Текст книги "На части!"

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я-концепт Адама Грудзинского

Адам Грудзинский, поэт, публицист, родился в Свердловске в 1967 году в инженерно-педагогической семье и прожил в городе до 2003 года. На этот отрезок времени приходится основной период его творчества, и к нему же относится данный сборник стихов.

Давайте посмотрим на атмосферу Свердловска (Екатеринбурга) 90-х годов, на те социально-поэтические условия, в которых формировалась личность поэта, его «я». А затем под метафизическим углом рассмотрим структуру этого «я».

Городская и поэтическая среда уральской столицы 90-х годов

Три вещи определяют поэтическую идентичность: пространство, время и личность самого поэта. Творческий потенциал, данный от природы, высаженный в конкретное историческое время и место, начинает жить и творить, преобразовывая себя и свое окружение.

Твардовский назвал Урал «опорным краем». Определение прижилось, попало на язык, но время сделало его неполным, неуникальным (разве Сибирь не опорный край?). Кроме «опорного края державы», Урал – это, прежде всего, граница двух миров, рубеж, фронтир. Не только Европа – Азия, но и водораздел Волги и Иртыша, каменный пояс, соединяющий Север и Юг, и наконец, как любые горы, – граница земли и неба. Двойственность Урала имманентна, дана в географическом определении.

Диалектика. Отрицание. Единство и борьба противоположностей. Понятия из марксистской, а ранее – классической немецкой философии, которые через научный коммунизм попали в мозг советского человека, а потом были брезгливо отброшены. Но отброшены – не значит сняты. Эта противоречивая игра не сыграна, мир остается двойственным, и Урал – наглядное тому подтверждение.

«Поэты, художники, тонко чувствующие окружающее пространство, его символику, вписанные в него, отмечают двойственность города (Екатеринбурга) и Уральского региона в целом» (Пермь как текст, [3]). У Грудзинского присутствует эта философская рефлексия, доходящая порой до манихейства[1]1
  Манихейство – синкретическое религиозное учение, возникшее на территории современного Ирана, основанное пророком Мани (216–276). В основу положено дуалистическое и гностическое восприятие мира.
  


[Закрыть].

Пусть строчка, как отточенная бритва,

Разрежет ваше сердце пополам.

Пусть часть одна позволит полюбить вам,

Другая – ненавидеть вам.

А. Грудзинский, Пополам

«В широком (и планетарном) понимании Урал – это горный шов (шрам), соединяющий (и одновременно разделяющий) Европу и Азию, Запад и Восток. Это уникальное место, примечательное как внешне (реки, леса, горы, озера, птицы, звери, города, поселки, села, деревни и лесничества), так и внутренне (недра Урала содержат в себе все элементы, представленные в таблице Менделеева, и даже больше). Кроме того, его населяют народы, естественно соседствующие друг с другом – коренные (ханты и манси) и пришлые (русские, тюрки). Это поистине уникальное место» (Казарин, [2], с. 7).

«Урал открылся Пастернаку в своей глубинной мифологической ипостаси как средоточие борьбы тьмы и света, смерти и возрождения. Встреча поэта с Уралом раскрыла перед ним драму первобытия, философские истоки жизни, понимание её первооснов, «границу здешнего и иного» (Пермь как текст, [3])

Такую же двойственную природу имеет Екатеринбург, столица региона. Вот небольшой набор городских оппозиций: Уралмаш – Центр, ВИЗ – Уктусский завод, Храм на крови – Ельцин Центр[2]2
  В данном контексте перечисляются городские исторические и административно-политические бинарности. Центр и Соцгород (Уралмаш) – два центра города. (ВИЗ) Верх-Исетский завод, положивший начало городу Екатеринбургу, и первый Уктусский завод в районе Нижнеисетска. Храм на Крови как условно патриотический, консервативный центр и «Ельцин-Центр» как «оплот либерализма».


[Закрыть]. Кроме географической двойственности, существует еще историческая двойственность имени (а есть еще и политическая): Екатеринбург – Свердловск[3]3
  Интересная коллизия с «недостоверными данными», указанными в паспорте, произошла в январе 2024 года, когда жительницу Екатеринбурга не пустили за границу, так как у нее был указан Екатеринбург как место рождения в советский период. Не было такого города. Екатеринбург не тождественен Свердловску (https://www.bfm.ru/news/543262, Не в том городе родилась: в Екатеринбурге женщину не выпустили за границу из-за ошибки в загранпаспорте).


[Закрыть].

В 1991 году Свердловск превратился в Екатеринбург. Пермь тоже пережила двойное переименование, однако не получила этой онтологической деформации. Сейчас мало кто вспомнит, что Пермь была Молотовым. Похожая на екатеринбургскую коллизия возникла в переименованных Петербурге и Волгограде.

Как замечает Комаров ([4], с. 1–2), «на асфальте Екатеринбурга еще вьются трещинки тогдашне-давнишнего Свердловска»:

С тобою встретились мы в Екатеринбурге,

Свердловск забытый остался за спиной.

Я был в потертой джинсовой тужурке,

А на тебе был мятый плащ не твой.

А. Грудзинский, Встреча

Следует отметить, в советское время облик «опорного края» имел, помимо всего прочего, инфернальные черты.

У Маяковского это изрытый город-стройплощадка, «дыра» между прошлым и будущим ([26], т. 6, с. 19):

Как будто у города нету «сегодня»,

А только – «завтра» и «вчера».

Высоцкий во время своего визита в закрытый город Свердловск испытывал ужас и боялся выйти из номера гостиницы, физически ощущая стронций-90 [11]. А если добавить к этому историю с сибирской язвой[4]4
  Вспышка сибирской язвы вследствие утечки биологического ОВ из военной лаборатории военного городка (Свердловск-19) в 1979 году.


[Закрыть], то станет совсем не по себе. Однако свердловчане здесь жили и живут, да еще и улыбаются.

Даже советская уральская лирика имеет специфическую окраску – синюю (чтобы не сказать – синюшную).

Когда говорят о России,

Я вижу свой синий Урал.

Л. Татьяничева

Создается образ «синего» Урала, причем не только у Татьяничевой, но и у других авторов, представленных в первой поэтической антологии 1976 года (Поэты Урала, 1976, [1], с. 363–365).

Почему Урал синий[5]5
  В моем представлении, например, Урал не синий – зеленый, и не только из-за малахита и изумруда, но и потому, что это та самая срединная, «зеленая», земля английских колдунов времен Елизаветы I.


[Закрыть]? Один из уральских авторов, Вова Синий[6]6
  Владимир Емелев, род. 1962, Челябинск-70 (Снежинск) Челябинской обл., музыкант, поэт, один из основателей группы «Братья по разуму».


[Закрыть], отвечает почему он синий (не Урал – Вова Синий): синий, потому что не голубой ([9], с. 117).

У Татьяничевой синие и лес, и реки, и горы. И еще это цвет металла. Рабочее начало было гипертрофировано на Урале со времен Демидовых (здесь льют металл и рубят камень). Но жаргонное значение словосочетания «синий Урал», в смысле «сидящий» или «разгульно пьющий», существенно дополняет живой образ региона. Как говорится, «Центр» и «Уралмаш» – это преходящее, а вот «Синие» —это навсегда[7]7
  В данном контексте названия преступных группировок Екатеринбурга 90-х: «Центровые», «Уралмашевские», «Синие».


[Закрыть].

Уральская двоякость заметна и в языке. Она не только в «высоком стиле» и грубости, в интеллигентности и гопничестве, – в городе на разных языках разговаривают технические интеллигенты и гуманитарии, разнорабочие и «рабочая аристократия» заводов ВПК. Авторы антологий отмечают это и в поэзии Урала как ее индивидуальность. Грудзинский выразил это в палиндроме:

Город дорог

Бург груб

Бытие определяет сознание. Но и сознание влияет на бытие через поэтическое мифотворчество. Поэт, соединяясь с пространством и покоряя его через образы, может мифологизировать и увековечить все что угодно. Особенно, если это является составной частью его генезиса, идентичности, частью его поэтического «я».

Рыжий мифологизировал Вторчермет[8]8
  Вторчермет – микрорайон Екатеринбурга, входящий в Чкаловский район, название образовано по заводу «Вторчермет».


[Закрыть], район, который вряд ли привлечет туриста или местного жителя в здравом уме и твердой памяти.

Грудзинский родился и вырос во Втузгородке[9]9
  Втузгородок – микрорайон Екатеринбурга, относящийся к Кировскому району, район УрФУ (УПИ).


[Закрыть]. Здесь в XX веке выпускниками УПИ на военных заводах создавался оборонный щит страны.

Но наступали другие времена.

Время. В 90-е в движение пришла вся страна. И она задавала фундаментальные вопросы: Кто мы? Куда идем? Что строим? Каковы наши ценности?

Весь регион Большой Урал начал искать нового себя. «Опорный край» державы стал превращаться в «Уральскую республику». Екатеринбург сделался одной из столиц бандитской страны. Стрелки, сделки, расстрелы. Еженедельные убийства и похороны криминальных авторитетов. Эта совсем недавняя история описана в книге Иванова «Ёбург» [10].

Общество стремительно теряло свою старую идентичность и также стремительно искало новую. Вчерашние инженеры и преподаватели превращались в челноков и кооператоров, и что самое удивительное, некоторые из них – в успешных. С каждым рублем они впитывали, как новообращенные, новую мораль и идеологию. Запретные некогда виды деятельности теперь стали желанными. Однако не каждый мог переступить через себя в силу возрастных ограничений и жизненных принципов. Ветераны и пенсионеры просто падали на дно. Нелегка была судьба и двадцатилетних. Сформированные комсомолом молодые люди открывали двери большого и дикого мира. Дороги открыты, но социальные лифты разрушены, советские ценности отвергнуты, морали больше нет. Молодое поколение начинало жить и творить. В историю города вписывались новые имена.

Времена-имена

В это время в Екатеринбурге творили два крупных поэта – Роман Тягунов (1962–2001) и Борис Рыжий (1974–2000). Грудзинский по дате рождения находится как бы посредине. Грудзинский неизвестен. Тягунов известен. Рыжий знаменит (спасибо голландским кинематографистам). Хронологически они принадлежат к одному поколению.

Исследователи относят поэтов, творивших в 90-е, ко «второму постсоветскому поколению, которое можно назвать поздним андеграундом, а по сути это первое постсоветское поколение, пришедшее в литературу во второй половине 90-х годов и ориентированное на продолжение тех практик свободы, которые были освоены предшественниками. Специфическим явлением для поэтов того времени стал пролонгированный андеграунд, в ряде случаев трансформировавшийся в маргинальность как образ жизни. А эстетизация маргинальности иногда заканчивается ранним уходом из жизни» (Подлубнова, [8], с. 4–5).

На Урале нет поэтических школ (школа одна – УПШ), но есть поколения. Поколение – это множество имен, сплавленных временем.

Откуда берутся поэтические имена? Как они попадают в историю? Как создать имя? Как не затеряться среди однофамильцев? Как выбрать правильный псевдоним? Стоит ли менять фамилию в замужестве (если не дай бог и ты, и супруг пишете стихи)? Поэт создает себя каждой строчкой, каждым стихотворением, вписывая себя в историю поэзии. «Поэт пробивается через стихи – к поэзии. Читатель заточен на то и только на то, чтобы пробиваться чрез поэзию к стихам» (Кальпиди, [6], с. 77).

Путь к читателю идет через официальные и неофициальные публикации. Стол – самиздат – журнал – книга. На этой линейке самоманифестации поэтические имена рождались, становились известными, умирали. Официоз ставил фильтры, навешивал ярлыки, выдавливал неугодных. Но менялись правила отбора и менялся сам официоз.

После 1917-го дореволюционные авторы, не проявившие революционной смекалки или не заявившие о солидарности с угнетенным народом, подлежали немедленному забвению, тем более если речь шла о поэтессах. Так, из дореволюционной поэзии Урала осталась только Гадмер. Нет ни Одуевской, ни Виноградовой, ни Левиной-Тетерской (Голдин, [28]). В советское время диссидентствующие или просто неформатные авторы вычеркивались из сборников. Некоторые получали известность как запрещенные или подпольные авторы (Эрль, Е. Шварц)[10]10
  Известные питерские самиздатовские поэты Эрль Владимир Ибрагимович (1947–2020), Шварц Елена Андреевна (1948–2010).


[Закрыть]. Многие классики прошли через самиздат (Ахматова, Пастернак, Бродский и др.). Формировались поколения официальные и подпольные.

В уже упомянутой первой антологии уральской поэзии 1976 года [1] в ряду знакомых имен (Щипачев, Татьяничева, Дижур) обращают на себя внимание читателя фамилии Возняк и Фейерабенд[11]11
  Имеются в виду однофамильцы: Возняк Александр Александрович (1914–1969), род. в Польше, проживал в Оренбурге, поэт-фронтовик и Возняк (Wozniak) Стив (Стивен Гэри), род. 1950 в Сан-Хосе, США, американский инженер-электронщик, изобретатель, один из основателей компании Apple Computer в 1976. Фейерабенд Евгений Витальевич (1926–1981), род. в Курганской обл., учился в УрГу, поэт, филолог, автор нескольких сборников, самое известное стихотворение – «Каменный пояс» и Фейерабенд (Feyerabend) Пол (Пауль Карл) (1924–1994), Вена, австрийский и американский философ, методолог науки, самая известная работа «Против метода», 1975).


[Закрыть]. Но не нашлось места ни Никулиной, ни Дробизу[12]12
  Дробиз Герман Федорович (1938–2026), советский поэт, сценарист, выпускник УПИ. Никулина Майя Петровна род. 1937, Свердловск, советская, уральская поэтесса, писательница, лауреат премии П. П. Бажова (2002).


[Закрыть]. Вот пример неполноты и тенденциозности.

В 90-е полюса (официоз – подполье) начинают смешиваться, грани – стираться. Запрещенные поэты всплывают, официальные тонут. Грудзинский был вовлечен в околополитическую оппозиционную среду, участвовал в самиздате (журнал ТОР – теоретический орган радикалов), был автором самиздатовского сборника «Анти-Маяковский».

Если сравнить поэтические сборники советского периода (свердловского) и постсоветского (екатеринбургского), то это два разных мира. Вычищенная в литературном и идеологическом плане поэзия советского периода (косная, зажатая) и расхристанная, переходящая все грани постсоветская поэзия. Это, конечно, относиться не только к Уралу, ко всей стране. Разные миры, проткнутые стрелой времени.

Слепком времени, как говорит Кальпиди, являются антологии. Антология – это поколенная роспись поэзии. Авторы антологий новейшего времени (то есть после 1990 года) три автора на «к»: Конецкий, Казарин, Кальпиди[13]13
  Конецкий Юрий Валерьевич (1947–2014), род. Серов Свердловской обл., поэт, переводчик, историк литературы, лауреат премии П. П. Бажова (2006); Казарин Юрий Викторович, род. 1955, Свердловск, поэт, филолог, доктор филологических наук, профессор УрГУ им М. Горького, заведующий отделом поэзии журнала «Урал»; Кальпиди Виталий Олегович, род 1957, Челябинск, поэт, литературный критик, издатель).


[Закрыть].

Казарин – патриарх уральской поэзии, собиратель и «селекционер». Создатель своей поэтической антологии [2]. Надо отдать ему должное, Казарин, будучи официальным лицом уральской поэзии, был открыт для новых, нестандартных авторов. Однако отбор Казарина не избежал тенденциозности. В сборнике «Поэты Урала» от 2012 года первый поэт – Евгений Ройзман. Но если есть Ройзман, почему нет Голубицкого[14]14
  Голубицкий Вениамин Максович, род. 1957, Пермь, поэт, фотохужожник, политик, девелопер.


[Закрыть]? При всем уважении к «Невьянской иконе» первое положение в табели о рангах объясняется и тем, что поэт – мэр. (Евгений Ройзман, мэр Екатеринбурга в 2013–2018 годах, ставший в 2022 году иноагентом).

Ты думал, известность – счастливый билет?

Да, вспомнят тебя по прошествии лет,

Но время изменит твой в памяти след.

Вчера диссидент, а сегодня главред.

Сегодня ты мэр, завтра иноагент.

Пусть помнят тебя, только ясности нет

Ты добрый герой или ты – людоед.

А. Грудзинский, Память

Страшно сказать, но память народа – вещь неблагодарная. Изменения трудно спрогнозировать, симпатии и антипатии могут с легкостью меняться местами. Воистину, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется» (Тютчев). Рассчитывать можно только на себя, ты сам должен создать собственный поэтический образ.

Руководствуясь этим, Казарин в своей антологии говорит об одном известном поэте – самом себе (глава 5). Эта самореференция, фрактал – есть норма. О твоем образе, застывшем в антологии, то есть в истории, никто, кроме тебя самого, не позаботится.

Еще одна из современных антологий, последняя по времени, – проект Кальпиди [3]. Кальпиди, поэт, «уполномоченный» трех уральских городов – в этом его конкурентное преимущество. Он настоящий уральский поэт. Его подход к отбору отличается широтой и открытостью, но в то же время некоторые имена и сообщества оставлены без внимания: Павловы (Ирина, Надежда), Субботины (Наталья, Нина), группа Арсения Ли (хотя в разделе «Объединения» о группе «Сибирский тракт» есть упоминание). Забыта интересная Уктусская школа. Не упоминаются Андрей Агафонов и Кормильцевы (Илья, Евгений)[15]15
  Агафонов Андрей Юрьевич, род. 1968, Курганская обл., поэт, публицист, автор поэтических сборников «Разлука музыка», «Ангелы падали»; Кормильцев Илья Валерьевич (1955–2017), уральский поэт-песенник, переводчик, издатель, автор большинства текстов «Наутилус Помпилиус»; Кормильцев Евгений Валерьевич, род. 1966, поэт, музыкант, автор текстов музыкальных групп «Апрельский марш», «Инсаров» и др., младший брат Кормильцева И. В.


[Закрыть]. Не говоря уже о поэтах-маргиналах типа Владимира Бурдина[16]16
  Бурдин Владимир, род. 1973, Свердловск, музыкант, поэт, один из основателей группы «Смысловые галлюцинации».


[Закрыть].

Антология есть авторская работа. Кого включать, кого исключать – дело составителя-демиурга. А есть ли критерий, кроме субъективного? Место? Почему тогда ни в одной антологии нет Александра Новикова? Потому что он бард, а не поэт? Какой должна быть антология? И почему антология, а не альманах или летопись (Die Annalen der Ural-Poesie)?

Антология не то что созвучна, а практически совпадает по смыслу с онтологией, и она должна быть сущностной. Суть и уникальность антологии – Урал. Урал должен присутствовать в авторе, в его биографии или текстах.

С этим понятно, но как сортировать, как отбирать авторов? Каков должен быть критерий включения в антологию того или иного поэта? И еще, существует ли иерархия имен: учитель – ученик, наследник, продолжатель? Или «доска почета», как определяет Кальпиди ([3], с. 5). Нет иерархии имен. Нет учителей. Только ученики. Ученики и выпускники УШП.

Зачастую благодаря ученику мы узнаем об учителе. «Я в ответе за тех, кто меня приручил» (Кальпиди, [6], с. 8). Да, мы почитаем Моцарта-отца, но знаменит – сын! Именно благодаря сыну мы узнали об Иосифе-плотнике. И хотя время ничего не рассудит (Кальпиди), именно время перемалывает старые имена и возносит «учеников».

Стихи не рождаются от стихов (Шаламов, [22], т. 5 с. 16). Но есть исключения – семейно-поэтический подряд Конецких[17]17
  Кроме самого Юрия Конецкого, стихи пишет его вдова Ладейщикова Любовь Анатольевна, род. 1946, Свердловск. А также поэтом и переводчиком был его сын Конецкий Арсений Юрьевич (род. 1968, покончил собой в 2016 году).


[Закрыть]. И в томе 1 антологии [27] они идут гуськом.

Если с иерархией имен все ясно, то что делать с последовательностью? Как нанизать имена на шампур времени? Хронологически? По алфавиту? Как сделать адекватный слепок времени, стоп-кадр? Перечислить все имена подобно именам ангелов?

Может быть, и правильно, что кого-то когда-то забыли. Задача исследователей-архивистов, черных копателей поэзии, – отрыть, вспомнить и проверить на жизнеспособность ту или иную творческую фигуру.

Но надо с чего-то начать антологию. И здесь остро встает вопрос: кто был первым уральским (екатеринбургским) поэтом? Кто основоположник, солнце, икона? С кого все началось? Что мы наследуем: какой миф, какой концепт? Где он был проявлен впервые? Может быть, Кирша Данилов[18]18
  Кирша Данилов (1703–1776), мастер Невьянского завода, музыкант, сказитель и составитель «Древних русских стихотворений».


[Закрыть]? Духовные песни с обсценной лексикой – это очень по-уральски. И наконец, кто будет последним поэтом? Кем и когда УПШ закончится?

Каждый поэт мнит себя венцом поэзии, «последним поэтом». Вершиной, концом истории. И это повторяется из века в век. Мы хотим предсказать, каким будет поколение, идущее следом. Что должно уйти, что остаться? Как будет выглядеть очередная антология?

Поэтическое Я

Презрев времена и имена, оттолкнувшись от точки на карте, рождается поэтическое Я. Узнаваемое и отличаемое. Вписанное в контекст и создающее контент.

Поспорю с Ортега-и-Гассетом в определении: «Я – это я и мое окружение». Определять Я через окружение – сущий марксизм. Я зачастую противостоит окружению. Окружение может быть использовано как генезис в ходе становления Я, но в определении оно присутствует в снятом виде. Я – одиноко.

Кто такой этот Я: реальный или лирический герой? Ответ ищет автор. Поиск сопряжен с риском для жизни. Мучительная самореализация создает динамическое определение себя.

Кто я? Кем планирую остаться в истории? Поэтом, драматургом собственной жизни или, допустим, мэром? Могу ли я прожить жизнь как поэт? Должен ли я зарабатывать поэзией? Вопросы, вопросы. Социализация поэта – вещь трудная. Для этого существовали союзы писателей и литфонды. Но многие авторы осознано шли по пути десоциализации, предпочитали работать сторожами и кочегарами, отбывать повинность и, отделившись от реальности, творить свое идеальное. Словосочетание «профессиональный поэт» сразу рождает в памяти случай Бродского или Елены Шварца. Есть подобные истории и на Урале. «Научиться писать стихи нельзя. Поэзия – это судьба, а не ремесло» (Шаламов, [22] т. 6 с. 11.).

Поэт в России – не только поэт. Одним поэтическим ремеслом не прокормиться. Поэтому поэт в России – больше не поэт.

Поэт в России больше не поэт,

Он жалкий сочинитель, да и только.

А. Грудзинский

Казарин: «Поэт больше чем поэт; поэт меньше чем поэт; и поэт в тютельку. Именно последних люди добрые и не любят» ([5], с. 10). Нужна деформация, надрыв. Поэт – это эксцентрик. Когда говорят о том, что поэт в России больше чем поэт, это означает, что он не только поэт, но и философ (в современном смысле – ЛОМ[19]19
  Лидер общественного мнения.


[Закрыть]).

«Русская поэзия выступает как часть русской философии, как «согласие ума и сердца» (Сиземская, [24], Русская философия и лирическая поэзия: согласие ума и сердца). Поэт – это резонанс с «мировой душой» и продолжение дела поэзии. Все поэты – это один поэт. Но и один поэт – это все поэты. Антология всех поэтов или антология одного поэта. Точнее, библиотека одного поэта, библиотека имени меня.

Кто есть поэт и, тем более, достоин ли он включения в антологию?

Настоящий, более того – профессиональный, поэт или «гнусный сочинитель», который случайно зашел на «нашу» отраслевую территорию?

Неграмотный доктор наук.

А. Грудзинский

Казарин с металлом в голосе говорит о моменте истины или гамбургском счете ([2], с. 8–9). Вместе с тем сама это мифологема (гамбургский счет) – фейк, придуманный Шкловским[20]20
  Шкловский Виктор Борисович (1893–1984), Санкт-Петербург, писатель, сценарист, автор сборника «Гамбургский счёт» (1928), благодаря которому, выражение стало идиомой.


[Закрыть]. На этом основании «честное сражение», о котором говорит Казарин, превращается в фарс.

Смерть – вот момент истины. То, что ты успел создать, с этим и отправляешься в вечность. Для быстрого достижения экзистенциальной ясности поэт погружает себя в пограничную ситуацию (суицидальность). Иногда и очень часто это игра, но иногда это реальная смерть. Если игра – это «иногда», то смерть – уже «навсегда».

Смерть – это конец определения, последняя точка (или восклицательный знак). Как говорил Лимонов, смерть – дело серьезное. Плохой смертью можно всю жизнь испортить. «Стихи становятся правдой после смерти человека, написавшего их» (Казарин, [5], с. 10). Смерть как посвящение. Вскрытие жизненных смыслов. Отсюда и тяга к могильной тематике, к смерти.

Некоторые поэтические опусы Грудзинского можно отнести к жанру некрореализм. Направление, зародившееся в конце 80-х, раскрывшееся в питерском кинематографе Юфита[21]21
  Юфит Евгений Георгиевич, (1961–206), Ленинград, российский кинорежиссер и фотохудожник, основатель течения некрореализма в российском кинематографе.


[Закрыть] и творчестве Витухновской[22]22
  Витухновская Алина Александровна, род. 1973, Москва, поэтесса, писательница, автор книг «Детская книга мёртвых», 1994, «Черная икона русской литературы», 2005, и др.


[Закрыть]. На уральской земле больше отразившееся в рок-панк-культуре (некоторые проекты музыкальных групп «Апрельский марш», «Агата Кристи», «Сучий Лесок» и ППП[23]23
  Рок-группы, принадлежащие к Свердловскому рок-клубу, 90-е годы.


[Закрыть].

По могильным холмам,

по телам,

По надгробным плитам

битым

Пробираюсь, живущие, к вам,

Смерть познавшие неофиты.

Тема вполне созвучная «Сержанту Бертрану»[24]24
  Композиция группы «Апрельский марш» из одноименного студийного альбома 1994 г.


[Закрыть].

Презрение к миру наличному (ужасная реальность 90-х). Так часто и публично люди не умирали. Все стали привыкать к смерти. Жизнь стала страшнее смерти. Смерть – обыденность.

Поэт, обращаясь к этому, как бы заколдовывает смерть, начинает играть с ней. А иногда заигрывается и думает о том, что ему и смерть подвластна.

Рыжий покончил с собой. Тягунов задумал вместе с Рябоконем премию «Мрамор», которая была фальшаком, обманкой, попыткой ввести судьбу в заблуждение, перехитрить смерть. Но настоящий, нетленный «Мрамор» – поэзия суицида ([9], с. 224). «Дай Бог, – говорит он в предисловии, – чтобы прочитавший эти строки задумался и, опомнившись, не брал грех на душу». И глубокое заглавное стихотворение:

Мертвец оттуда пишет мне сюда:

Что жизнь одна, что надо пить до дна.

Мертвец отсюда пишет на тот свет:

Жизнь не одна, с ней рядом ходит смерть…

«Как прожить эту жизнь? На полную или помня о смерти?» – спросил у себя Тягунов и вышел в окно.

Собственная частная жизнь, приправленная остротой смерти, – лучший источник вдохновения для настоящей литературы.

Автофикшн

Поэзия Грудзинского – это литература от первого лица. Литература от первого лица многочисленна. Сам прием повествования от первого лица получил название автофикшн. Дневники, воспоминания и мемуары, но не только. И художественные произведения (повести и романы) тоже. А в поэзии такое позиционирование автора считается нормальным.

Выделенный жанр с таким названием получил развитие и признание в последнее время. Так, французская автор(ка) Анни[25]25
  Анни Эрно (Annie Ernaux), французская писательница, род. 1940.


[Закрыть] получила Нобелевскую премию в 2022 году за работу «Событие», написанную в этом жанре.

Как отмечал Варлам Шаламов, чужие судьбы больше никого не интересуют [23]. На этом же треке Миллер, Сэлинджер, Лимонов[26]26
  Миллер Генри Валентайн (1891–1980), американский писатель, автор романов «Тропик Рака» (Tropic of Cancer), 1934, «Тропик Козерога» (Tropic of Capricom), 1939 и др.; Сэлинджер (Salinger) Джером Дэвид (1919–2010) американский писатель, автор романа «Над пропастью во ржи» (The Catcher in the Rye), 1951; Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович (1943–2020), советский, российский (русский зарубежный) поэт, писатель, политик, автор романа «Это я – Эдичка», 1979, «Дневник неудачника», 1982 и др.


[Закрыть]. От первого лица написаны «Записки из подполья» Достоевского – квинтэссенция достоевщины с крайне современной интонацией – поставлены в Москве в театре «На досках» в ноябре 2023 года под названием «Я!». «Я!» – так назывался первый сборник стихов Маяковского (1913). И так далее.

Я должно вызвать доверие не к самому герою, а к его словам и мыслям. Повествование от первого лица – кратчайший путь к слушателю. Или, по Шаламову, стирание границы между читателем и писателем. В отсутствии Я – все равно Я присутствует, через аберрацию зрения автора и субъективное восприятие внешнего мира. Повествование от Я упрощает дело. Спрямляет изложение. Это совсем не отменяет вымысел и самостоятельность (инаковость) лирического героя, при том что повествование идет от имени Я (первого лица, автора). И здесь коллизия, несоответствие, проблема тождества автора – персонажа. Эта проблема снимается действием, развитием сюжета, жизнью главного героя, созданием мира, альтернативного реальному, – мира грез, мифов и идей или кошмаров (например, ужаса колымских лагерей).

Поэзия – это не документальная проза. Но это только на первый взгляд. Чувства и образы, переданные автором, – документ. Переживания и ощущения, вызванные временем и окружением, – это если и не самое ценное, то самое честное.

Существует мнение о неполноценности такой литературы. Первый аргумент – узость взгляда автора. Есть то, что видит Я, и есть то, что может увидеть читатель глазами героев. Второй аргумент – лирический герой не может умереть, и это сразу снижает драматический накал, охлаждает интригу, трагедия якобы невозможна, трагедия ненастоящая. У Юрия Казарина есть такие строки:

Я Умер. И это не снится.

Я помню. Везде и всегда.

Скажи меня: просит синица.

Скажи меня: просит вода.

И этому горькому чуду

Я легкие слезы утру.

Скажу – и тебя позабуду.

Скажу – и от счастья умру…

Но в поэзии автор, говорящий «я», может умереть на страницах своих стихов и, к сожалению, в жизни тоже. С этим все в порядке.

Что касается узости взгляда. На обвинения в узости повествования от имени Я ответим строчками Державина:

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь, – я раб, – я червь, – я Бог!

Г. Р. Державин, Бог, 1784

Восприятие окружающего мира в итоге сводится к собственным ощущениям и образам. Ничего достоверного, кроме Я, не существует. Я как универсальная модель микро– и макрокосма, позволяющая автору быть кем угодно, где угодно и исследовать что угодно.

Я зарождается внутри личности, это закваска и дрожжи, потом разворачивается во внешнем мире. Мир – иллюзия или наше произведение. Об объективной реальности, данной нам в наших ощущениях, говорят личности, которые, конечно, перевирают ее. Истинная, общая, картина неясна, но она и не нужна для отдельного Я, которое пользуется своим представлением о мире и своей волей. Для других это может выглядеть неприемлемо, как сумасшествие.

Я-концепция в психологии (Self-concept)

Талант есть функция умственного помешательства. Любой поэт – это кладезь материала для психиатрии. Этакая говорящая муха-дрозофила, стихоплетущий примат. Душевная мобильность и нестабильность «я» художника приводит к девиантному поведению, а зачастую к саморазрушению на бытовом и человеческом уровне. Поэты – первые в очереди самоубийц.

Я психопат, мои наклонности понятны:

Душевный спад, душевный стресс.

Мои слова до безобразия невнятны,

И к дурости безумный интерес.

А. Грудзинский, Я психопат

Мистерии, в которые настоящий художник ежечасно погружает своего лирического героя, приводят к деформации. Вместо познания себя, он зачастую познает хаос. Хаос как метафизическое ничто. Неопределенность поэта, внутренний конфликт творческого Я, ведет к неврозу. Дойти до границы, до предела, чтобы о-предел-иться, именно в этом смысл творческого поиска собственного лица (идентичности).

Я поэта (самосознание) формируется через генерацию образов. Он, как и актер, примеряет на себя различные маски, роли, так выявляется амплуа или устойчивый образ (сюда можно ввернуть еще современное слово «портфолио»). Пройдя через разрушения, многочисленные итерации, Я автора формируется, структурируется. Фрейдистское понимание структуры Я: внутреннее Оно и надстройка в виде сверх-Я (Оно (Das Es) и сверх-Я (Uber-Ich). У поэта: Оно – творческий инстинкт, вдохновение; сверх-Я – мораль, накладываемые социумом ограничения.

Я-концепция родилась до Фрейда. Ее авторы – любители спиритизма и прагматизма (интересный микс)[27]27
  Джеймс (James), Уильям, (1842–1910), американский философ и психолог, один из основателей прагматизма, первый предложил идею Я-концепции; Бернс (Burns), Роберт Брюс, род. 1939, английский психолог и педагог, развивший Я-концепцию.


[Закрыть] [13; 14]. Она также вскрывает дуальную природу человека и основана на ней. Человек как человек-субъект (Me) и человек-объект (I). Исследования Я направлены на окружающий мир, на Бога, но и на свои действия, на свою самореализацию, на свое тело, на социальные отношения и множество других личностных проявлений [9].

Согласно Джеймсу, «глобальное Я» (личность) содержит в себе два аспекта: эмпирический объект (Ме), познаваемый субъективным оценивающим сознанием (I). Я как объект состоит из четырех аспектов: духовное Я, материальное Я, социальное Я и телесное Я, которые и образуют для каждого человека уникальный образ или совокупность представлений о себе как личности [3]. На основе я-концепции индивид строит взаимодействие с другими людьми и с самим собой.

Еще один конфликт: Я реальное и Я идеальное. Недостижимость образа, нарисованного как целевой (идеал). Деформация собственной идентичности. Неприятие себя, болезненное желание покончить с собой. Суицидальность, с одной стороны, и уравновешивающее – забота о себе (эгоизм), себялюбие.

О любви к себе говорит и Мамлеев при построении своей религии метафизики Я.

«Я себя полюбил для начала» (Грудзинский).

Поэт – тонкая душевная натура. Представление о себе и своем творчестве взвинчено, искажено и деформировано, любая негативная оценка – стресс. Самонелюбовь – ненависть к себе, желание уничтожить себя, и, с другой стороны, – mania grandiosa[28]28
  Мания величия.


[Закрыть].

Мир как Я (Das Ich)

И вот этот «шизофреник с воспаленным самомнением» идет в мир, открывает его, начинает в нем действовать. Через самосознание он определяет свое существование. «Я мыслю, следовательно, существую» (Декарт). Далее – познание границ собственных действий (познания), критическое знакомство с окружающим миром и осмысление его (Кант).

На противопоставлении (синтезе) этих философских положений Фихте[29]29
  Фихте (Fichte) Иоганн Готлиб (1762–1814), немецкий философ-идеалист, автор системы Я.


[Закрыть] строит свою систему под названием «Наукоучение», в основе которой – Я.

Я полагает самоё себя (Я есмь). То есть я уже замкнуто на себя через рефлексию, самосознание. Это отличие Я (Я=Я) от беспредикатного А (А=А) (Фихте, [15], т. 1, с. 77–79) и далее).

Это открытие (откровение) Фихте (Дитер Герман [19]). У Декарта это не в виде самосознания, хотя оно подразумевается, Фихте берет Я уже как рефлексию. И в этом смысле оно уже и субъект и объект («Me» и «I»).

Я определяется через самоё себя (Я=Я). Самоопределение есть тавтология. Но это содержательная и динамичная тавтология. Я утверждает себя через действие или, как говорит Фихте, дело-действие (Thathandlung).

Фихте не просто соединяет, а снимает в своей системе положения Декарта и Канта. Исходное положение философии Фихте представляет, таким образом, как бы синтез декартовского «Je pense, donc je suis»[30]30
  Известная цитата «Мыслю, следовательно, существую» дана на фр. Подчеркивая Я (je), сам Декарт использовал и латинское и французское написания.


[Закрыть] с категорическим императивом Канта; оно заключает в себе одновременно и указание на самоочевиднейшую истину, и основное веление совести (сверх-Я).

Свобода (воли) Я (Ich will) и императив, долженствование (Du solts), то есть накладывание обязательств (моральных, в первую очередь), ограничение. Я – это основанная на инстинктах воля (Оно), а долженствование – ограничения сверх-Я.

Я как некоторая непрестанная духовная деятельность; необходимость сразу и моральная, и логическая; необходимость и мыслить, и действовать, ибо и мышление есть уже деятельность.

Действие Я наталкивается на не-Я.

«Всё, что не я, то мерзко и противно».

(Одно из стихотворений Грудзинского так и называется: «Я и не-я».)

Отношение Я и не-Я изначально это отношения субъект-объект.

Я могу сомневаться в реальности чего угодно, только в реальности «я» сомневаться нельзя, ибо оно и есть основа реальности. Но… «Полагание я» возможно лишь при предположении, что этому «я» противостоит нечто представляемое, сознаваемое им, для него, субъекта, служащее объектом. Таким образом, «я» предполагает нечто противостоящее ему – «не-я». Но понятия «я» и «не-я» находятся одно по отношению к другому в противоречии; следовательно, с противоположением «я» и «не-я» теснейшим образом связан и закон противоречия («Я не есть не-я» – «А не есть не А»). Но «не-я» противостоит нашему «я» и ограничивает его, так же как последнее ограничивает «не-я»; следовательно, обе стороны в процессе познания – субъект и объект – не безграничны, но взаимно ограничивают свою деятельность [15].