир, чем праздно стоять на берегу.

Флоренс Найтингейл. “Кассандра”


Может, я с умею что-нибудь сделать.

Поброжу вокруг, разведаю, что там стряслось и что можно сделать.

Том Джоуд. Из фильма по роману Джона Стейнбека “Гроздья гнева”


Глава 1
1968

Если в Бразилии бабочка махнет крылышками, в Техасе может подняться ураган.

Как ни трудно в это поверить, но слабые колебания воздуха, вызванные трепетанием крылышек, передаются на тысячи миль, оттесняют по пути другие потоки и в конечном итоге меняют погоду.

Эдвард Лоренц

Ладно, я ошибалась. Жизнь моя вовсе не достигла пика и не покатилась под гору. Но всё в мире меняется, и в моей жизни тоже назревали кардинальные перемены. Теперь, задним числом, я вижу некую символичность в том, что мой второй акт начался в 1968 году – пожалуй, самом неспокойном и смутном за всё столетие. Мне исполнилось тридцать, я достигла зрелости и ждала ребенка. Я жила в напряженном ожидании, как спринтер перед забегом.

Что-то должно было вот-вот произойти, и мне необходимо было хорошенько обо всём подумать и почувствовать, что у меня есть цель. Съемки “Барбареллы” в то время, когда мир переживал столь глубокие потрясения, еще больше усугубили внутренний дискомфорт. Кто я? Чего хочу от жизни? Я сама ношу в себе жизнь – что это означает для меня?

От перемен всегда ждешь чего-то для себя, и я имела свой предельно простой корыстный интерес – мне хотелось стать лучше. Садовод мог бы сформулировать это так: семена добра в моем представлении были собраны и посеяны еще в ту пору, когда я увидала первые папины фильмы – “Гроздья гнева”, “Случай в Окс-Боу”, “Молодой мистер Линкольн”. Тридцать лет эти семена оставались в состоянии покоя, а теперь вот-вот должны были дать ростки. В тот урожайный 1968 год моя беременность послужила для них плодородной почвой.

Поначалу я узрела в своей беременности доказательство того, что я женщина (следовательно, такая же, как моя мать), и ужаснулась, но со временем страх уступил место какому-то странному умиротворению. Умиротворение – не то состояние, к которому я привыкла. Возможно, связанные с беременностью гормоны подавили преследовавшую меня всю жизнь склонность к депрессии. Но я думаю, за этим крылось нечто большее. Видимо, когда я взглянула в лицо охватившему меня на первых неделях страху и назвала его своим именем, начался процесс исцеления – осознания на физиологическом уровне моей принадлежности к женскому полу. В моих несчастных половых органах произошло то же самое, что и у тысяч других женщин. Я зачала. В известном смысле какая-то древняя, первичная пуповина связала меня со всеми женщинами минувших, нынешнего и грядущих веков, с женской сущностью, и впервые с подросткового возраста женщины стали интересовать меня больше, чем мужчины, и я предпочитала общаться не с мужчинами, а с женщинами. На самом деле за девять месяцев беременности я впервые с тех пор, как вышла из детского возраста, ощутила себя в своем собственном теле. Мне не удастся сохранить эту целостность после родов, но позже, когда начнется мой третий акт, я вновь верну себе это ощущение.

Я никогда не просиживала подолгу перед телевизором и не следила, как многие американцы, за ходом вьетнамской войны из своей гостиной. Степень моей осведомленности в этом вопросе позволяла мне блаженно верить в обоснованность войны, пусть не столь справедливой, как война моего отца, и неоднозначной, как корейская война. Но в первые три месяца 1968 года, которые я провела в кровати из-за угрозы выкидыша, мое мнение изменилось. Французские телеканалы показывали картинки разрушений после бомбежек – американские бомбардировщики, возвращаясь на базу, сбрасывали неизрасходованные снаряды и иногда попадали в школы, больницы, церкви. Я была ошеломлена.

Затем, в начале января, во время праздника Тет (Нового года по лунному календарю) Северный Вьетнам и Вьетконг провели в главных городах Южного Вьетнама серию хорошо спланированных атак. Это был шок. Эти выступления были организованы так, что США и наши союзники даже не подозревали об их подготовке, – стало быть, те, кого мы называли врагами, окружали нас повсюду. Глядя на штурм американского посольства, я подумала, что все жители Сайгона – лавочники, уличные торговцы, фермеры, прачки – должны были быть заодно с вьетконговцами. Впоследствии выяснилось, что оружие и боеприпасы ввозили в город тайно в корзинах с цветами и бельем. Уверения главнокомандующего американской армией во Вьетнаме генерала Уильяма Уэстморленда о скором окончании войны и “свете в конце туннеля” на фоне последних телевизионных репортажей звучали просто абсурдно. После четырех лет боевых действий мы, якобы обладавшие самым мощным военным потенциалом в мире, настолько сдали позиции, что противник смог атаковать нас в нашем собственном посольстве.

Эти картинки имели разрушающий психологический эффект. Всё перевернулось с ног на голову. На чьей стороне сила? Что значит “военная мощь”? Кто мы, американцы, такие? Лежа в кровати и сокрушаясь об увиденном, я вспомнила одно утро в Сен-Тропе. Мы с Вадимом мирно завтракали на балконе нашего номера в отеле “Таити”; он развернул газету.

– Ce n’est pas possible! Mais ils sont fous ou quoi?[33]33
  Невероятно! Они что, все там с ума посходили? (фр.).


[Закрыть]
– воскликнул он, хлопнув рукой по первой странице. – Полюбуйся на это. Ваш Конгресс рехнулся, не иначе!

Заголовки всех французских газет за 8 августа 1964 года кричали о том, что американский Конгресс принял Тонкинскую резолюцию. Это давало президенту Джонсону право начать бомбить Северный Вьетнам.

– Никаким способом вам не выиграть войну! – добавил Вадим с несвойственной ему горячностью.

Я хотела спросить: “А где этот Вьетнам?” – но устыдилась. Не понимала я и того, почему он решил, что США не смогут победить, и мне захотелось уйти в оборону. “Завидуешь”, – подумала я. Только потому, что Франция проиграла…

Теперь, после устрашающих событий 1968 года и Тетского наступления, мне стало ясно, что Вадим был прав. Но как могли Соединенные Штаты проиграть войну такой маленькой стране? И если французский кинорежиссер еще в 1964 году мог предсказать наше поражение, почему американское правительство так ошибалось? Лишь через четыре года я наконец поняла, почему Вадим был абсолютно в этом уверен, и еще через несколько лет начала разбираться в самой волнующей проблеме – почему администрации пятерых президентов, от Трумэна до Никсона, понимая, что победы нам не видать, всё-таки упорно вели войну.


Когда опасность потерять ребенка миновала, Симона Синьоре, моя бывшая наставница, повела меня на крупный антивоенный митинг в Париже. Среди прочих выступали Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Я впервые испытала чувство неловкости за свою страну, и мне захотелось вернуться домой. Оставаться во Франции, слушать потоки критики и ничего не делать было очень трудно.

Но делать что́? Я не любила ругать Америку, находясь в другой стране. Я ко всему отношусь серьезно. Если уж выступать против войны, то на американских улицах вместе с моими соотечественниками, которые, как я видела по телевизору во Франции, всё чаще протестуют в Штатах. Но проблема заключалась в том, что, пока я была замужем за Вадимом, это было бы невозможно. Впоследствии он даже обозвал меня публично Джейн д’Арк. Ему самому вьетнамская война решительно не нравилась, но его циничность мешала ему присоединиться к антивоенному движению. Кроме того, я понимала, что, если отдамся борьбе за мир со всем пылом своей души, о беспечной, вольной жизни с Вадимом придется забыть.


Примерно в это же время я получила несколько необычный опыт – исключительно благодаря моей любимой бывшей мачехе Сьюзен, приехавшей в Париж проведать меня в моем интересном положении. Однажды за ужином в компании ее друзей меня представили розовощекому парню девятнадцати лет по имени Дик Перри, военнослужащему армии США из Первого дивизиона Шестьдесят четвертой бригады, базировавшейся в ФРГ, – как выяснилось, пацифисту. Я никогда еще не встречала солдат американской армии, активно выступавших против военных действий, и это знакомство положило начало моему участию в движении “Джи-Ай[34]34
  Солдат армии США; сокр. от Government Issue (G. I.), что значит “казенное имущество”.


[Закрыть]
против войны”, которое через два года займет центральное место в моей общественно-политической деятельности.

Дик поведал нам об организации RITA (“Мирное движение в армии”), созданной им и его единомышленниками, американскими военнослужащими. RITA преследовала своей целью агитацию военнослужащих США против войны во Вьетнаме. Дик сказал, что, если солдат считает войну несправедливой, он имеет право – более того, обязан – покинуть ряды армии.

Похоже, в Европе образовалась подпольная группа американских солдат-пацифистов и идейных противников службы в армии. Им нужна была работа и финансовая помощь. Как писал Дик в своей книге “Джи-Ай против войны”, они скрывались, в частности, на ферме недалеко от Тура, к юго-западу от Парижа. Туда Дик привозил ребят и забирал их оттуда. Он описывал их встречи за длинным кухонным столом и трапезы с хозяином дома. Фермер был американцем, добрым здоровяком в рабочем комбинезоне. Дик звал его Сэнди. Из окна фермы Дик смотрел на обширные поля и “удивительные конструкции, болтавшиеся на ветру из стороны в сторону”. “Я не знал, как они называются, потому что раньше никогда не видел мобилей, даже не слыхал о них”, – сказал Дик.

Лишь много позже, у себя дома в Канаде, Дик увидел по телевизору сюжет о “похоронах Сэнди” и узнал, что их благодетелем был не кто иной, как Александр Колдер, известный американский скульптор.

Я часто бывала в этом доме, в гостях у Сэнди и его жены, но он никогда не говорил, что они помогали дезертирам, и я ни разу не видела там ни одного американского солдата.

После того ужина я время от времени встречалась с Диком и его соратниками, помогала им найти стоматолога, отдавала кое-что из одежды Вадима. Даже пригласила их на закрытый просмотр “Барбареллы”, которая должна была выйти на экраны в том же году. Эти молодые ребята говорили, что занимаются не политикой, а гуманитарной деятельностью, и рассказывали о том, как весело вернувшиеся с войны солдаты вспоминали пытки вьетнамских пленных. Но любую критику Америки со стороны французов они, как и я, воспринимали в штыки. Как-то раз Дик дал мне книгу Джонатана Шелла “Деревня Бенсук”. “Прочти, – сказал он, – и всё поймешь”. Я вернулась на нашу ферму и проглотила эту небольшую книжку за один присест.

Шелл описал события января 1967 года, которые произошли во время операции “Сидар-Фолс”, одной из самых крупных во вьетнамской войне. Потерпев неудачу при попытке “восстановить мир” в деревне Бенсук и прилегающих к ней районах, в так называемом “Железном треугольнике”, американское командование выработало новую стратегию – в течение нескольких дней бомбить этот район, используя, в частности, тяжелые бомбардировщики-ракетоносцы Б-52, затем ввести наземные войска, как американские, так и союзнические из Южного Вьетнама (армию Республики Вьетнам), окружить деревню и вывезти ее жителей в лагерь для беженцев. После этого бульдозеры сравняли дома и соседние джунгли с землей, и на эту территорию снова полетели бомбы, уже окончательно стершие всякие следы некогда вполне благополучной деревни.

Возможно, стиль повествования – прозаически спокойного – усиливал эффект воздействия этой книги на читателя. Благодаря Шеллу мы узнали, сколь важную роль играл Вьетконг в жизни селян, обеспечивая управление и защиту, вовлекая в свои программы всех жителей, узнали о том, как плененные жители деревни намеренно поддерживали веру американцев в то, что Вьетконг представляет собой не хорошо организованную силу, а разрозненные партизанские отряды “блуждающих в джунглях боевиков”, которые то выходят из лесу, то вновь прячутся. Читатель понимает, почему идея “завоевания душ и умов” беженцев из деревни Бенсук превратилась в дурную шутку. Шелл приводит слова подполковника американской армии Кеннета Дж. Уайта, уполномоченного представителя США по делам гражданского управления в провинции, посетившего лагерь для перемещенных лиц и воскликнувшего: “Прекрасно! Никогда не видел ничего подобного. Это лучший гражданский проект из всех мне известных… я бы даже сказал, так и должно быть”.

Рассказ Шелла о том, с каким явным самодовольством высшие американские военные чины восторгались разрушительным эффектом массированной атаки в ходе операции “Сидар-Фолс”, нимало не волнуясь о судьбе мирных граждан, поверг меня в шок. Один сержант в ответ на вопрос Шелла о потерях среди населения сказал: “Да не всё равно? Там же одни вьетнамцы”.

Я закрыла книгу. Какие-то мои нравственные устои оказались подорваны, мне всю душу разворотило. Не понимаю, как я умудрялась до сих пор четко выражать свое естественное для человека с либеральными взглядами неприятие войны и не вдаваться в подробности той войны, что идет во Вьетнаме.

Мне было очень паршиво. Я осознавала себя, в частности, гражданкой страны, которая при всех внутренних противоречиях олицетворяла собой нравственную целостность, справедливость и стремление к миру. Мой отец воевал в Тихом океане, и, когда он вернулся домой с “Бронзовой звездой”, меня переполняла гордость. Наш гимн я пела иногда со слезами на глазах. В 1959 году я участвовала в программе рекрутинга в армию. Я верила. Читая “Деревню Бенсук” Шелла, я как американка почувствовала себя преданной, и сила моей обиды была пропорциональна убежденности в абсолютной правоте всех миссий США. Я стала рассказывать всем вокруг о своих открытиях и была крайне удивлена реакцией собеседников, в том числе Вадима, – дескать, это всем давно известно, что ты так переполошилась? Я никак не могла взять в толк, почему они ничего не предпринимали, если всё знали. Но они были французами. Они свою войну во Вьетнаме прекратили. Теперь надо было остановить войну нам, американцам.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации