Читать книгу "Воскресенье, понедельник, вторник…"

Тайна Дома

– Ничего, – говорит Яша, когда мы, насмотревшись, выходим из «Сказки», – будет тебе и железная дорога – собирай, ко дню рожденья как раз насобираешь – будет и это, и кое-что еще… – загадочно говорит Яша, – И протягивает «Белочку».

Неужели он имеет в виду Дом, тот, шоколадный!

1941. Немцы подходят к Полтаве. Яшу, к тому времени – начальника городского отдела торговли, – бросают на эвакуацию, назначают начальником эвакопункта «Полтава-Южная». Нужно было вывозить станки, а вагонов не хватало. Для нужд эвакуации реквизировали все автомобили, мотоциклы, гужевой транспорт. И люди бежали, как могли. В городе знали: фашисты в первый же день расстреливают тяжелораненых, душевнобольных, коммунистов, цыган. И, конечно, евреев, всех – и детей.

Назавтра отправляли литерный. И он шепнул двум своим друзьям, директорам магазинов: – Завтра к шести утра приходите на вокзал, но только с маленьким чемоданчиком, только с одним чемоданчиком, предупредил еще раз. Две семьи я посажу.

Этим составом отправляли начальство. Хорошие вагоны. Охрана. Литерный. А главное, ждать было нельзя.

Наутро он вышел на перрон – и ему стало плохо. Нет, каждая семья пришла только с одним маленьким чемоданчиком, но семей было двадцать, сработало то самое радио, без которого и народ не народ. И Яша не стал разбираться, причитать, хвататься за голову, а посадил всех – к проводникам, на третьи полки и в тамбуры, в четвертый вагон, где ехала уже шоферня и всякие прихвостни, «и только одна мерзавка посмела возмущаться, но я сказал, что сейчас проверим ее эваколист, и она заткнулась, – посадил всех».

Торт привёз один из тех, кому Яша шепнул насчет литерного. В Сибири он стал директором кондитерской фабрики. Долго не мог нас найти. А тут случайно узнал, что мы в Киеве и через «стол справок» разыскал… Яша об этом не рассказывал. И я ничего не знал. Услышал от дяди. Совсем недавно.

И вспомнил другой разговор, тогда непонятный.

Мы сидели на кухне. Яша подшивал бабушке юбку. Соня расстелила по столу гречку. И они вспоминали Чкаловский патронный, 545-й и Саратовский, 614-й и нефтезавод, тоже номерной, военный…

– А-а… – между делом замечает Яша, рассматривая шов, – патроны, что патроны… Если я что-то сделал в жизни – то эти двадцать семей.

– Хорошо, хоть один нашелся благодарный. – Соня рассматривает подозрительное зерно и отводит его в сторону.

– Почему один, а Лёва?

– Лёва? По-моему, ты ему больше делаешь, чем он тебе. Где бы он был со своей Азочкой, если бы не ты? Ты же побывал в Полтаве. И что? Есть там евреи?

– Они армяне. – говорит дедушка, – дошивая Соне юбку и откусывая нитку.

– Армяне, евреи, – какая разница. Что они – в паспорт заглядывали? Азку бы вообще сразу, как цыганку. А ты… Дали конфетку, налили сорок бочек арестантов – и он рад. Радуйся – денег не стоит.

– Ладно. – говорит Яша. – Намеряй.

К дяде Лёве

Сейчас, когда два выходных, так воскресенье не ценят, а тогда – ценили, и потому могли спать и до девяти, и до одиннадцати, и никто не имел права будить, кроме милиции и управдома. Или не спать, а проснуться первому и наблюдать, как ползет луч по ковру, приближаясь к подушке, луч, наполненный хороводами золотистой пыли, плывущей точно Государственный академический хореографический ансамбль «Березка», и дождаться его, солнечного, и принять, положив солнце на веки, будто ватки с целебным чаем, и пойти тем лучом, как слепой, за руку с дедушкой с закрытыми позолоченными глазами…

– Через дорогу с закрытыми глазами ходят только форменные идиоты. А если он зазевается? – указывая на Яшу, говорит бабушка. – Ты даже отпрыгнуть не сумеешь. Не будешь видеть – не будешь знать куда. Если он забыл взять тебя за руку, что ты должен делать? А? Я вас обоих спрашиваю.

– Наверное, – думаю я про себя, – я должен взять его за руку.

Но Яша меня опережает:

– Наверное, – если я забыл, – он должен взять меня за руку.

– О, господи! Нет! – говорит Соня. – Они-таки сведут меня досрочно… Кто – взять?!

Если ты, сколько ты уже живешь на этом свете, и ты об этом забыл, что ты можешь требовать от малолетнего ребенка. Он должен?!

Он – я тебе говорю – ты должен стоять и не рыпаться. Что бы он не делал. Стоит – стой, идет – все равно стой. И стой до тех пор, пока он не вспомнит, кого ему доверили, и ради кого он живет, и не вернется за тобой. Ты понял?

– А можно, я первый буду брать Яшу за руку?

И Яша не успел еще выразить удовлетворение моей самостоятельностью, как Соня в сердцах садится на табуретку.

– Нет, – говорит Соня кому-то вверх, – за что мне эти муки… Он первый. – Слышишь, что уже говорит твой несчастный внук, потерявший надежду? Нет, золотце мое, твой дедушка еще не выжил из ума, и память ему еще не отшибло, они не дождут. И помогать этому не надо. Он первый! – молчи, и никогда этих слов не говори. Иначе я вас обоих из дому не выпущу. Стой! Жди! Ты слышишь?!

Через дорогу приходиться идти не как слепой. Зато сразу же с бордюра я закрываю глаза. И теперь всем понятно, почему такого большого мальчика ведут за руку. Хотя на самом деле это не главное. Главное – интересно. Идешь, глаза закрыты, ветерок обдувает, машины рядом наезжают, и, нет-нет, а доносит чудесный конфетный запах из «Пищевых концентратов». Там ждет нас дядя Лёва, и поведет к себе в кабинет, и пока они с дедушкой будут разговаривать, я буду стоять и смотреть на рыбку в похожем на шар аквариуме. Золотая, с золотым же, как газовый шарфик, хвостом, точь-в-точь как на картинке, настоящая. Что же мне попросить ещё?

Честный человек

Хорошо просыпаться самому. Никто не торопит, можно валяться, лежать, не открывая глаз, и думать, про что хочешь, пока не надоест, можно слушать и угадывать, о чем шепчутся за ширмами, или что готовится на кухне, можно мечтать обо всём, например, о железной дороге. Зато, если тебя будят – Яша всегда делает потягуси, щекочет за пятки, а когда я устану от смеха, – тянет за пальчики, приговаривая: – Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной – кто – ты – будешь – такой? – И сам же отвечает: Царь? – тянет за большой палец, – Нет! Царевич? – тянет за соседний, – Нет! Король? Нет! Королевич? Нет! Остается мизинчик – это самый мой любимый, самый маленький мальчик—с—пальчик – И Яша смотрит на меня, словно знает, о чем я думаю, – Честный человек! – объявляет он убежденно, есть кое-что поважнее наград, и в подтверждение этого тянет сильно, как только возможно.

«Змейки»

1985-й. Перестройка. Я только что вернулся из Питера, где нас – преподавателей экономических дисциплин – переучивали на новый лад. Я счастлив. Во-первых, все логично, конкретно, имеет практическое применение. «Основы бизнеса» – мой курс. Интересный. Есть что преподавать. Не пряча глаза, не уходя от ответов. Скоро мне стукнет тридцать. И сколько же сил и времени ушло на болтовню! А теперь мне будет что сказать. Я смогу увлечь, воспитывая грамотных, дельных руководителей.

Отчитав лекции, я бегу в «научку». Бегу мимо парка, тороплюсь. И все же я сворачиваю направо. Десять минут у меня есть. И я пойду по аллее, полузасыпанной, а еще лучше – по листьям, впитывая дух, шурша и улыбаясь.

Знакомый затылок я увидел издалека. Яша сидел на скамейке, и седая голова его светилась серебром на фоне осеннего золота. Я пошел напрямик, по листьям. И, подойдя сзади к скамейке, увидел рядом с кожаным плечом – кто бы это мог быть? – половину совершенной лысой головы… Серьга блеснула! Так это же – дядя Коля! – чуть было не крикнул, но удержался, прислушался…

– … «змеек» нет. Нигде. «Молнии» – сколько хотите. А «змейки» – вдруг исчезли. Третий квартал под угрозой. Нет, по объему я перекрою, за счет кульков. А по номенклатуре? Что? Почему перебои? Эвакуация, не дай бог? Или они сахарные? У Лёвы, – вы знаете Лёву, с «концентратного», – все леденцы скупили. Может, со «змеек» тоже научились гнать? Что они себе думают…

А так всё, слава богу. Квартира на Артема, в центре, как Софа хотела. Комната 18 с половиной метров, кухня – 8 и 5, три двадцать, лифт, балкон, солнечная сторона. Последний этаж – чтобы никто не скакал на голове. Все как Софа хотела. Рядом – гастроном, Сенной, дороговатый конечно. Жаловаться грех. А «змейки» – оказывается проблема. В Киеве – нет. Ни один завод не делает. Разве можно надеяться на фонды?!

И дети, слава богу. Сын имеет орден от Насера. Внук – кандидат наук, преподает в торговом институте. Правнуку, нивроко, уже годик. Шустрый, догнать не могу. А здоровье… Гречку в диабетическом получаем регулярно. Работаю там же. Нет, Боря ушел – на вагоноремонтный. Вчера говорил с ним. Гусеницы для танков – пожалуйста, а чтобы линию где-топоставить, маленькую, венгерскую… «Змейки» делает Харьков, звоню: – Не могу, говорит, Яков Исакович, не обижайтесь, честное слово, не могу. Всё забирает Москва…»

Яша говорил, а маленький Коля кивал уважительно. Старенькие они стали. Шеи торчат.

Обнимая, здороваясь, и тут же – прощаясь, я напомнил, что жду 8-го на свой юбилей. Все-таки – тридцать, не шутка. Просил пораньше. В пять я уже дома.

И Яша кивал: – Конечно, к пяти. И наверняка, когда я убежал, рассказал дяде Коле, что он приготовил для внука.

«До конца квартала, – рассказала мне потом Соня, – оставалось четыре дня, цех практически стал, план по кошелькам и косметичкам горит, итоги соцсоревнования по главку, грамота министра, переходящее знамя – всё было под угрозой. И Яша взял два чемодана – один в другой – и поехал в Москву, за «змейками», выбивать фонды.

И через день вернулся, привёз.

– Ты представляешь, – он мне говорит: – Четыреста, и закрываем всё по накладной. Нет, ты можешь себе это представить?! Я захожу с «Киевским» тортом, как человек к человеку. А он с порога: – Четыреста! – Видит торт – Четыреста! – За что?! За мои же «змейки»?

– Тише-тише! Что ты так волнуешься. Мало сволочей?

– Нет, но какая наглость! Какая наглость! Из-за таких весь народ ненавидят.

– Яшуня, ладно, – кивает Соня, – хай оно горит. Успокойся.

– Я ему дал: «Жалко, говорю, хотел вас угостить, а придется нести прокурору». А что он может, деляга паршивый?! Он сразу понял, кто я и что я! Черкнул. Вызвал. – Выдайте.

– А машина? Грузчики? Тебе же категорически!..

Яша молчит. Ему тяжело говорить. И что скажешь? Конечно, пришлось брать такси. Но и так натягался, и нервы потрепал.

Квартал закрыли с плюсом. На 100,2 процента. Но грамоту Яша не получил. Через неделю после приезда в цехе наката ему стало плохо. «Скорая» привезла в кардиологию на Рейтарскую. Лифт не работал. Он поднялся на четвертый этаж, сел в кресло и закрыл глаза. «Что вы хотите, – сказал палатный, – в его возрасте четвёртый инфаркт…»

Случилось это в полдень, 8 октября. И я не почувствовал, не знал, принимал поздравления на кафедре и, только влетев с охапкой цветов в квартиру, – мама открыла, – вдруг понял всё и плакал, как ребёнок.

Эваколист

Сегодня 29-е сентября. Я уже почти дописал рассказ, и тут в инете выскочило «эвакуация из Полтавы», воспоминания еврейской девушки, выпускницы 1941 года.

«Всё мое приданое, так говорила мама, ушло за эваколист, баснословные деньги – 16 тысяч рублей – за эваколист, за пропуск из города».

Я прочитал эти строки, перечёл ещё раз. А ведь сегодня годовщина Бабьего яра, подумал я и понял: конца этому не будет. Мысль, эта подлая мысль подошла и села напротив. И я уже понимал, что не смогу найти документы, подтверждающие, что начальник эвакопункта Полтава-Южная не был причастен к гешефтам с эваколистами, что Яша не имел к этому никакого отношения. А значит, весь мой рассказ – и спасение семей, и накормленные рабочие, и знаки почёта, вся эта солнечная пыль…

Я не хотел домысливать эту мысль. Я гнал её, но целый день она не отпускала меня, она приходила и садилась напротив. Я не хотел приступать, я откладывал, я ждал от нее подвоха, какой-то хитрости, скажем, «… ну что сразу переживать, я же знаю вашего деда. Наверняка он не вымогал, не принуждал, выкручивая руки, мол, «я сейчас предлагаю за 5 тысяч, а завтра вы принесете 10, но будет поздно», а если и брал, то не себе, «вы же понимаете, я не себе, и надо мной есть», и так мягко надавливая, – «я вам, именно вам…». Я боялся какого-то бытового объяснения, какой-то житейской мудрости. «Ну что делать, такой народ, и те, что несли, и те, что брали, и как они тянут друг друга и друг у друга, тянут, где можно и где нельзя, ну что ж, ничего, так было и так будет, такие вечные эти… извините, евреи…»

Так прошел день, и вечер, а наутро я рассказал об этом отцу. Всё, от начала до конца, и об эваколисте.

Отец ответил не сразу. А я стал доказывать, что вот ведь, где тогда эти деньги? Наследства они не оставили – ни золота, ни мехов, ни машины, ни дачи. Мешок полотенец, колечко с осколками и сервиз «Мадонна» производства ГДР? Две тысячи рублей на книжке?

– Может быть, всё это во время войны и ушло? Или пропало в 1947-м при обмене?

– На что ушло? На питание? Зачем? Яша всегда зарабатывал хорошо. А растрынькать? – Жили они скромно, мама ничего такого не вспоминала. И про обмен денег Яша знал заранее, от Орлова, того самого, и успел обменять, даже хвалился, помню: – Я ни копейки не потерял…

– Да, скромно… А пальто с полированной норкой? – вмешивается в наш разговор предательский шепоток, – а своя косметичка, а Проц, лучший киевский портной? А хрусталь «Богемия»? А каждый год в санатории? А поступление в вузы – и мама, и дядя? Что, не правда? – лезло в мою дурацкую голову, и я не знал, что сказать, как ответить.

– Но ведь мама никогда не брала, даже цветы и конфеты боялась, – пришел мне на помощь отец. – Она была воспитана честной, и дед был честным. Я помню, как он кричал Соне, шепотом, конечно: – Я им сразу сказал, я на махинации не пойду! – шептал он, срываясь на крик. – За клевету – ответите, я вас, я вам… И бабушка: – Тише-тише… Успокойся, что ты, все знают тебя, успокойся, пойди к Крыжановскому, объясни, занеси ему пару сумочек, кошелечков, занеси…

– Ага! Занеси! Конечно…

– Да видели б вы их – матерчатые или из кожзаменителя, их делали инвалиды из обрезков, и стоили они копейки – что это? Взятка? Мелкая дача? И на это не тянули, так, как говорится, чтобы не с пустыми руками. И проесть не могли. Яша любил покушать, но дома, домашнее. Икры у нас и на праздники не было. Холодец, – да, селедочка – да. Ну, шпроты, баночка… Покупать ли вторую уже решали, советовались. И не пил. Ром в баре простоял двадцать лет. Одна-две бутылки пива в воскресенье…

И в санаторий ездил сам, бабушку не брал, сам, по льготной, по десятипроцентной, я уже рассказывал…

– А поступление?

– И мама, и дядя учились отлично. Ну, что ж, немного мог и дать, скорее всего, и дал, потому что, несмотря на паспорта, всё же видно. Дал наверняка, чтобы не копали, не рылись в биографиях, не задавали, как Максимов тебе, лишних вопросов. Но что дал? Путевки помог льготные. За меня же, золотого медалиста, тоже ведь, а? Но вы же дали немного? А?

– Знаешь, – проговорил отец, – я все-таки думаю, что дед не брал, – он был, мне кажется, честным человеком. И он, и мама верили в те идеалы, верили искренне и принципиально. Нет, он не брал. Так и напиши. Ну, и поясни, конечно. Ведь ты же не брал, и когда преподавал в вузе, и потом? – И поглядел на меня искоса.

– Не брал. Со студентов – никогда. На госслужбе тоже. Хотя и работал всего год. Если бы больше… Кто знает. А в бизнесе – как тут отличить лихву от заработка? Да, нет. Практически не брал.

– Значит, и дед. Не переживай.

– А при чём здесь дед? Путёвки, кошелёчки… – мысль хмыкнула. – Ну, не он, так другой. Что это меняет?

Технорук артели инвалидов
(вместо эпилога)

Мы выходим от дяди Лёвы. И я снова беру Яшу за руку и, закрыв глаза, иду, как слепой, до угла, до пересечения с улицей Горького. Я иду и все, наверное, смотрят на меня, слепого мальчика, и жалеют. Как жалко, думают они, такие красивые длинные ресницы, а глаз нет. И тут я – раз! – и открываю глаза! И все радуются, веселятся, начинают танцевать, поздравлять, как на 1-е Мая…

На углу мы поворачиваем налево и идем вниз. Солнышко светит прямо в глаза. Мне нравится, а у Яши слезятся, и он вынимает платок, не тот, мой, а свой, и прикладывает, промокает. Не пройдет и трех месяцев, как мама увезет меня в Киров, на север, куда папу пошлют ракетчиком. Яше придется уйти из Министерства, как не имеющему среднего образования или из-за «пятой графы», и придется пойти простым техноруком в артель инвалидов, где даже к орденам относятся по-разному. Нет, он, как раз ничего не имел, – и заработать в артели было лучше: где премия, где – рацуха. Это Соне кортило, это она не могла пережить, и погнала его окончить вечернюю школу и поступить на заочный в Москву, пять лет учиться, засиживаясь за конспектами допоздна. И всё равно остаться на фабрике.

Но самое обидное будет потом, когда мы вернемся из Кирова, – мы будем жить врозь. Мы – на Левом берегу, на Воскресенке, а они – у черта на куличках, в Святошино. И видеться редко, на каникулах. А потом еще реже…

Но пока что мы вернулись к обеду вовремя. Даже раньше, и есть время намерить сандалики и побегать в них. И, не торопясь, переодеться в пижаму, рассказать, что было, а чего не было.

Яша вешает костюм в платяной шкаф, перекладывая в другой пиджак записную книжку, бумажник и футляр с очками.

Платки же заканчивали свою работу и, отправляясь в грязное белье, ждали субботы, чтобы быть выстираны, выглажены и положены в стопку в шкафу рядом с пачками туалетного мыла и талька «Роза», естественно, американского. Каждое утро Яша получал два новых, а вечером бросал их, как стреляные гильзы, в ящик для белья. И всё повторялось: утром, перед работой, уже одетому, выбритому и надушенному, Соня вручала новые, пахнущие почему-то «Шипром», а не «Розой».

– Второй дала. – замечала про себя Соня, когда дедушка выходил из дому и сразу исчезал, потому что сворачивал наверх, мимо окон не шёл, и я, бросившись к окну, успевал увидеть его спину – в сером пальто или в кожаном, смотря по сезону.

Тайна «Пани Ирэны»

Яша считал, что главный добытчик – он, а бабушке – следить за домом, добром и «кошечкой», т.е. за мной. – Вон в Японии специально женам такие жмущие туфли покупают, чтобы пальцы на ногах скрючивались, чтобы они сидели дома и смотрели за всем! – сообщал он, поднося Соне новые импортные австрийские лодочки, и все ахали от восхищения, но и задумывались: не готовят ли ее к необходимости лечения в Ялте, куда Яша ежегодно отбывал сам, оставляя Софу на страже добра.

Раз в год Яша уезжал лечиться. На 24 дня, как положено. И если вы думаете, что бабушка всегда мечтала о карьере сторожа, то вы глубоко ошибаетесь. Но… или Яша смог расписать прелести ялтинского санатория для больных туберкулезом, но тогда почему и в Моршин, и в Трускавец он тоже – только сам? Или Соня все-таки понимала, что и ему нужен человеческий отдых от всех этих планов, Шкловеров, вечерней школы, в конце-концов – от семьи? От солнышка-мамочки-рыбки. От самоёй себя, наконец. Или меня не решалась оставить на произвол судьбы, то есть на маму? Или все-таки добро?

Короче говоря, Соня оставалась, а Яша уезжал сам, и что происходило и могло случиться за это время одному богу известно.

(Нет, хорошо все-таки, что ни в каких документах – ни грамотах, ни характеристиках – об этом не пишут. Хорошо, что ни мама, ни дядя, даже если и знали о чем-то таком – умолчали, рассказывать не спешили. Но дело не только в пиетете. Знаете, почему еще – «хорошо»? Можно самому додумать. Дописать, так сказать, картину так, чтобы… Короче говоря, воскресить.)

Итак, после отпуска Яша насвистывал и напевал. Что-нибудь в отличие от Сони легкое, из оперетты или Вертинского. Само по себе это не наказуемо. Но если сопоставить, или как говорила Таранова, принять в расчет слова этой песни, эти – «я безумно боюсь золотистого плена ваших медно-змеиных волос», если связать с тем, что эта «крашеная корова Ирэна Вахтанговна, замша в ОТК, получила 30%-ую в то же время, что Яша – 50—ти процентную, и он взял именно ее, хотя мог взять 30%-ую в октябре.

Если принять в расчет, что эта гадюка красилась хной и вовсеуслышание заявляла, что она полячка, – то насвистывание, не говоря уже о напевании «Пани Ирэны» – говорило уже, какая бы сволочь не была Таранова – что она, получается, права?!»

Нет, конечно. Эта, якобы Сонина тирада, эта прямая речь, от начала до конца придуманная мною, ничем таким не подтверждается. На черно-белой фотографии коллектива артели только переходящее красное знамя не могло быть другого цвета, а медно—рыжих от шатенок не отличишь. Тем более не ясно, кто из них по паспорту пишется русскими, кто – полячкой. Наконец, если бы Яша захотел, что он бы не сделал 10%-ые, и ей и себе?

Да, Яша возвращался, напевая что-то легкое фривольное и бывал руган, не допущен и даже бит. Но все в конце концов переводилось в шутку, он молил о прощении, мотивируя лодочками и крепдешином, и всегда бывал прощен уже к Октябрьским праздникам.

Но я представил себе, если бы вдруг, вернувшись, он услышал, как напевает бабушка, причем не грустно, а весело, игриво, пусть ту же самую «Марусю», или мурлыкает «Безноженьку» с какой-то двусмысленной улыбочкой и вашим и нашим?

Не тогда ли и случился тот страшный скандал с разбитой вазой «Богемия», когда Яша хлебнул глицерина из бутылки, глицерина для линзы телевизора КВН, и хлебнул, как говорили, «в сердцах». Переполох, «скорую» и я помню. Но опять же – на какой почве? А почему не партийно-производственной? Или, не дай бог, какой-то другой. Мог в конце концов случайно смахнуть и просто перепутать…

Но вот передо мной снова «звуковое письмо» с дорожкой песни Вертинского, записанной поверх цветной фотографии – большая открытка с видом красавицы Ялты и дырочкой для радиолы – а на обороте – пусто – «Привет из Ялты» – виньеткой – и ни слова о том, от кого и кому.

Поставить ее я смог только сейчас – и, что вы думаете, зазвучала «Пани Ирэна», Александра Вертинского. И хотя я не могу утверждать, что предместкома артели инвалидов была рыженькой, – но на Почетной грамоте, подписанной Яше директором, парторгом и предместкома, напротив последней стоит И. В. Скутоярова-Мнишек. Видимо на эти – польские корни и намекала в своем анонимном «звуковом письме» Таранова. Почему, вы спросите, именно она послала письмо? А кто же еще? Кого Соня задевала? И не переставала попрекать Яшу, кого он, добрый человек, пригрел у себя на фабрике. Сам же устроил, кого?!

«Таранова. И сомневаться не приходится».

Вы спросите, зачем Соня хранила его? Из уважения к хорошо продуманной интриге? Не думаю. Скорее, чтобы нет-нет, а напомнить Яше, любившему присесть у радиолы, чтобы периодически напоминать, кто есть кто. Или как говорил дядя Лёва… А как же он говорил?..

И я снова беру лупу, внимательно осматриваю письмо, и – что вы думаете?! – в нижнем углу обнаруживаю две бледные буквы, острым карандашом, возможно, инициалы – и это не С.Т. (Таранову тоже звали Соня), и не И. С-М. (см. выше), а это – А.В.

А.В.?.. Кто такой?.. Неужели?!…

А ведь бабушка тоже красилась хной!..