Читать книгу "Москва: мистика времени"

Призрачный вор

Жизнь упала, как зарница,

Как в стакан воды ресница.

Изолгавшись на корню,

Никого я не виню…

О. Мандельштам

Когда троллейбус № 1 проезжал мимо Пушкинской площади, я услышала сдавленный шепот:

– Береги сумку! Береги сумку!

Я встрепенулась: какой знакомый рефрен. Точно так моя бабушка всегда шептала мне, боясь, что в транспорте кто-нибудь либо оберет меня, либо порежет сумку.

Но на этот раз не моя, а чья-то чужая бабушка-божий одуванчик дергала то ли внучку, то ли уже правнучку за руку. Девчушка лет двенадцати равнодушно жевала жвачку, не обращая ни на кого внимания.

– Береги сумку! – снова взъелась бабка. – Мало ли что! Вдруг опять Шпейер шпыряет!

Словосочетание «Шпейер шпыряет» вышло таким фактурным, что сразу резануло слух и запомнилось. Но девчушке было не до всяких там шипящих на «ш». Она только лениво пробормотала:

– В гробу я видала твоего Шпейера!

– Береги сумку! – заученно повторила бабка, пропуская мимо ушей грубую интонацию девочки.

И вдруг какой-то старичок, стоявший по правую руку от меня, повернулся к бабке и прокричал:

– Не волнуйтесь! Шпейер давно умер!

– А вы его в гробу видали? – прокричала бабка, высунувшись с левой стороны.

– Лично я – нет!

– И никто не видел!

Они еще несколько минут переругивались через меня, а мне оставалось только головой крутить, глядя то в сторону бабки, то старика. Надо бы отойти от греха подальше. Но как? Люди в троллейбусе плотно прижаты друг к другу.

Выйдя из транспорта, я все думала: о каком Шпейере они вспоминали? Шпейер шныряет или Шпейер шпыряет – как говорила бабка?

Потом не раз и не два пришлось мне услышать, как люди старшего возраста, не обнаружив после поездки в общественном транспорте кошелька или бумажника, говаривали:

– Опять Шпейер шпыряет!

Любопытство взяло верх – я стала искать, кто такой этот Шпейер. И что такое «шпырять» или «шнырять».

Оказалось, шнырять – значит бегать, разведывать, высматривать с какой-то (обычно неприглядной) целью. Именно так определяется это действие в легендарном Словаре Даля. А шпырять – это согнать, стащить, короче – спереть что-то. Украсть. То есть бегать-высматривать что-то, дабы потом украсть.

Но тогда кто такой этот Шпейер? Интернет тут же услужливо подсказал, что это:

1) средневековый город на Рейне;

2) сокращенное название старинного собора этого городка.

Но разве Интернет всегда прав? Ничуть не бывало! Наш Шпейер – вполне живой человек. То есть, конечно, был таковым. Павел Карлович Шпейер, именовавший себя даже бароном, слыл виртуознейшим аферистом и мог обчистить любого. Вот только жил сей барон во второй половине XIX века. Но как же он мог бы претендовать на сумку девчонки, ехавшей в троллейбусе начала века XXI?!

Вообще-то Шпейер, блестящий светский мошенник, работал по-крупному и с размахом. И никаким транспортным воришкой, вроде, не был. К концу XIX века мир вообще захлестнула волна дерзких, но элегантных афер. И мало кто помнит, что первыми на этом пути были именно наши российские ловкачи.

Эта таинственная организация десять лет будоражила воображение обывателей. Газеты с удовольствием смаковали случаи, которые можно было бы ей приписать. Особо привлекали слухи о том, что в ее рядах много «людей из общества». Но доподлинно никто ничего не знал.

Все началось с хандры. Стояла осень 1867 года. Дождливая Москва пасмурно хмурилась, не зная, чем заняться. Светские щеголи, купеческие сынки, отпрыски состоятельных обывателей разгоняли хандру на улице Маросейке в доме № 4 (от середины ХХ века до 1990 года москвичи знали ее как улицу Богдана Хмельницкого), принадлежавшем молодому купцу Иннокентию Симонову. Оборотистый купец устроил у себя тайный фешенебельный бордель для развлечения избранных. При нем – игорный дом. Но и за зелеными столами было скучно.

И вот однажды после второго ящика выпитого шампанского Симонов предложил создать клуб… ловкачей и мошенников. Не чтобы грабить и убивать – упаси Боже! Но чтобы хоть чем-то повеселиться. Он напомнил разгоряченным юнцам о серии модных романов месье Понсона дю Террайля, рассказывающих о похождениях повесы Рокамболя, и юнцы решили завести собственное «тайное общество». Название взяли у четырех шулерских карт. Так родился Клуб червонных валетов.

^{Улица Маросейка, дом 4/2, стр. 1}

В председатели выбрали Павла Карловича Шпейера. Тот был сыном почтенного генерала, имел экономическое образование и ныне служил в Московском городском кредитном обществе. Как и все повесы, он был молод, правда, говорят, уже ступал по скользкой дорожке: обналичил поддельный вексель. Но кто не без греха? Тем более что вины Павла Карловича доказать не удалось. На должность кассира тоже нашелся удалой молодец – игрок и кутила Алексей Огонь-Догановский. У того азарт был в крови. Отец его, Василий Семенович, профессиональный игрок, ухитрился осенью 1830 года выиграть у самого Пушкина аж 30 тысяч, и при этом остаться с поэтом в приятельских отношениях. Пушкин даже сделал Василия прообразом Чекалинского из «Пиковой дамы», а Гоголь переиначил его фамилию для своего городничего Сквозник-Дмухановского из «Ревизора»…

Свою деятельность «валеты» начали с галантных развлечений. Наряжаясь в черные демонические костюмы, пугали дам, пытаясь их поцеловать и выхватить перчатку или платочек. Срывали котелки с припозднившихся путников. Но эти мелкие проделки быстро приелись. Решили подумать о чем-то более «зажигательном». К тому времени клуб уже разросся, заведя филиалы в разных городах России. К 1874 году насчитывалось почти полтысячи «валетов», среди которых было много чиновников и служащих, особенно почтового ведомства. И хитрец Шпейер решил именно с их помощью приступить к крупной игре, рассчитанной чуть не на год.

Операцию начали 22 августа 1874 года в Смоленске. Там на почте уже больше месяца пылился сундук с «готовым платьем, оцененный в 950 рублей». Сумма посылки была значительной, и тем более странно, что за ней никто не приходил. Когда срок хранения истек, вызвали полицейских и решили вскрыть сундук. Увиденная картина всех ошарашила. В большом сундуке оказался меньший, в нем – совсем крохотный. Никаких готовых платьев там не обнаружилось. Зато в третьем сундучке лежала брошюра «Воспоминание об императрице Екатерине Второй по случаю открытия ей памятника».

Почтовики с полицейскими пришли в ярость: какой-то шутник, потехи ради, выслал идиотские посылки да еще и не забрал их?! Провели дознание: брошюра оказалась издана совершенно легально в московской типографии. Правда, продавалась она плохо, поскольку верноподданнических чувств покупатели не изъявили. И потому типография была рада не глядя сбыть тираж какому-то господину.

Словом, дело закрыли. Однако через пару недель выяснилось, что чуть не все почтовые отделения страны оказались заваленными сундуками с «Воспоминаниями об императрице». Смысл аферы раскрылся не сразу. Оказалось, что почта, оценивая сумму за пересылку и страхование груза, выдавала расписку на гербовой бумаге. Ну а гербовые бумаги-расписки можно было заложить в банк и получить до 75 процентов от проставленной в них стоимости. Что и сделали «червонные валеты» по всей стране, получив живые деньги. И между прочим, сумма набралось немалая – полторы тысячи, по тем временам капитал! Но что самое поразительное: действия были проведены в рамках закона. Все понимали, что это афера – блестящая и остроумная, но… ненаказуемая.

Гениальная комбинация произвела впечатление на весь криминальный мир. Ею восхитилась сама царица воровских афер – Софья Блювштейн, более известная в широких кругах как Сонька Золотая Ручка. Говорят, между ней и Шпейером даже случился роман. Может, вдохновленный именно им блистательный ум Шпейера и разработал Великую аферу – ту самую, что послужит образцом для мошенников всего мира на все времена.

План был дерзкий, и осуществить его следовало коллективно и стремительно. Шпейер объявил «валетам», что задумал утереть нос «ненавистным англичашкам» и продать им дом московского… генерал-губернатора. Разумеется, фиктивно – то-то смеху будет!

И вот в начале 1875 года в Москве произошли два совершенно незначительных события. Во-первых, группа «червонных валетов» открыла в центре на 2-й Тверской-Ямской улице небольшую, но роскошную нотариальную контору – швейцар у двери, пара ловких стряпчих за конторками, стол для клиентов аж с позолоченными чернильницами. Правда, разрешения у городских властей не было испрошено. Но его и не потребовалось, ибо в полицию поступило заявление, что означенная контора всего лишь клуб по интересам для собрания нотариальных служащих в свободное время.

Второе событие было совсем обыденным: сливки московского общества, аристократы и богатые купцы, зачастили в английское представительство, где свели знакомства с крупными торговцами. Затем англичан стали зазывать в лучшие дома Москвы и в их присутствии вести беседы о том, что в нынешние нелегкие времена московские аристократы вынуждены продавать дома вдвое дешевле их реальной стоимости. Англичане, конечно, и не подозревали, что все серьезные коммерсанты, жалеющие в их присутствии, что сами не могут выкупить такие дома (а ведь продать их впоследствии можно с огромной выгодой!), – члены Клуба червонных валетов.

^{Улица Тверская, дом 13}

Однажды на званом обеде Огонь-Догановский поведал английскому приятелю-лорду о продаже дома генерал-губернатора на Тверской, 13 (для справки: в ХХ веке там помещался Моссовет, сейчас мэрия). Этот знаменитый дом построен в 1782 году по проекту легендарного архитектора Казакова и бессменно служит домом для генерал-губернаторов Москвы. Нынешней его владелец – генерал-губернатор князь В.А. Долгоруков.

Надо сказать, что и Шпейер, и Огонь-Догановский, и другие члены Клуба валетов бывали на балах и приемах Долгорукова. Так что никого не удивило, что однажды Павел Карлович явился к князю в сопровождении английского лорда и попросил разрешения показать дом генерал-губернатора заморскому гостю – пусть подивится московской роскоши!

Гость и дивился, осматривая все дотошно и пристально – и сам дом, и пристройки, и конюшни. От великолепия и благоустроенности пришел в восторг, но, как и положено прижимистым англичанам, начал торговаться. Шпейер просил за дом полмиллиона, но лорд сбил цену до 100 тысяч рублей. И что поразительно – при этом присутствовали и друзья, и слуги князя Долгорукова, но никто ничего не заподозрил, поскольку никто, кроме Шпейера, не понимал по-английски. В конце концов все радушно раскланялись, а лорд, вскочив в коляску Шпейера, поехал на 2-ю Тверскую-Ямскую улицу в нотариальную контору. Бедняга торопился, поскольку ловкач Шпейер объявил ему, что все сопровождавшие их в осмотре дома тоже хотят его купить.

Пару дней спустя, как раз когда Долгоруков отбыл из Москвы, английский покупатель подъехал к резиденции генерал-губернатора в сопровождении огромного числа подвод и приказал выгружать вещи. Сам же он на правах хозяина прошел прямо в кабинет Долгорукова. Слуги, не понимая, что творится, вызвали полицию. Явившийся пристав потребовал разъяснений, на что секретарь лорда показал купчую бумагу, заверенную у нотариуса, и расписку в том, что деньги уплачены сполна.

Скандал вышел дикий. Срочно вернувшийся Долгоруков приказал провести расследование. Поразительно, но и расследовать было особенно нечего – полсотни «валетов» тут же взяли под стражу, они ведь и не думали заботиться о конспирации. Для них происшедшее было хоть и злой, но шуткой. И только аферист Шпейер знал, зачем затеяна игра, ибо, прихватив добычу, он благополучно сбежал за границу.

Расследование длилось два года. В начале 1877-го начался судебный процесс. От обвинения выступил опытный прокурор Н.В. Муравьев. Было опрошено 300 свидетелей. Выявилось больше полсотни преступных деяний. Но обвиняемые не унывали. Они надеялись на снисхождение суда присяжных и свое происхождение (36 из них принадлежали к сливкам общества). Они держались свободно, шутили и язвили. Многие были молоды и красивы, и неудивительно, что зал суда оказывался полон романтически настроенными дамочками. После заседания красавцы обвиняемые даже ухитрялись распивать с дамами шампанское. По рассказу очевидцев, самое интересное произошло после речи Муравьева. Из зала заседания вышел почтенного вида старик. Подозвал городового, передал ему запечатанный конверт и велел отнести в суд. Сам же укатил на лихаче. В конверте оказалась визитка Шпейера с карандашной припиской: «Благодарю за сегодняшний спектакль!» Правда это или выдумка, теперь не установить. Но то, что весь процесс был похож на игру, засвидетельствовано современниками.

Но вся бравада закончилась, когда присяжные Московского окружного суда признали «валетов» виновными. Зачинщикам назначили строгое наказание. В Сибирь на долгие годы отправились: сын тайного советника Давыдовский, богатый нижегородский помещик Массари, бухгалтер Учетного банка Щукин, светские щеголи-аристократы Неофитов, Брюхатов, Протопопов, Каустов, купеческие сынки Плеханов и Дмитриев, военный полковник Меерович. Симонов, в доме которого все и началось, оказался разорен и помещен в работный дом. Остальных преступников отправили в арестантские роты. А вот Шпейера так и не нашли. Конечно, владельца украденной фантастической суммы сыскать всегда трудно…

Однако на рубеже XIX и XX веков стала пользоваться популярностью криминальная хроника былых лет. Тогда кто-то и вспомнил о Шпейере. Стали выяснять детали его биографии и обнаружили, что он жил в Европе, но совсем недавно его видели в Москве. Но в каком качестве! Бывший элегантнейший аферист из высшего общества теперь воровал кошельки и визитницы у пассажиров бурно развивающихся в то время трамвайных линий!

Выходит, что постаревший Шпейер просадил все свои фантастические богатства и, оставшись без гроша, занялся мелким воровством. Впоследствии его видели и на маршрутах автобуса, начавшего в Москве свои поездки в 1907 году.

Но это бы ладно! Однако когда в 1933 году в столице были открыты первые маршруты троллейбусов, пойманные карманники, раскалываясь в милиции, признавались, что обучает и руководит ими опять же Паша Шпейер. Но сколько же ему лет – под сотню?!

И даже когда 15 мая 1935 года открылся Московский метрополитен и появились первые метрокарманники, опять возникло имя незабвенного Шпейера. Оно всплывало и после войны, когда город вычищали от криминала. Да этот проныра просто шагал сквозь время! Вор-призрак, аферист-привидение – такого нет даже в Англии, хоть она и славится своими паранормальными явлениями. А вот в Москве есть!

«Шпейер шпыряет! Шпейер шныряет!» – говорят и сейчас. Так что берегите сумки! Прячьте кошельки и портмоне. Призрачный вор барон Паша Шпейер шныряет и по сей день. Особенно в районе Маросейки, Тверской улицы и прочих Тверских-Ямских, где он сумел столь прославиться.

Предсказание по школьной тетрадке. Берсеневская набережная, 20, иначе улица Серафимовича, 2

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью – убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

Б. Пастернак

Этот дом советской Москвы знает, без преувеличения, весь мир. Дом на набережной – именно так окрестил его писатель Юрий Трифонов, первым поведавший трагическую историю жильцов этого дома.

^{Дом на набережной, вид со стороны Болотной набережной}

Дом огромен. Занимает три гектара на Болотном острове, о котором, правда, современные жители мегаполиса и не подозревают, что эта земля когда-то была островом. Зато все видят два громадных моста – Большой Каменный и Малый Каменный. В этом доме 12 этажей, 505 квартир и 25 подъездов, которые выходят на улицу Серафимовича (Всехсвятскую) и Берсеневскую набережную. Адреса успокаивают: Серафимович – известный писатель, ну а старинное название – Всехсвятская, понятно, говорит о церкви Всех Святых. Правда, не всем известно, кто такой Берсенев и почему набережная названа по его имени. Но это можно узнать. Берсень – старославянское название… крыжовника. Именно его заросли еще в XIII–XV веках полонили территорию по берегу Москвы-реки. От старинного крыжовника и пошла фамилия. В XVI веке эти земли принадлежали думному дворянину Ивану Никитичу Берсень-Беклемишеву (первая половина XV века – 1525 год). Был сей Берсень человеком выдающимся – дипломатом и государственным деятелем при Иване III, а потом и его наследнике Василии III – том самом Московском Великом князе, который с вселенским шумом развелся с законной супругой Соломонией Сабуровой и взял в жены красавицу-молодицу Елену Глинскую. Помните такую? Это же будущая мать Ивана Васильевича, прозванного Грозным.

^{Дом на набережной}

Развод в государевой семье был делом неслыханным, ни разу до того не случавшимся. И потому многие приближенные как светские, так и духовные лица не просто не одобрили его, а активно выступили против. Среди таких «оппозиционеров» своего времени оказался и славный дипломат Иван Берсень-Беклемишев. Его род был почтенным. По преданию, предок его еще на рубеже XIV–XV веков охранял великого князя Василия I, от которого и получил прозвание «беклемиш», что по-тюркски означает «охраняющий, сторожащий». Но почему вдруг тюркское прозвище? А потому, что именно в толстых зипунах-беклемишах и ходила охрана того времени. Словом, род был дворянским, почтеннейшим. Родовая усадьба Беклемишевых, ну а потом и Ивана Никитича Берсень-Беклемишева, находилась прямо в черте Кремля, около башни, прозванной в народе Беклемишевской. Это как раз юго-восточный угол кремлевского треугольника – около Москвы-реки и Москворецкого моста.

Однако вздорный Василий III в своем стремлении развестись со старой опостылевшей женой и жениться на молоденькой никого не щадил и ничего уже не брал во внимание – ни почтенность верного престолу рода, ни личные заслуги человека. Вот и Иван Никитич Берсень-Беклемишев за свои речи вольнодумные, не одобрявшие развода и новой женитьбы Василия III, поплатился головой. Зимой 1525 года Великий князь Василий приказал обезглавить мятежного Берсеня прямо на льду Москвы-реки. Вот так – с крови – и пошло название Берсеневской набережной. Между прочим, пострадала и… Беклемишевская башня. Василий повелел отныне использовать ее как особо тяжкую тюрьму для опальных бояр.

Правда, потом историки постарались облагородить случившееся – написали, что набережная названа Берсеневской вовсе не по казни мятежного боярина, которого народ любил и потому помянул, как мог. А название якобы возникло от того, что еще в молодости Берсень поставил в своих владениях решетку, дабы отгородиться от «лихих людей, ночами шастающих», проще говоря, разбойников-грабителей. Вот эту решетку и прозвали в народе «берсеневкой», а от нее и пошло название набережной.

Но вот как бы ни было – по казни ли, по разбоям ли – все одно в названии кровь чувствовалась. Недаром вся округа берсеневского дома оказалась впоследствии уставлена церквями, в коих молились за род людской, стараясь изгнать «лихой дух» места. Жилые же дома, несмотря на близость к Кремлю, на той земле почти не возводили. Правда, уже в XIX веке (1885 год) выстроили фабрику легендарного кондитера Эйнема, потом переименованную в не менее легендарный «Красный Октябрь». Но фабрика – не жилые дома. Однако и она не устояла все-таки на сем месте – в 2007 году ее цеха были закрыты, а предприятие переведено на улицу Малая Красносельская – под бок к знаменитейшей Бабаевской кондитерской фабрике (бывшая фабрика Товарищества Абрикосова).

Но не о трудной судьбе кондитеров речь, а о том, что не приживались жилые дома на Берсеневской набережной. Но вот после революционного переезда столицы из Петербурга в Москву обнаружилась насущная необходимость – надо же где-то было поселить переехавших чиновников, первых деятелей революции, членов нового правительства и т. п. Сначала они жили по разным гостиницам Москвы, но потом решено было возвести Дом Правительства. Ну а площади на Берсеневке как раз оказались свободны. Там и началось строительство.

Дом заселили в 1931 году. Там было все для комфортной жизни: прачечная, амбулатория, сберкасса и почта с телеграфом. Еще ясли и детский сад, спортивный зал и клуб, да такой, что потом там вполне комфортно разместился Театр эстрады. Здесь же в доме имелся и продуктовый магазин и универмаг. И конечно, была столовая для жильцов, где те по талонам получали бесплатные обеды, а по желанию и сухие пайки. Квартиры были обставлены мебелью, хоть и казенной, но вполне удобной. Словом, не дом, а воплощенная мечта, включавшая весь уютный и комфортный быт. Вот только почему-то ни счастья, ни радости жильцы не ощущали. Нет, конечно, въехав, они испытывали чувство гордости и возможности смотреть свысока на всех остальных горожан, но проходил месяц, второй, и в сердца жильцов вползал липкий страх. Потому что они начинали понимать, что живут «на виду», «по разнарядке». В квартире ничего им не принадлежит – все казенное, начиная от мебели, кончая шторами на окнах или ручками на дверях. Но того хуже – люди начинали осознавать, что за ними постоянно наблюдают – подсматривают и подслушивают.

Жильцы заметили, что 11-й подъезд их дома нежилой – вечно закрытый, в нем нет ни квартир, ни даже лифтов – только лестница, уходящая вверх и спускающаяся невесть куда в подвальные помещения. Из этого подъезда можно было через подвалы попасть в любой другой подъезд, а потом через тайные проходы между стенами – в любую квартиру. Конечно, жильцы и так подозревали, что вахтеры и лифтеры – агенты НКВД, а в жилой части дома есть тайные квартиры для чекистских нужд – для того, чтобы беседовать с осведомителями, прятать тайных агентов и пр. Но тотальная слежка за ВСЕМИ жильцами явилась болезненным открытием.

Но уж таково было время с его поисками контрреволюционеров и «врагов народа». Ясно, что подобный дом строился не абы как. Курировал стройку лично Г. Ягода – один из главных руководителей органов госбезопасности, нарком внутренних дел СССР (с 1934 по 1936 год). Опять он же лично курировал и аресты «врагов народа», и репрессии «врагов революции», в которых к 1930-м годам обратились те, кто эту революцию и делал в 1917-м.

Так что боялись жильцы Дома на набережной не зря. Интерес Ягоды к ним был детален. Теперь владельцы квартир менялись, как в калейдоскопе. Одних увозили семьями на расстрел или в лагеря, другие вселялись. Теперь уже неохотно, с опаской, но по особой разнарядке. Разве от нее откажешься?..

Семья Федотовых въехала в квартиру правительственного дома в середине 1930-х годов. На самом деле она не была высокопоставленной. Коммунист Федор Каллистратович Федотов хоть и старался, но в партийные боссы не выбился. А в конце 1930-х годов его послали на Алтай, где он и умер от разрыва сердца. Супруга же его с маленьким сыном осталась в Москве в Доме на набережной. Но должность занимала наискромнейшую – работала костюмершей в одном из московских театров. Не потому ли эту семью не коснулись репрессии? Однако именно в этой семье подрастал мальчик, удивлявший тех, с кем он соприкасался.

Лева Федотов родился 10 января 1923 года и рос необычайным человеком. Его не привлекали мальчишеские проказы. Зато он читал взахлеб – и не какую-нибудь приключенческую, а философскую литературу – труды древних греков, например. И еще он вел дневник.

Дневник, конечно, ведут многие школьники. Сейчас это именуется личными страницами в Интернете. Но раньше дневники велись письменно от руки, и это являлось весьма развитым способом познания как мира, так и самого себя. Страницы дневников заполнялись новостями, деталями и описаниями событий, интересных только самому автору, ну, может, еще и горстке его близких друзей. Конечно, во все века имелись еще и литературные, мемуарные, профессиональные дневники, но не о них речь. Детям-школьникам интересны их личные события и переживания. Что сказал учитель, что сделали родители, как отреагировала девочка с первой парты, которой так хочется сказать что-то хорошее, но вместо этого изо рта вылетает очередная грубость. Словом, все то, что взрослые называют очередной ерундой или глупостью.

Но дневники московского школьника Левы Федотова – 15 общих ничем не примечательных тетрадей, заполненных убористыми, легко читаемыми строками с середины 1930 по середину 1941 года, – построены по иному принципу. Нет, конечно, там есть и школьные новости, и красочные детали событий, происходящих с обычным мальчиком, а потом и юношей, но часто эти детали простой жизни соседствуют с совершенно невероятными утверждениями, касающимися глобальных мировых и политических вопросов. Впрочем, то, что они невероятны, думалось только в то время, когда писался дневник. Потом же стало ясно, что они по-настоящему пророческие, ибо отображают Будущее.

Чего стоит, например, запись от 27 декабря 1940 года:

«– Мы здесь такую волынку накрутили, – сказал я, рассматривая 1-ю газету, – что с таким же успехом могли обещать ребятам организованного нами полета на Марс к Новому году!..

– А чем плохая мысль? – сказал Борька. – Если бы осталось место, мы могли бы и об этом написать…

– Только потом добавить, – продолжал я, – что <…> этот полет отменяется и ожидается в 1969 году в Америке!»

Как вам такой пассаж в 1940 году? Школьник Федотов пишет свои слова о полете с Земли на другой космический объект походя, он просто ответил приятелю. Но как – с каким чувством полной уверенности: будет так и не иначе! Еще надо отметить, что в те времена дети Страны Советов видели в мировых лидерах только свое Отечество. Любой другой школьник сказал бы, что полет будет конечно же в СССР. Но не Лева Федотов. Он-то ясно видел, что корабль взлетит в 1969 из Америки. Он что, не патриот?!

Да, патриот, патриот, но… еще и юный пророк. А пророкам невозможно говорить неправду.

Хотя кое в чем Лева ошибся: в 1969 году состоялся американский полет не на Марс, а на Луну. Видно, по молодости лет и пророки ошибаются в деталях.

Однако в своем самом значимом пророчестве Лев Федотов не ошибся. Наверное, уже повзрослел, хотя прошло всего-то полгода. Но это было время, когда и день мог посчитаться за год, а уж год – вообще за целую жизнь. В начале 1941 года 18-летний юноша начал писать целые страницы о. будущей войне. И что самое поразительное: каждая его строка сбылась впоследствии. Немудрено, что обнаруженные во времена «оттепели» его дневники произвели сенсацию. С подачи известного писателя Юрия Трифонова выдержки из них были напечатаны во многих газетах и научно-популярных изданиях. И выяснилось, что простой школьник предсказал не только время начала Великой Отечественной войны, но и ее развитие.

Тут стоит вспомнить, что атмосфера тех лет хоть и была напряженной, но о возможной грядущей войне говорили с энтузиазмом, почти в восторгом. Общество тех лет безоговорочно верило партийной пропаганде, что если война начнется, то доблестная Красная армия в тот же день отбросит врага и перейдет к ведению боев на его территории. Ну а доблестная советская авиация тут же поразит врага в его логове. Так что война окажется краткой и победоносной. Фильмы, романы, газетные статьи взахлеб рассказывали о подобном сценарии. Ну а к началу 1941 года уже со слов самого Сталина было известно: войны вообще не будет. Советский Союз и фашистская Германия, заключившие пакт о взаимном ненападении, братья навек.

И вдруг запись в дневнике Левы Федотова от 5 июня 1941 года:

«Я думаю, что война начнется во второй половине этого месяца или в начале июля, но не позже… Я готов дать себя ко вздергиванию на виселицу, но я готов уверить любого, что немцы обязательно захватят все эти наши новые районы (то есть земли, вошедшие в состав СССР по пакту Молотова – Риббентропа 1939 года) и подойдут к нашей старой границе. Очевидно, у старой границы они задержатся, но потом вновь перейдут в наступление, и мы будем вынуждены придерживаться тактики отступления. Поэтому нет ничего удивительного, что немцы вступят и за наши старые границы и будут продвигаться, пока не выдохнутся. Вот тогда только наступит перелом, и мы перейдем в наступление».

Да полно, мальчик ли писал такое – и на фоне всеобщего энтузиазма военного шапкозакидательства?! Такие аналитические строки по плечу военным теоретикам, а не московскому школьнику. Да кто он такой был, этот Лева Федотов?

«Как это ни тяжело, но вполне возможно, что мы оставим немцам даже такие центры, как Житомир, Винница, Витебск, Псков, Гомель… Минск мы, очевидно, сдадим; Киев немцы также могут захватить, но с непомерно большими трудностями. О судьбах Ленинграда, Новгорода, Калинина, Смоленска, Брянска, Кривого Рога, Николаева и Одессы – городов, лежащих относительно невдалеке от границ, я боюсь рассуждать. Правда, немцы, безусловно, настолько сильны, что не исключена возможность потерь и этих городов, за исключением только Ленинграда.

То, что Ленинграда немцам не видать, это я уверен твердо. Ленинградцы – народ орлы! <…> Окружить Ленинград, но не взять его, фашисты еще смогут… окружить Москву они, если бы даже и были в силах, то просто не смогут… За Одессу, как за крупный порт, мы должны, по-моему, бороться интенсивнее, чем даже за Киев… и я думаю, одесские моряки достойно всыпят германцам… Если же мы и сдадим по вынуждению Одессу, то… гораздо позже Киева».

И ведь это строки не Советского информбюро, а простого юноши. И он писал их в то время, когда на страницах главной газеты СССР «Правда» от 14 июня 1941 года появилось возмущенное опровержение ТАСС, где говорилось, что слухи о скорой войне СССР и Германии абсолютно бессмысленны. Да и весь советский народ был уверен, что гитлеровцы не рискнуть напасть. И вдруг запись Федотова от 21 июня 1941 года – неотвратимо трагическая:

«Я чувствую тревожное биение сердца, когда думаю, что вот-вот придет весть о вспышке новой гитлеровской авантюры. Откровенно говоря, теперь, в последние дни, просыпаясь по утрам, я спрашиваю себя: «А может быть, в этот момент на границе уже грянули первые залпы?» Теперь нужно ожидать начала войны со дня на день».

Поразительные строки! А ведь сверстники Левы в эти дни жили совсем иными чувствами: светлыми, радостными, праздничными ожиданиями выпускных вечеров, когда юный человек выходит из школы в новую счастливую взрослую жизнь. И только Лева Федотов знал, что готовит им эта новая жизнь…

Знание это, однако, оказалось чересчур тяжелым. Через месяц после начала войны Лева написал почти с ужасом: «Справедливость моих предположений была явно не по мне. Я бы хотел, чтобы я лучше оказался не прав!» Но он оказался прав. И в описаниях масштабного отступления, и в предсказаниях эпохальной победы: в ночь с 22 на 23 июля Федотов написал, что Красная армия освободит не только свою страну, но и страны Европы, занятые фашистами, дойдет до Берлина, и там, после тяжелейших боев, будет подписан пакт Победы.