145 000 произведений, 34 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 6

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 01:19


Автор книги: Эдна О`Брайен


Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Папаша уселся в углу и плотно закрыл глаза.

Следующей остановкой была Роскри, но до нее было еще минут тридцать, не меньше, а к этому времени он мог и проснуться. Я пододвинулась к окну, где был стоп-кран и красная табличка: «Штраф пять фунтов за необоснованное пользование». Я собиралась воспользоваться этим приспособлением. Чтобы набраться храбрости, я стала представлять, как сбегутся проводники и, растолкав ничего не соображавшего папашу, потребуют у него пять фунтов. А я к тому времени растворюсь в черноте полей. На улице было темно – хоть глаз выколи, и я мечтала, чтобы хоть какое-нибудь жилье оказалось поблизости. Потом мне пришли на ум сторожевые псы, охраняющие фермы, но это не поколебало моей решимости.

Я тихонечко приподнялась и на всякий случай лишний раз посмотрела, спит он или нет. Голова его была запрокинута назад, а изо рта свисал погасший окурок сигареты. Мне стало жаль моего отца, такого слабого, усталого и никому не нужного.

– Хватит жалеть его, не будь дурой, он загубил жизнь твоей матери, – сказала я себе, протягивая руку к черной ручке стоп-крана и трепеща, как осенний лист на ветру.

– Дергай, дергай, ну же, ну! – шептала я себе. Или этот мой нервный шепот разбудил его, или он вообще не спал, только он неожиданно сел нормально и сказал:

– Где мы, где?

Я отдернула руку и села ни жива, ни мертва на свое место. Благодарение Господу, я хоть не успела ничего сделать.

– Я просто хотела посмотреть, где мы едем, – сказала я, ненавидя себя за трусость.

– Ты не первый день здесь ездишь, чтобы не знать, где мы.

Он закурил и до самого конца нашего путешествия больше уже не спал. Повозка, запряженная лошадьми, встретила нас на нашей плохо освещенной станции. Еще раньше я послала тетке телеграмму, что мы едем.

* * *

Кухня наша не изменилась и производила на меня все то же гнетущее впечатление, что и раньше. Старая папашина одежда, разбросанная на стульях, засохший фикус и лампадка перед иконкой в углу.

Мы уложили так и нераздевшегося отца на топчан в кухне, и тетка прочла мне наставление. Ничего другого от нее я и не ждала.

Она приготовила чай и достала остатки рождественского пирога из ржавой жестянки. Он был отвратителен, этот засохший пирог, но, чтобы сделать ей приятное, я его съела. Она все продолжала тарахтеть про хорошее образование, которое мне дали, и про тот удар, который обрушился на моего отца, когда он прочел это письмо.

* * *

Потом тетка спрятала папашины башмаки, чтобы утром он не мог отправиться продолжать свои пьяные подвиги. Потом мы громко прочитали молитвы. Но спать лечь было нельзя, потому что отец мог проснуться и разжечь огонь, чтобы понять, где он находится, а это может кончиться пожаром или, еще того хуже, скандалом.

Мы с теткой сидели в полутьме и болтали. Прочитав мне мораль, она несколько успокоилась, и с ней стало возможно разговаривать по-человечески.

Я рассказывала ей о том, как мы с Бэйбой проводим время, ходим в кино или на танцы, а иногда пьем кофе и едим мороженое. Я говорила о своей работе, о том, что я делаю в лавке, и что миссис Бёрнс обещала мне прибавку к жалованью. Потом я описала дом, где мы жили, и нашу квартирную хозяйку Джоанну, и ее мужа Густава, не забыла даже и о надутом индюке Джанни. Я постаралась изобразить, как все они смешно говорят по-английски, но тут моя добрая тетушка не преминула пройтись по поводу нахальных иностранцев, которых полным-полно повсюду, и я резко переменила тему.

Кстати, оказавшись здесь, в доме, где выросла, я сразу же заметила, что тетушка, как и прежде, не слишком надсаживается на домашней работе. А как все у нас блестело, когда была жива мама!

Можно было только догадываться о том, что творится наверху, в тех комнатах, где никто не жил. Если я не сбегу отсюда, то мне придется самой приводить все в порядок, и мне стало просто нехорошо, когда я осознала, сколько это займет времени. А я вовсе и не собиралась задерживаться здесь, хотя просто не представляла себе, как выбраться.

Тетя Молли жаловалась мне на отца. Жили они небогато, но это было бы еще ничего, а вот папашины пьянки и дебоши сильно отравляли ей существование. Но больше всего на свете ее огорчило известие о моих отношениях с Юджином. Об этом знали все в округе, некоторые осуждали меня, и все жалели отца и тетку.

Я даже разозлилась, когда она стала рассказывать мне о своем визите к Бреннонам. Мне очень живо представилось кудахтанье седенькой, сухонькой, глуховатой, но, несмотря на годы и ревматизм, очень энергичной бабульки Бреннон:

– Хороши эти современные девушки! Ни стыда, ни совести у них нет. Родители из сил выбиваются, растят и лелеют их, чтобы они вышли замуж за добрых католиков, а они ведут себя, как уличные девки: путаются с проклятыми иностранцами. Никакой благодарности, никакого почтения!

Нечто подобное, только без упоминания о проклятых иностранцах, она говорила по поводу Мод О'Коннел. Так и вижу ее – седые редкие волосы растрепаны, похожий на птичью лапку кулачок трясется, а из сморщенных бледных губ – у нее не было передних зубов – брызжет слюна.

Это было, когда еще была жива мама, и старуха Бреннон не поленилась притащиться к нам, чтобы рассказать о постыдном поведении Мод.

И хотя я тогда была еще довольно мала и не очень понимала, о чем они говорят, я прекрасно помню, как она сидела у нас на кухне и возмущалась, а мама поила ее чаем и молчала. Она никогда никого не осуждала, моя мама, тем более с такой вот яростью, но гостья была намного старше ее, и мама не считала удобным спорить с ней.

У мамы даже и не было сил на споры, ведь она так уставала, работая с рассвета до самой ночи. Все держалось на ней – и дом, и курятник.

Тут я подумала, что хорошо бы сходить на берег Шеннона, посидеть там и помечтать о том, как было бы хорошо, если бы мама была жива. Она бы не стала осуждать меня, она бы поняла, что я люблю этого человека и для меня совершенно не имеет значения, что он иностранец. Для нее это тоже бы не было таким важным, как для остальных. Но тут мне пришло в голову, что мама все-таки огорчилась бы, узнав, что Юджин женат. Я вновь подумала о нем и о том, что он, возможно, вот сейчас вернулся в Дублин и пришел к Джоанне, чтобы увидеть меня, а я должна сидеть здесь и слушать без умолку тарахтящую тетку Молли. Ее речь казалась мне журчанием ручейка, столь же малозначительным, как и убаюкивающим.

Мне вдруг очень захотелось рассказать ей о Юджине, но я тут же подумала, что она все равно ничего не сможет понять и я вместо участия натолкнусь на глухую стену ее упрямства: она опять станет возмущаться и читать мне мораль, а этого с меня уже хватит.

Тетя Молли опять завела разговор о Бреннонах, правда на сей раз о «девочках» Бреннон, как их все тут называли. Две толстые, рыжие неряхи с веснушками на носу и на руках. Обе они были скучными и слезливыми. Глупыми и ленивыми. Вечно хихикающими и что-нибудь жующими. Но зато они были такими послушными.

Хотя эти двойняшки и были не то на два, не то на три года старше меня, но так и сидели в этой глухомани, даже и не помышляя о том, чтобы попытаться изменить свою жизнь. Наверное, им она нравилась, а может быть, просто они не представляли себе другой.

Хотя кому они нужны в Дублине? Да что Дублин, им и в Лимерике-то делать нечего.

Тут я уловила одну фразу, хотя я почти не слушала тетку и только иногда для вида поддакивала ей, этих слов я не пропустила:

– … что он вдовец, Элис об этом не думает. Как родители велят ей, так и сделают. Главное, что он настоящий ирландец и не беден.

Элис Бреннон выходит замуж? Я не решилась переспросить у тетки, кто же этот смельчак, который решился на такое, потому что она, конечно же, сказала, как его зовут, но я, поглощенная своими мыслями, прослушала.

– Ну да, ну да, – на всякий случай сказала я. Из всего того, что она мне наболтала, это известие в самом деле было самым интересным.

– Вот бы и тебе, Кэтлин, выйти за кого-нибудь из здешних парней. Ты у нас красавица, не чета Элис с Эдной, если бы не это… – она тяжело вздохнула и не сказала, что «это», но все, конечно, и так было понятно, – такого жениха тебе найти было бы можно! И красавица, и при достатке.

Она сказала это уверенно, но с каким-то сожалением, что теперь, конечно, я на такое счастье рассчитывать не могу. Я же от ее слов вся внутренне содрогнулась. Выйти за кого-нибудь из этих неотесанных бездельников, когда на свете есть Он! Да никогда в жизни! Грязные ногти, грязные ботинки, тупые рожи и дурацкие разговоры. Что можно ждать от этих парней? Деревенщина.

– Я… – вырвалось у меня.

– Ты, Кэтлин, подумай как следует, прежде чем нос-то воротить. После всех этих разговоров, что о тебе здесь ходили, не всякий еще тебя и возьмет. Хотя ты и красавица, и образованная. Сама знаешь, образованность-то здесь не больно в чести. Так что не слишком-то разбирайся. Вот, к примеру, Феррет, чем не жених? Я просто подпрыгнула на месте.

Феррет?! Феррет – это просто невозможно! Отец ведь всегда ссорился с ним из-за скота – наши луга граничили друг с другом. Они просто грызлись с папашей. Феррет, хотя он и моложе отца лет на двенадцать – тринадцать, за свое мог удавить кого угодно, Так что папаше, при всей его страсти прибрать к рукам все что плохо лежит, пришлось остаться с носом.

Никогда не забуду, как Феррет стоял возле нашего крыльца, широко расставив ноги в заляпанных грязью высоких сапогах, и слегка покачивался. Он орал, вызывая папашу на разговор. Широкоплечий, широкоскулый с рыжими вихрами, торчащими из-под кепи, он тогда показался мне просто великаном. Я как раз приехала на несколько дней домой из монастыря. Он так напугал меня, что я спряталась у себя в комнате и не высовывалась оттуда до самого вечера, когда он и мой папаша, видимо договорившись, помирившись и по этому поводу напившись, заявились к нам домой продолжать празднование заключения мировой.

На всю жизнь я запомнила сказанные им тогда слова:

– Я настоящий ирландец – и поработать люблю от души и повеселиться всласть.

Знаю я это веселье – напиться да в драку влезть. Нет уж, только не Феррет!

– … а он теперь при машине, в Лимерик ездит на ней и вообще. А что не молод, то ничего, мужчина и должен быть постарше. Думаешь, на него невесты нет? Есть. Просто он мужчина обстоятельный, не торопился раньше, да и некогда ему было – хозяйство поднимал. Не так уж много отец ему оставил – дом-развалюха да долги. А теперь: и дом, и скот, и доста…

Закончить свою речь она не успела, ее прервали стоны отца.

Я схватила лампу и отвернула до отказа прикрученный фитиль, лампа зачадила. Отец разметался на топчане и сбросил старое пальто, которым мы его укрыли. Лоб его горел и был покрыт крупными каплями пота.

– О-о-о, – вновь громко простонал он.

– Тетя, тетя Молли, да у него жар, – вскричала я. Честно говоря, я почти никогда в жизни не болела, разве что раза два в монастыре, да и все, с кем я общалась, тоже были здоровы, поэтому я и понятия не имела, что делать с больным человеком.

К моему удивлению, тетя Молли не очень-то перепугалась и не очень-то расстроилась. Невнятно бормоча что-то себе под нос – я уловила только слово «напьется», – тетка намочила полотенце в холодной воде и положила его на голову отцу. Он на некоторое время перестал стонать.

Тетка пошарила в шкафчике и с досадой хмыкнула:

– И аспирин-то весь вышел. Иди, Кэтлин, ляг поспи, а я еще с ним посижу. Завтра с утра пораньше сходишь за мистером Слоттером,[2] пусть придет да попользует болезного.

Я кивнула и направилась спать, размышляя по дороге, как с такой фамилией можно кого-то лечить, впрочем, я никогда не была сильна в грамматике.

Глава девятая

Утром я вскочила ни свет ни заря. Несмотря на папашино ко мне отношение, я все-таки очень беспокоилась за него.

Тетя Молли, продремавшая остаток ночи в кресле, так и не проснулась, когда я проходила мимо нее, зато отец, приподнявшись на локте, хриплым голосом спросил с подозрением:

– Куда?

Я прижала палец к губам, другой рукой показывая на тетю, и прошептала:

– К мистеру Слоттеру.

* * *

Я застала доктора у него дома, он пил кофе на кухне вместе с какой-то женщиной, не то женой, не то кухаркой.

Мистер Слоттер был немолод, как оказалось, он только год назад заменил нашего прежнего доктора, про которого я помнила только то, что он иногда угощал детей лакричными леденцами, носил маленькие очки в металлической оправе, едва державшиеся на круглом кончике его бледно-розового носа, и имел белые пухлые руки с тоненькими белесыми волосками кое-где на пальцах.

Теперешний доктор был худ, седоволос и остролиц.

«Едва ли такой будет угощать детишек конфетами», – подумала я, хотя это едва ли имело отношение к тому, зачем я пришла. То, что мне от него требовалось, я объяснила буквально за две минуты.

Он пробурчал что-то насчет вреда для пищеварения и, встав из-за стола, снял с вешалки свое темное длинное пальто и темную, как у протестантского священника, шляпу. С сожалением посмотрев на сверкающий кофейник, наверняка еще не опустевший, он с чувством произнес:

– Ваш отец злоупотребляет спиртным. Он опять пьянствовал у Джека Холланда, а потом по дороге домой свалился в канаву? Или на сей раз он просто промочил ноги?

Его тон был очень желчным, а глаза просто буравили меня из-под жестких, как щетки, бровей. Я растерялась и подумала, что его фамилия, наверное, все-таки пишется, как я и думаю, и если я права, то это ужасно.

– Нет… Но он был в городе и…

– И что?

– Я сама не знаю. Возможно, окно в поезде… И сквозняк… И…

– Огромное количество горячительного! – торжествующе заключил он.

Я опустила голову.

Всю дорогу до нашего дома он отчитывал меня за папашино поведение, и я уже было решила, что это я, а не папаша, погрязла в грехе беспробудного пьянства.

Слушая его, я думала, что это, наверное, правильно, в нашей деревне и должен быть такой доктор – старый вредный гриб. Какой же интересный молодой человек с образованием захочет поехать в нашу глухомань? Он, конечно же, найдет себе место получше. Пока мистер Слоттер осматривал отца, я погуляла возле дома. Деревья, которые росли здесь, всегда вызывали у меня мысли об одиночестве, я грустила, глядя на них, и радовалась, что мне больше не нужно слушать воркотню доктора, он мне порядком надоел, но пошел снег с дождем, и я поспешила вернуться в дом.

В дверях я столкнулась с доктором, который, вдруг подняв худой темный палец прямо к моему носу, заявил: «И до понедельника не вставать!», как будто я все время стояла рядом с ним, слушала его наставления и вот сейчас на секундочку отвлеклась, а он, заметив это, меня одернул. Я остолбенела, и ему пришлось слегка подтолкнуть меня рукой, чтобы я уступила ему дорогу.

За то время, пока я отсутствовала, тетя успела переложить отца на большую деревянную, еще мамину, кровать, застелив ее слегка пожелтевшим от старости и сырости бельем.

Папаша был так слаб и бледен и выглядел так плохо, что мне стало очень жаль его. Воротник его бязевой рубашки был расстегнут, и оттуда виднелась морщинистая и жилистая шея.

Тетя Молли сказала:

– Кэтлин, сходи, пожалуйста, в аптеку, но только сначала разотри отцу спину. Вот мазь. У него опять разыгрался радикулит.

Я взяла у нее баночку, закрытую вощеной бумагой, которую стягивала аптекарская резинка. Мазь пахла так отвратительно, что у меня закружилась голова.

Отец стонал и кряхтел, кроме того, он надрывно кашлял, а тетка стояла рядом и нудно пересказывала все, что сказал доктор. Отец подхватил «бронхит» – она с трудом выговорила это слово, – и ему нужно лечиться всерьез. Пожалуй, к этому и можно было свести все объяснения, но она говорила и говорила. Наверное, поэтому я опять отключилась и стала думать о Юджине. Я вдруг почему-то решила, что, не найдя меня у Джоанны, он подумает, что я уехала из-за него, что я хочу порвать с ним. Эта мысль привела меня в ужас, и я застонала, как от зубной боли.

– Что с тобой? – тетя Молли явно испугалась, не заболела ли я тоже, но я успокоила ее, сказав, что у меня просто разболелась голова от духоты. Я пойду в аптеку, прогуляюсь по свежему воздуху, и все пройдет. На самом же деле я больше не могла смотреть на мир сквозь грязные стекла окон, мне казалось, что вся моя жизнь, останься я здесь, покроется паутиной и пленкой сажи и гари…

* * *

Когда я возвращалась из аптеки, от нашего дома отъезжал темно-серый обшарпанный «бентли», и мне показалось, что я разглядела в салоне автомобиля Незабываемые рыжие вихры, чуть поредевшие и поседевшие.

* * *

Прошло несколько дней. Мы с тетей Молли потихоньку наводили порядок в доме и на дворе. Я говорю потихоньку, потому что больной папаша просто изводил нас своими капризами, придирками и нытьем. Около него кто-то должен был постоянно находиться, однако это не мешало ему втихаря выпивать.

Видимо, тетя Молли из жалости или, чтобы он окончательно не свел нас с ума, приносила ему понемногу виски.

Как-то вечером, когда тетка принесла папаше ужин, он попросил меня присесть к нему на кровать, я сразу же почувствовала знакомый запашок, он явно только что выпил, но промолчала. Видимо, он пребывал в прекрасном расположении духа и сразу, что называется, взял «быка за рога».

– Пора тебе подумать о своей собственной семье, дочка. Я тут присмотрел тебе жениха…

«Феррет!» – пронеслось в моей голове, и мне чуть дурно не стало. А ведь я почти забыла о нем.

– Конечно, торопиться мы не будем. Ты должна к нему привыкнуть. Но знаешь, что я тебе скажу? Он согласен дать денег, чтобы мы все уладили с домом.

«Как корову… – с ужасом подумала я. – Он хочет продать меня, как корову…»

Наверное, он решил, что до меня не совсем доходит смысл его слов и я не осознаю всей «выгодности» этой его затеи. У меня еще теплилась слабая надежда на то, что он, может быть, шутит. Ведь не может же он в самом деле так бессовестно поступить со мной?

– Ладно, дочка! – он положил ложку в миску, передал тетке поднос и взял меня за руку. – Мы еще поговорим об этом. Но помни – я принял решение: мы должны откупить этот дом и жить в нем, – он не шутил.

– Мне надо поехать к Джоанне и забрать мои вещи, – сказала я, стараясь не показывать ему, как взволновали меня его слова. Я готова была на все, только бы уехать.

Он сжал мое запястье и сказал:

– Попозже поедем в Лимерик вместе и купим тебе все новое.

– Зачем зря тратить деньги, – не согласилась я. Он попросил меня принести воды, а так как в сифоне содовой почти совсем не осталось, тетка предложила мне сходить в заведение Джека Холланда и купить еще воды, пока оно не закрылось. Она готовила пирог с тмином. Все мы любили тмин.

Я молча собрала пустые сифоны и отправилась в заведение Джека Холланда.


– О, моя маленькая аубернская поэма. «Прекрасный Ауберн! Самая удивительная деревушка в округе», – продекламировал Джек Холланд, когда я вошла в его заведение. Он даже выбежал из-за стойки, чтобы поцеловать меня, кончик его носа был холодным и мокрым.

– Страсти поутихли, температура дома приходит в норму? – спросил он.

– Да, – ответила я, – сейчас идет уборка территории, скоро привезем к вам целый воз пустой посуды.

– А я вам выставлю большой счет, – сказал он, улыбаясь, и потрепал меня по подбородку, – знаешь, милая, что изрек твой папочка, когда я отказал ему в кредите?

– Нет, – ответила я, хотя прекрасно это знала.

– Он сказал, – начал Джек, – к черту твою кредитную книгу, кати сюда для меня чертову кредитную бочку! Это совсем не смешно, но вот что гораздо смешнее, – Джек показал на кусок белого картона за стойкой, на котором он написал чернилами: «Сегодня в долг не наливаю, все бесплатные угощения завтра».

Я слегка усмехнулась, чтобы разделить его восхищение своим остроумием.

Это было вечером в понедельник, посетителей почти не было. Спиной к нам сидела бродяжка, которая что-то бормотала, сунув нос в пустой стакан. На ней была потертая шаль. Он налил ей еще пинту портера и дал пиву чуть-чуть отстояться, чтобы осела пена, а потом наполнил стакан до краев. Все это продолжалось целую вечность, а когда бродяжка вернулась на свое место, он сказал мне:

– В результате частных археологических раскопок, проведенных вашим покорным слугой на протестантском кладбище, свет увидели очень важные предметы.

Он сказал все это шепотом, чтобы бродяжка не слышала, и, открыв ящик, показал мне какие-то ржавые железяки. Прямо на куче сахара лежали две броши, кружка, меч, горшок и тому подобная дрянь. Бродяжка подошла посмотреть на его находки, но он немедленно закрыл ящик, и она вернулась восвояси, бормоча что-то себе под нос.

– Джек, можете сделать мне одно одолжение? – спросила я.

– Хочешь выйти за меня замуж?

Его длинное серое лицо просияло, и я поняла, что передо мной единственное человеческое существо во всей округе.

– Помогите мне, Джек.

– Как насчет того, чтобы согреть поцелуем губы старого холостяка?

Мы зашли в чулан, и я быстро поцеловала его. В этом не было ничего особенного, ему было не то шестьдесят, не то семьдесят, а мне всего-то двадцать один, и я знала его с детства. Он любил и меня, и мою маму, и даже говорил, что пишет для нас стихи. Мы никогда не читали его стихов, но он намекал, что пишет их для нас.

– Я хочу уехать отсюда, а они меня не пускают, – сказала я.

– О, маленькая путешественница, куда влечет тебя жажда странствий? – пропел он и пнул пустую сигаретную пачку носом грязного ботинка. Потом он пошел и налил мне стакан лимонада, не подумав даже о том, что я уже не маленькая и что вкус мой мог измениться. Лимонад был теплый и противный.

– Я люблю одного человека, а они держат меня под замком, не позволяя увидеться с ним, – сказала я с волнением, чтобы растрогать его. Я не боялась говорить ему, что люблю кого-то другого, потому что для него время остановилось пятнадцать лет назад, и многие годы я была просто маленьким ребенком, который ходил в школу мимо его лавки. Иногда я стучала в окно, чтобы сказать ему «здравствуйте», или оставляла букетик колокольчиков на подоконнике.

– Эту полную грустную историю я уже слышал, мало кто в округе не говорит об этом, – ответил он. Затем прочитал несколько строк из «Дочери лорда Уллина», а потом сделал таинственное лицо и сказал: – Даже стены имеют уши.

Он отвел меня в помещение за стойкой и зажег там новую свечу. Ее свет еще сильнее подчеркивал нездоровый цвет его лица. Он оставил дверь приоткрытой и все время следил на всякий случай, чтобы бродяжка чего-нибудь не украла.

– Когда ты хочешь уехать?

– Когда угодно.

Скрипнула дверь и вошел посетитель. Он постучал по стойке монеткой. Джек вернулся, чтобы обслужить его. Я стояла в темноте – свечу он унес с собой – и слышала писк мышей. Электрический свет был проведен в заведении не повсюду. Это было бы слишком дорогим удовольствием.

Джек быстро вернулся и сказал:

– В пятницу. Буду здесь в девять часов, я отправлю тебя на машине в Ненэй.

– А вы одолжите мне денег на поезд?

Мне жутко не хотелось просить, но пришлось. Он обещал, но с условием вернуть.

– И последнее, – добавил он, – ты мне – я тебе. Постарайся повлиять на своего папу и на тетушку Молли, чтобы они вернулись в свой уютный уголок.

«Уютным уголком» была старая сторожка. Джек хотел, чтобы они вернулись туда. Я, конечно, пообещала сделать все, что смогу, хотя и знала – у отца такое желание вряд ли появится.

Джек дал мне маленькую бутылку виски и три сифона с содовой и постелил соломки в мою сумку, чтобы ничего не разбилось.

– Береги сифоны и поцелуй Джека на прощание, – сказал он, и я коснулась его губ, получив в ответ два или три неуклюжих поцелуя.

– Срывай бутончики, пока можешь, – сказал он и, поцеловав свои пальцы, помахал мне вслед.

– Вы просто ангел, – крикнула я, и в тот момент я была в этом просто уверена.

По пути я изобретала разные причины, чтобы уйти из дома вечером в пятницу. Решение мне подсказала портниха. Я наткнулась на нее, когда она выбрасывала мусор с моста прямо в реку. Она специально выбрала позднее время, чтобы ее никто не увидел.

Дома, давая отцу аспирин и чай, я сказала:

– Я еду в кино в Лимерик в пятницу вечером, меня пригласили девочки Бреннон.

Отец сказал, проглотив аспирин:

– Может быть, я пойду с тобой, если только поднимусь.

– Доктор сказал, что тебе нельзя вставать раньше воскресенья.

– Может, твоя тетка захочет пойти? – не сдавался он.

– Если захочет, – сказала я и усмехнулась, потому что пригласила портниху к нам на вечер в пятницу. Тетке придется развлекать ее, и она никуда не пойдет.

Потом я подала отцу бритвенные принадлежности и держала перед ним зеркало, пока он брился.

– А что за фильм будет там? – спросил он, проводя лезвием по лицу и отирая с него пену о край специально принесенного мной блюдца.

Я наугад назвала какой-то фильм, который шел в Дублине.

– А, ну, наверное, хорошая картина, – покачал головой отец.

* * *

Три оставшиеся дня тянулись необычайно медленно. Я с ужасом рисовала картину моего неудачного побега и нового водворения домой. Я постаралась быть паинькой. Растирала отцу мазью спину и приносила тетке чай в постель.

– Ты меня испортишь, – улыбалась она.

«Не успею», – мысленно усмехалась я и улыбалась ей в ответ. Я вообще старалась больше улыбаться и меньше говорить, опасаясь как-нибудь в разговоре проболтаться о своих планах. Я улыбалась и работала. Вымыла окна на первом этаже и вычистила двор. Отмыла полы в семи никем не занимаемых спальнях от засидок, сделанных там летучими мышами.

– Наверху живут две летучие мыши, – сказала я отцу просто так, чтобы занять чем-то его мысли.

– Где?!

Папаша выскочил из постели и помчался наверх, сверкая кальсонами и прихватив по дороге швабру. Он добрался до устроившихся на зимний отдых летучих мышей и прикончил их.

– Черт бы их взял, – сказал он.

Тетка смела дохлых мышей на кусок картона и потом сожгла их в печи внизу. Она сказала, что надо делать что-то с этими комнатами. Стены отсырели, и обои местами покрылись плесенью. Мы немного постояли там и пошли вниз, туда, где было тепло.

* * *

Вечером в пятницу после чая я накрасилась перед кухонным зеркалом и пошла пожелать спокойной ночи отцу.

– Возьми в моем кармане десять шиллингов, – сказал он.

Я порылась там и нашла банкноту. Она вся была в табачных крошках. У него в кармане сломалась сигарета.

– Увидимся, – сказала я.

– Ну, ладно, – ответил он, – разбуди меня, когда вернешься, если я буду спать, и сделай мне чашку чаю.

Я кивнула, мне не хотелось затягивать прощание, чтобы не пробудить в нем подозрений.

– Желаю приятной беседы, – сказала я тетке, которая сидела на кухне в ожидании портнихи. Она надела свое лучшее платье и ботинки. Вместо шнурков она пользовалась черными лентами.

– Желаю тебе приятно провести время, – сказала она с улыбкой и так тепло, что мне захотелось броситься к ней на шею и все рассказать. Она выглядела такой милой с напудренным лицом и так трогательно поигрывала висящим у нее на груди медальоном. Рядом стояли поднос с чайными принадлежностями и пирожные.

– Не дожидайтесь меня, ложитесь, – сказала я, поцеловав ее на прощание, и вышла за дверь.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю

Рекомендации