145 000 произведений, 34 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 12

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 01:19


Автор книги: Эдна О`Брайен


Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава восемнадцатая

Недели четыре или даже пять все было хорошо. Юджин написал Лоре насчет развода, а я отправила письмо тетке и написала, чтобы подбодрить ее и отца, что скоро выйду замуж.

Почки, точно символ надежды на лучшее, набухли на темно-коричневых и черных ветвях – зеленые, и черные, и серебристо-белые, готовые вот-вот взорваться. Родилось много ягнят, а двое из них, чья мать издохла, были принесены в дом и обласканы Анной. Они создавали массу неудобств.

Одним прекрасным утром явилась Бэйба. (Она обычно являлась по воскресеньям). Я как раз собирала нарциссы вдоль дороги, а Юджин ушел в горы. Цветов было полным-полно, и я набрала целую охапку. Корешки их были влажными, и несильный, немного неприятный запах, столь свойственный желто-голубым нарциссам, распространялся от них. Я услышала шум двигателя и, посмотрев сквозь деревья, увидела, что это какая-то чужая машина, и хотела было спрятаться в доме. Я думала, что опять приехал отец, но, к счастью, это оказалась Бэйба.

– Бэйба, Бэйба, – окликнула я ее.

На ней были белый плащ и красный берет.

– Просто прекрасно, – прошептала я, целуя ее, хотя я была немного огорчена, что она снова застала меня ненакрашенной.

Глаза у нее были широко распахнуты, и в них читалось нетерпение, как бывало всегда, когда ей не терпелось что-то рассказать. В прихожей заблеяли оба ягненка-приемыша, притворяясь, что боятся ее.

– Бе-е-е, бе-е-е-е, – передразнила она ягнят, – тут настоящий зверинец, черт бы меня взял! – потом она прошептала. – Есть разговор, где твой Чехов?

– Нет его сейчас, – сказала я, когда мы вошли в кабинет и закрыли за собой дверь, потому что у Анны была привычка вмешиваться во все разговоры с гостями. Я налила портвейна в высокие стаканы, они были пыльными, но мне не хотелось идти и промывать их, я видела, что Бэйба очень волнуется и ей надо выпить.

– Тебе не холодно? – спросила я ее. Угли еще не остыли, и даже стены были на ощупь теплыми.

– Смотри не упади, – сказала она, чокаясь со мной, – новости у меня препротивные.

Сердце мое содрогнулось от страха, потому что я ожидала какой-нибудь новой каверзы со стороны отца.

– Я в дерьме, – сказала она коротко.

– В каком смысле? – спросила я безнадежно.

– Все в том же, Боже мой, неужели не понятно?

– О. нет, – выдохнула я, отодвигаясь от нее, словно она сказала мне что-то обидное, – как это случилось?

– Да слушай же ты сюда, – крикнула она, – какого черта ты меня все время перебиваешь?

– Но как такое могло случиться? – пробормотала я в панике. – Ты даже не живешь ни с кем.

– Случиться? Да на свете нет ничего проще, я хочу сказать, что куда труднее иметь два пальто или получить приглашение на вечеринку.

– О Бэйба, – сказала я, беря ее за руку.

– Дай подымить, – сказала она неожиданно резко. Она терпеть не могла, когда ее жалеют и особенно когда так вот хватают за руку.

Пока я рылась в столе Юджина, она успела еще дважды налить себе.

– Может, не стоит? – попросила я ее. – Заметит.

– Чего? Да ты что, монашка что ли? – ответила она и, прикурив, сунула сигарету горящим концом себе в рот. Потом мы сели и стали решать, что же делать дальше.

– От кого ты залетела? – спросила я, но не получила ответа. Она только сказала, что этот человек женат и боится огласки. Я была почти уверена, что речь шла о Тоде Миде. Она сказала, что тот мужчина ни о чем кроме этого и не волнуется, он, по сути, послал ее подальше, сказав «Увидимся!», когда провожал ее на автобус.

– Я могу отправиться в Англию или сюда, – сказала она. Ее «сюда» сделало меня на минуту безгласной. Мне представилось, что она лежит с нами в одной постели и приказывает мне идти готовить завтрак. Кроме того, я не хотела никаких детей, я их просто терпеть не могу.

– Что-то можно сделать? – спросила я.

– Что тут сделаешь, я уже сделала все, что только смогла придумать. Все просто кошмарно!

Я тоже не знала, что делать, и просто сидела, утешая ее и ожидая прихода Юджина.

– Кошмар, – повторяла Бэйба, – просто полный кошмар, один урод накачал меня джином в подвальчике на Бэггот-стрит. – «Бэйба, ты настоящая принцесса», – говорил он, стоя там в своей шнурованной суперменской жилетке, и мне было просто как-то неловко сказать ему, чтобы он отпустил меня домой поспать. Вот и оказалась я, – прошептала она, – в полном дерьме.

Я посоветовала ей отправиться в Англию. У нее была страховка на совершеннолетие, надо было просто добиться от ее родителей, чтобы они отдали эти деньги Бэйбе.

Но Юджин, выслушав ее, сказал, что она может жить у нас столько, сколько надо, если ничего сверхъестественного не случится.

– Разведем здесь самый настоящий гаремчик, – сказал он, подбадривая мою подругу. Я едва сдерживала негодование.

Мне совсем не было жалко ее, сидящую здесь в своем кимоно со стройными смуглыми ногами.

– Ты все еще бреешься? – спросила она меня.

– Я никогда не брилась, как ты смеешь?

– Кому ты вешаешь лапшу на уши? – спросила она, уставясь на мой подбородок.

Однажды получилось так, что под рукой не оказалось щипчиков, и она вырвала два длинных волоска из моего подбородка своими остренькими зубками.

* * *

Мы пообедали, и хотя Бэйба и жаловалась на недомогание, жрала она за двоих. Потом Юджин сказал, что сегодня важный исторический момент, и он должен нас обеих сфотографировать. Мы причесались и вышли втроем во дворик, где некоторое время пришлось ждать, пока выглянет солнце. Затем Бэйба встала на камень, чтобы мы с ней стали одного роста.

– Улыбочку, – сказала Бэйба, и он нажал на спуск. Эта фотография и теперь у меня. Я смотрю на нее и думаю о том, что, когда она была снята, я и понятия не имела, что моя жизнь сделает такой неожиданный зигзаг.

Мы подвезли Бэйбу до остановки автобуса на Дублин, и Юджин заверил ее, что она может рассчитывать на нашу поддержку, даже если дела обернутся самым худшим для нее образом. Мы не бросим ее на произвол судьбы.

– Мы поможем тебе, – сказала я, чтобы не выглядеть совсем уж нелюбезной на его фоне.

– Конечно, – сказала она, – ты была самым незаменимым человеком, когда надо было отнести кому-нибудь апельсины в больницу.

Он помог ей подняться в автобус, словно она была старухой, и я вдруг подумала, что, если я рожу ему ребенка, он наверняка женится на мне.

– Бедная Бэйба, – сказал он, – бедная сучка.

Мы махали вслед уезжающему автобусу и щурились от поднятой им пыли. Мои чувства к ней были не такими, как у него. Женщины больше думают о себе и о детях, которые в сущности есть их продолжение, или заботятся о мужьях, которые наполняют их дни и помыслы, а также тела, как он наполнял мое. Хотя он не был моим мужем.

Я надеялась, что мы скоро поженимся и копила себе на приданое.

– Курочка по зернышку, – приговаривала я, еженедельно складывая десятишиллинговики в коробку.

* * *

Мы вернулись домой и на день или на два я забыла о Бэйбе, не говоря о том, что я, конечно, боялась, как бы она не поселилась у нас. Был дождливый апрель, ненадолго выглядывающее солнышко снова тонуло в свинцовых облаках, приносивших яростные ливни, их сменяли ветры, выдувавшие мокрядь из кустов и ветвей деревьев. Судьба подарила нам еще две или три недели счастья. Я помогала ему косить траву, и по ночам мы наслаждались ее запахом, когда открывали окно.

Как-то Анна точила ножи о камень и напевала «Вижу я в окне собачку». Потом мы с ней принесли два таза дождевой воды и вымыли наши волосы. Юджин сфотографировал меня с мокрыми волосами и Анну, точившую ножи. Хлынул ливень, и мы убежали в дом, поднялись наверх и бросились в постель. Мы занимались с ним любовью, вдыхая запахи свежести и слушая шум омывающего сад ливня… Я спросила его:

– Что про нас думает Анна?

– Она считает нас прожигателями жизни, – усмехнулся он.

Реки любви полились в меня из него, и мурашки побежали по моей коже. Я была так счастлива, что застонала и тут же испугалась, что в комнату ввалится Анна, потому что дверь не была заперта.

– Драгоценное животворящее семя пропадает зря, – сказал он и туманно намекнул, что в следующем году не плохо было бы завести ребеночка, Мы лежали и говорили, и в тот момент приехал почтальон на велосипеде и принес две телеграммы, одну мне, другую ему.

Моя была от Бэйбы и там было написано:


«Взбодрись, твое проклятие скоро едет в Англию».


Я бы хотела, чтобы она выражалась несколько посдержанней, чтобы можно было показать Юджину телеграмму.

– Это от Бэйбы, – сказала я и, увидев, как он побелел, и как его губы сжались плотно от ярости, заглянув через его плечо, прочла:


«Обещаю тебе, что если ты женишься на ней, ни малютку ни меня ты никогда больше не увидишь.

Лора».


(Еще одна потеха для местных).

– Не беспокойся, – сказала я и, посмотрев на него, почувствовала, что надвигается что-то ужасное, что-то такое, что разлучит нас.

– Ничего страшного, не беспокойся, – повторяла я все время.

Мне хотелось, чтобы он просто посидел в комнате, а я бы приготовила чай. Но он спустился вниз и пошел в поле, а собака бежала рядом, ударясь пушистым хвостом о его брюки. Я думала, что сейчас перед ним стоит вопрос: с кем остаться, с ними или со мной? Я так мечтала, чтобы я смогла как-нибудь без мук родить! Чтобы случилось какое-нибудь чудо.

Он вернулся не скоро и принес красный и белый боярышник. Я понюхала его, восхищаясь издаваемым им сладковатым запахом и сказала:

– Не приноси его домой, он приносит несчастье.

Он не послушал меня и поставил ветки в вазу на столе в большой комнате.

Мы были предупредительны друг к другу весь остаток дня и следующий день. Я не мешала ему и не приставала с вопросами, что он собирается делать в отношении Лоры.

Он осунулся, и морщинки под глазами стали резче. Спали мы оба плохо. Ничто так не изматывает, как недостаток сна, и на четвертый день его уже начали раздражать всякие второстепенные вещи, такие, как несвежие полотенца в ванной или облезшая швабра.

Он работал за столом в своем кабинете, готовясь к этой своей картине про ирригацию. Весь его стол был уставлен томами всяческих энциклопедий, картами, а я приносила ему еду на подносе, и сама себя выставляла из комнаты, чтобы не мешать ему какой-нибудь глупостью.

Вечерами он слушал музыку, сидя, не шевелясь, в кресле. Вероятно, проблема не стояла бы для него столь остро, если бы не мое ко всему этому отношение. У меня создалось впечатление, что причиной его грусти был не только сам факт, что Лора столь откровенно шантажировала его, а то, как повела себя я. Тяжесть вползала в дом вместе с туманом, спускавшимся с гор в сырые вечера, и я чувствовала, как мало, в сущности, знаю его. Это был совершенно чужой и непонятный человек, прикованный к креслу, погруженный в свои мысли. Я часто наблюдала, как он с тяжелыми вздохами закуривает очередную сигарету.

В четверг пришло письмо от Бэйбы, где говорилось, что она заскочит в воскресенье попрощаться. Она уже, к счастью, не была беременна, Бог услышал ее молитвы. Но она все равно решила не отказываться от поездки в Англию.

– Покидаю эту проклятую Богом страну, так что если не трудно, приготовь пятифунтовик для меня в воскресенье, – было сказано в приписке, и я почему-то вспомнила, как Туша вытащил двадцатифунтовик в Трэшем-отеле и купил самую здоровенную бутылку бренди, повесив ее себе на шею, чтобы стать похожим на сенбернара.

Не успела я закончить читать письмо, приехал грузовик, в нем было полно телеграфных столбов и людей в синей форме. Один из них постучал в дверь и сказал, что они приехали ставить телефон. С тех пор как в феврале нам провели электричество, мы добивались установки телефона. Я позвала Юджина, и мы, посоветовавшись, решили, что поставим его в холле.

– Ну, просто здорово! – сказала я и, схватив, вынесла вазу с ветками боярышника, его листочки упали на ковер. Двое рабочих трудились в холле, а еще двое устанавливали распределительный ящик на улице.

– Вид ухудшится, – сказал Юджин, посмотрев в окно на работающих людей и на лепестки гиацинтов, желтым морем омывающих все вокруг. Я угостила рабочих чаем и смотрела, как они работают, радуясь тому, что, когда они уйдут, я смогу позвонить в лавку или еще куда-нибудь.

* * *

После обеда я только собиралась немного почитать, как приехал поэт Саймон на старом «Остине». С ним была высокая американка по имени Мэри. Я отвела их в гостиную и позвала Юджина.

– Как здесь здорово, – сказала Мэри. Она говорила тихо, с легким акцентом, эта манера говорить заметно отличала ее от вопящих и орущих маминых американских родственников.

– Саймон рассказывал мне про вас, – сказала она Юджину, – очень рада, что у вас есть возможность приехать сюда и укрыться в этой тихой заводи. Многие умные люди разрываются на части в наше время, так что очень приятно видеть человека, нашедшего для себя иной выход.

– Ирландцы чуть было не разорвали меня на части, – пошутил он, и я разозлилась на него за то, что он вспомнил случай, который не стоило бы обсуждать с этим Саймоном.

– Ирландцы пытались распять его, – пояснил поэт Саймон, – чем они вас, ножами?

– Коваными башмаками.

– Черт, да ты еще легко отделался, они тебе хоть яйца не оторвали, – сказал Саймон.

Высокая девица поэта отвернулась и выразительно покачала головой, как бы отрекаясь от этих слов. Волосы у нее были каштановыми и выглядели так, словно она причесывала их день и ночь. Она носила черные брюки с серебряной вышивкой, и у нее была хорошая фигура.

– У вас есть расческа? Я чувствую себя не в своей тарелке, – сказала она мне, трогая завитушки на концах волос.

Я проводила ее наверх. Мне было интересно, сколько ей лет. Выглядела она не старше меня, то есть года на двадцать два. Правда, знала она гораздо больше, чем я. В спальне она пришла в восторг от Ренуара – репродукция картины, на которой девушка зашнуровывает свои туфли, – и еще ее восхитил вид, открывающийся из окна, сосны напомнили ей о ее доме в Новой Англии.

Она стала описывать места, где выросла, и я могла поклясться, что это описание взято из какой-то книжки, слишком уж красиво все выглядело и, главное, гладко, все это, насчет сосен, устремляющихся в небеса.

– Боюсь, что расческа у меня не самая чистая, – сказала я. Это была белая расческа, и грязь виднелась между зубцами.

– Годится, – улыбнулась она, проводя расческой по своим волосам, и второй раз улыбнулась, любуясь своим отражением в зеркале. Я задала ей несколько глупых вопросов:

– Вам нравится Ирландия? Вам нравится Америка? Вам нравится хорошо одеваться?

– Ну конечно, мне нравится и Ирландия, и Америка, и я люблю хорошо одеваться, – сказала она, поправляя свою свободную розовую рубашку, – больше всего мне нравятся свитеры.

Она подняла брючину и почесала свою ногу. Ноги у нее оказались, на мой взгляд, слишком волосатыми, но, конечно, брюки это скрывают. На ней были туфли без каблука, и я почувствовала, что в ней все словно специально подобрано для того, чтобы нравиться Юджину.

Мне захотелось сказать ей:

– Я немного нервничаю и чувствую себя неуверенно, не причиняйте мне лишних волнений.

Но я видела, что она тщательно подкрашивает свои губы кисточкой из верблюжьей шерсти, и мне вдруг стало ясно, что она уверенная в себе и умная девушка.

– Никогда не пользовалась кисточкой для губ, – сказала я, – это сложно?

– Ничего сложного, хотите подарю вам эту? – предложила она. – Попрактикуетесь.

Она положила позолоченый футлярчик с кисточкой поверх пудреницы. Потом мы спустились вниз. Она была само обаяние, и улыбалась, и радовалась всему, даже паутина в углу вызывала у нее восхищение.

– Просто наслаждаюсь этим домом и видом, – призналась она Юджину, глядя на него в упор своими серыми глазами.

– Идите сюда, – сказал он и, поманив ее пальчиком, отвел к окну, из которого открывался вид на березовую рощу, сейчас она была покрыта не фиолетовой, а зеленоватой дымкой. Он открыл окно, и она сделала руками такое движение, точно собиралась полететь, как птица.

Она несказанно удивила его, сказав, что видела одну из его лучших работ в Лондоне. Она несколько минут говорила об этом, а потом, окинув взглядом немного запущенную комнату с высоким потолком, сказала:

– В этом вашем жилище есть какой-то особый шарм. Я посмотрела вокруг и подумала о том, что все, что тут есть, сделано им, а я не добавила ничего, даже такой мелочи, как диванная подушечка. Я встала и пошла делать чай.

Когда я вернулась, Юджин включил гостям музыку, опять эту классику, которая вся казалась мне совершенно одинаковой. Мэри стояла у окна, любуясь пейзажем и слегка покачиваясь в такт музыке. Юджин пересек комнату и принял у меня из рук поднос. Он улыбнулся такой особенной улыбкой, которую я не видела уже несколько дней.

– Так, теперь у вас будет телефон, Кэтлин, – обратился ко мне поэт Саймон, – вы сможете звонить вашим друзьям.

– Конечно, – ответила я и подумала, что у меня, собственно, и есть всего два друга, Бэйба и Туша, но ни у нее, ни у него нет телефона.

Юджин налил чаю и подал первую чашку Мэри. Потом подошел ко мне с сахарницей и спросил:

– Тебе положить сахару?

– Сахару? – переспросила я с испугом, точно он предложил мне мышьяку. – Нет, сахару мне не надо.

В любом случае, мне было бы все равно, но в этот день я была особенно ранима.

– Ну конечно, я знаю, что ты никогда не кладешь сахар, я просто подумал о ком-то другом, – сказал он и улыбнулся, подходя и протягивая сахарницу Саймону.

– Хочешь? – сказал тот, обращаясь к Мэри, и она задала мне несколько обычных, ничего не значащих вопросов о том, что я, наверное, берегу фигуру.

– Ну, как там Нью-Йорк? – спросил Юджин с большой теплотой, словно о какой-то приятной знакомой.

– Нью-Йорк – страшная дыра, – сострила Мэри, – хоть бы и не возвращаться туда никогда. Вот Европа – другое дело. Здесь среда как раз для интеллектуалов. Вы – писатели, художники и актеры – здесь в своей среде, я даже встретила на днях простого кондуктора в автобусе с томиком Джеймса Джойса в руках. А вам нравится Нью-Йорк?

– В какой-то мере, – сказал он задумчиво. – Думаю, да, я его ненавижу, но в то же время он мне и нравится, кусочек моей души остался там. Скажем так, я истратил достаточно в Брукс-Бразерс.

Все засмеялись, а я просто не поняла шутки.

– О, я тоже, поэтому теперь стараюсь никогда не брать с собой больше двадцати тысяч долларов наличкой, – сказал поэт Саймон.

Я чувствовала себя одинокой. Нам всегда было так хорошо вдвоем, но когда появлялся кто-то еще, то обязательно похищал его у меня, даже несчастная птичница в трикотажных чулках. Мне совсем нечего было рассказать ему, разве что о моем детстве, а об этом я уже ему рассказывала.

– А вы были в Америке? – спросила меня Мэри.

– Еще нет, – ответила я, – но, может быть, мне удастся побывать там на следующий год.

– Через мой труп, – возразил Юджин, – ты мне дорога такая, как есть.

Мэри сказала ему, что нельзя становиться на пути у девушки, если ей хочется посмотреть мир, что у нас равноправие, даже закон такой существует. Они несколько секунд состязались в остроумии, и он, наконец, положил конец этому, сказав:

– Не стоит ли вам чуть-чуть прогуляться?

В тот самый момент она играючи ударила его салфеткой.

Она выглядела высокой и хорошенькой, стоя у окна. Юджин посмотрел на нее и сказал, обращаясь к Саймону:

– Она так похожа на «вашу женщину», что просто удивительно.

Саймон рассмеялся в ответ и сказал, что, наверное, они все вскормлены на одних и тех же витаминах.

– Теперь есть целая система по разведению таких, – добавил он, развивая тему, и ухмыльнулся.

Я поняла, что они сравнивают Мэри и Лору. Комок поднялся у меня в горле, и я почувствовала, что задыхаюсь от подступивших слез. Я рванулась к двери, пробормотав что-то насчет того, что надо заварить свежего чаю, и успела убежать, пока никто ничего не заметил.

Я скрылась в своем тайном укрытии в саду, где часто пряталась, чтобы поплакать в одиночестве. Она была, как Лора! Лора была такая! Яркая, общительная, свободная, обаятельная, а не такая нескладеха, как я. Я не могла отделаться от мысли, что эта Мэри во всем была такая, как Лора, и именно Лоре он улыбался и показывал вид из окна, смотря на нее с удивлением. И мужские часы у нее на руке. Разве Анна не говорила мне, что Лора носила мужские часы?

Я плакала и чувствовала себя ненужной, и проклинала судьбу за то, что она была столь жестока ко мне. Для меня было самым настоящим ударом узнать, что он любит меня только ночью и становится днем таким чужим, что спрашивает меня, кладу ли я сахар в чай.

Мне стало понятно, что быть с ним в постели это не одно и то же, что быть с ним рядом в его жизни, я знала теперь наверняка, что любовники могут быть безмерно далеки друг от друга. Я ошибалась, думая, что так не бывает.

Она была такая же, как Лора, высокая и длинноногая. Если бы Лора приехала, все было бы так же. Или если бы он заехал к ней по пути в Бразилию. Было бы так же или еще хуже, потому что там был ребенок, которого он любит, маленькая девочка, фотографию которой он вставил в рамочку позавчера и, поставив портрет на камин, сказал мне:

– Надеюсь, это уже не слишком тебя волнует.

Я захлебывалась от рыданий. Встав, я начала ходить по саду и, чтобы хоть как-то успокоиться, жевала стебелек травинки, Зачем он опять прошелся по моим родственникам? Он все время так поступал, он заставлял меня страдать, вспоминая их красные пропитые лица, и безграмотную речь, и тупое упрямство. Когда он высмеивал их, мне было плохо, я думала, что он непременно бросит меня из-за них. Я видела это во вспышке самоуничтожения, которое часто сменяет в нас чувство удовлетворенности собой. Все еще плача и жуя стебелек, я подошла к дому и заглянула внутрь через окно. То, что я там увидела, наполнило меня паническим ужасом. Они говорили и смеялись. Мэри сидела на софе, скинув туфли и сложив под собой длинные стройные ноги. Меня наполняет страх перед женщинами, которые способны так спокойно снять туфли в компании, потому что по мне это почти то же самое, что снять с себя одежду, Я такого сделать просто не могу.

Они пили виски, и Юджин, по всей видимости, рассказывал им что-то очень забавное, потому что они смеялись, а Мэри прижимала руку к боку, очевидно, она просила не смешить ее, чтобы не разошелся шов. Саймон заливался хохотом в качалке, и никто из них не огорчался из-за моего отсутствия.

Я пошла прочь, слезы душили меня, я срывала ни в чем не повинные цветы и рвала их на части нервными движениями пальцев.

Я думала о письмах, присланных ему Лорой, и гадала, как он ответил на них. Я помнила каждое слово телеграммы: «Если ты женишься на ней, то никогда больше не увидишь ни меня, ни малютку» – и то, что было ниже «Отвечай через «Вестерн Юнион». Я не знала, ответил он или нет. Он никогда не говорил мне о том, что делает.

Наверное, мне следовало бы вернуться к ним и сделать вид, как будто бы ничего не случилось, или собрать свои вещи и уехать. Но я не могла сделать ни того, ни другого. Когда я снова подошла к окну и заглянула в него, я увидела, что Юджин растопил камин. Пляшущие отблески пламени колебались на стене. В комнате было уютно, как бывает в сумерки, когда люди сидят там и пьют виски и закусывают. Всем сердцем я хотела вернуться туда и сказать что-нибудь такое, чтобы ко мне перестали относиться, как к чужой.

Вместо этого я забралась наверх в свою комнату и припудрила лицо. Они уехали только через полтора часа.

– Куда подевалась Кэт? – услышала я голос Юджина внизу.

Он позвал меня:

– Кэт, Кэт, Кэти.

Потом он посвистел. Я не отвечала. Наконец я услышала, как хлопнула дверца их машины, и завелся двигатель.

Он, проводив гостей, вернулся в дом и снова стал звать меня, а потом прошел в кухню и спросил Анну:

– Интересно, а где Кэтлин?

Она, наверное, кивнула в сторону спальни, потому что он тотчас же стал подниматься наверх. Мое сердце прыгало от злости и радости, когда я слышала, как он насвистывал на лестнице: «Как бы я хотел знать, кто теперь целует ее». Почти совсем стемнело, и я лежала на кровати, накрывшись пледом.

– Отдыхаешь? – спросил он, входя в комнату. Поскольку я не ответила, он подошел поближе и спросил:

– Ты что, опять не в духе?

– Да, – ответила я коротко.

– Что, черт меня возьми, на сей-то раз? – сказал он неожиданно раздраженно. Меня это удивило, я думала, что он, как всегда, начнет успокаивать меня.

– Ты унижаешь меня и не считаешься со мной, – сказала я.

– Значит, если мне вдруг хорошо с кем-то, то я унижаю тебя? Мне что, запереть свой рот на замок, потому что ты не выучилась разговаривать? Если ты никак не можешь смириться с тем, что мне может быть приятно в обществе других двуногих, то нам следует немедленно расстаться, – сказал он скороговоркой.

– Не надо было заставлять меня приезжать сюда, – ответила я.

– Ты приехала по своей воле, и я вовсе не заставлял тебя, так же, как и толпу твоих родственников, явившихся следом.

Он отчеканивал каждое произносимое слово, он был уверен в своей правоте.

– Я предоставляю тебе все необходимое: еду, одежду, – он указал на шкаф, который иногда ни с того ни с сего открывался, словно в нем жило приведение. В тот момент дверь его как раз и открылась. – Я стараюсь сделать тебя образованнее, научить тебя говорить и общаться с людьми, вселить в тебя уверенность в своих силах, но и этого тебе недостаточно. Теперь тебе надо получить меня в собственность.

– Мне просто нравится быть с тобой вдвоем, – ответила я сбавляя тон, чтобы и он тоже перестал говорить так громко.

– Мир – это не только мы, – произнес он, – мир – это еще и приезд этой девушки с Саймоном. Это люди, которых мы знаем и с которыми познакомимся… Если честно, – он сел на край кровати и вздохнул, – я не уверен, что смогу с этим справиться, не думаю, что я могу начать все с самого начала на простейшем уровне. Все слишком сложно, у меня не так много времени, а в мире сотни девушек, которых не нужно всему этому учить.

Он кивнул головой в направлении двери, словно Мэри была там в коридоре.

– Эта твоя неадекватность, твои страхи, рефлексии, твой отец, – говорил Юджин, указывая на меня. Я закричала в ответ, что знаю все это не хуже его, и разрыдалась.

– Молоденькие девушки точно камни, – сказал он с горечью, – ничто не трогает их. Нельзя жить с камнем. По крайней мере я этого не могу.

– Но ты же любишь учить меня, – не согласилась я, – ты же сам говорил мне об этом. Многие девушки не стали бы принимать этого. Но я же стараюсь понять, когда ты говоришь о ледниковом периоде и об эволюции, о самовнушении и корыстолюбии. Может быть, она бы не захотела всего этого слушать…

Мне вдруг захотелось сказать ему о том, что у Мэри волосатые ноги, но я вовремя спохватилась, подумав, что если я скажу ему это, то мне же, пожалуй, будет хуже.

– Может быть, она и не захотела бы, – произнес он, – но она по крайней мере не мешала бы мне говорить с ней и наслаждаться ее обществом…

– Но тебе же хорошо со мной, – сказала я, – тебе нравится быть со мной в постели и многое другое.

– Пожалуйста! – сказал он таким тоном, будто я его совсем замучила, и попытался поймать залетевшую через открытое окно мошку. Потом поднялся.

– Я думаю, что если бы вернулась Лора, было бы то же самое, – сказала я.

– Возможно, – кивнул он, – одна привязанность не отменяет другую, вы все, – он на секунду задумался, подыскивая нужное слово, – разные.

– Что ж, если все обстоит именно так, то я не знаю, что я здесь делаю.

– Вот и я не понимаю, что ты здесь делаешь и чего добиваешься, когда ведешь себя, как официантка, – бросил он и направился к камину, в котором лежали разные бумажки, спички и волосы с моей расчески.

– Я сейчас думаю, что было бы куда лучше, если бы мы вовсе не встречались с тобой, – сказала я.

Он оперся локтем на каминную доску и подвинул в сторону вазу с примулами, а потом сказал:

– Ты, конечно, мыслитель. Почему бы, мыслитель, тебе не подняться с кровати и не умыться, и не припудрить лицо? Начни делать что-нибудь. Постарайся утопить свою неадекватность в мытье степ или починке моих носков, или в борьбе со своей ершистой натурой…

Я смотрела, как он стоит там и говорит со мной, как чужой, сильный, уверенный в себе человек.

– Ты договорился встретиться с этой девушкой еще раз? – спросила я.

– А почему бы и нет?

– Она же с Саймоном, она его девушка, – сказала я.

– Во имя Божье, перестань читать мне эти свои поповские наставления. Его она девушка или не его, какая разница? – ответил он.

Я подумала, что если я люблю его так сильно, как я думаю, что люблю, то мне надо принимать все, что бы он ни делал.

– Если ты еще раз встретишься с ней, я уйду и никогда больше не вернусь к тебе, – заявила я.

Дело было не в ней, не в ее обаянии и внешности, хотя в определенной степени и в этом тоже, самое главное было в том, что она напоминала ему Лору. Мне же нужен был он только для меня одной.

– В этом случае можешь начать упаковываться прямо сейчас, потому что я обедаю завтра с ними.

– А я? – воскликнула я, оскорбленная, что он не сказал «мы».

– И ты, – устало согласился он, – но только в том случае, если ты уверена, что сможешь вести себя достойно, не впадая в свою обычную хандру.

Подойдя к двери, он добавил:

– Полюбуйся на себя в зеркало, ты похожа на красноносую опухшую посудомойку.

– Юджин, Юджин, – я поднялась с кровати, а он повернулся, чтобы спросить «что?», но горечь на его лице заставила меня проглотить все, что я только что намеревалась сказать ему. Вряд ли бы он понял.

Он спустился и включил музыку, а я сидела в спальне и строила планы, как проучить его. Я решила, что уеду, и пусть он ищет меня. Я вспомнила историю, которую рассказала мне Бэйба про Тода Мида и его жену, которая как-то ушла от Тода, и он три дня разыскивал ее везде. Наконец ее нашел полицейский. Она преспокойненько ела мороженое, сидя в одиночестве в одном из задних залов кинотеатров. Она проводила время в кино и спала в каком-то отеле, а мне даже этого не надо делать, потому что я могла отправиться к Джоанне. Я помогу Бэйбе собраться, а он пусть ищет меня, проклиная себя за то, что я исчезла, и клянется больше никогда не выпускать меня из своего поля зрения.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю

Рекомендации