Текст книги "Меморандум Квиллера"
![](/books_files/covers/thumbs_240/memorandum-kvillera-9950.jpg)
Автор книги: Адам Холл
Жанр: Триллеры, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Адам Холл
Меморандум Квиллера
1. Поль
Две стюардессы в аккуратных униформах Люфтганзы появились из-за стеклянной двери. Взглянув на группу летчиков, стоявших у бара, они разом повернулись на своих каблучках-гвоздиках к зеркалу и начали прихорашиваться. Летчики, высокие блондины, наблюдали за ними. Вошла еще одна девушка, коснулась рукой прически и принялась изучать свои ногти. Она бросила на стройных блондинов мимолетный взгляд и вновь опустила голову, в восхищении разглядывая ногти на растопыренных пальцах, словно это были цветы.
Один из молодых людей улыбнулся, взглядом приглашая товарищей за собой, но никто не откликнулся на его зов. Луч аэропортовского маяка то появлялся, то исчезал в окне. Девушки отошли от зеркала, снова посмотрели на летчиков и остановились, держа руки за спиной. Казалось, все чего-то ждут.
Первый молодой человек все же отважился сделать шаг в сторону стюардесс, но другой наступил ему на ногу, и тот остановился, пожав плечами и сложив руки на груди. Тишину вдруг нарушил рев взлетевшего реактивного самолета. Все, словно этого и ждали, с улыбкой обернулись друг к другу, глядя вверх и прислушиваясь.
Рев моторов был не слишком громок: я услышал, как позади растворилась дверь; полоска света скользнула по стене ложи и исчезла.
Сквозь большое окно видны были мигающие хвостовые огни воздушного лайнера; монотонно завыли реактивные двигатели. Летчики стояли сосредоточенные, а стюардессы сделали несколько деликатных шажков к двери, не отворачиваясь, однако, от молодых людей.
Я знал, что кто-то вошел в ложу и стоит позади меня, но не обернулся.
Летчики вышли на середину сцены, и одна из девушек протянула к ним руки и нетерпеливо воскликнула: “Кто собирается в полеты?”
Один из молодых людей ответил: “Я!”
Зазвучала музыка, и его друзья подхватили хором:
“Все мы! Все мы, пилоты!”
“Кто летит в просторы неба, в воздух голубой?” – запели девушки.
Человек, вошедший в ложу, сел в кресло и искоса разглядывал меня. Свет со сцены освещал одну сторону его лица.
– Виндзор, – представился он. – Извините, что помешал вам…
– Не имеет значения, – ответил я. – Помеха не велика. Пресса зря расхвалила представление.
Я пошел в театр, потому что завтра возвращался домой, и мне хотелось увезти с собой воспоминание, пусть очень тривиальное, о новой либеральной Германии, о которой так много разглагольствуют. Как считалось, “Новый театр комедии” являлся “средоточием молодой жизнерадостности” (“Зюддойче цайтунг”), где “новое поколение экспериментировало в области новой музыки, которую раньше не приходилось слышать” (“Дёр Шпигель”).
– Сожалею, что вам пришлось разочароваться в последний вечер пребывания в Берлине, – прошептал мой сосед. Он глянул вниз на сцену и бесшумно отодвинул кресло. – Может быть, мне удастся развлечь вас беседой?
На мгновение я подумал, что он собирается уйти, но ошибся. Кресло теперь стояло так, что лицо незнакомца оказалось в тени.
– Не соблаговолите ли вы придвинуть ваше кресло поближе, мистер Квиллер, чтобы мы могли побеседовать, не напрягая голоса, – мягко произнес он, наклонясь ко мне. И добавил: – Меня зовут Поль.
Я не двинулся с места.
– Кроме вашего имени, герр Поль, я ничего не знаю о вас. По-видимому, вы ошиблись. Я заказал ложу номер семь для себя. Ваша, наверное, номер один. Иногда путают эти цифры.
Девушки и юноши кружились по сцене, взмахивали руками, словно крыльями, наклоняясь в разные стороны, – все это должно было изображать, по словам прессы, “воздушный балет сложного рисунка, чарующий взор”. Огни на сцене померкли, у танцоров в руках появились маленькие электрические лампочки, которые то приближались, то удалялись друг от друга. Я почувствовал скорбь. Даже новое поколение не могло обойтись без того, чтобы не исполнить танец, напоминавший, пусть и помимо их воли, воздушный бой.
– Я пришел сюда потому, что здесь удобно побеседовать. Лучше, чем в кафе или в вашем отеле. Я пришел, никем не замеченный, и, если вы согласитесь отодвинуть ваше кресло назад, нас никто не увидит при таком освещении, – тихо произнес Поль.
– Вы принимаете меня за кого-то другого. Не вынуждайте меня пригласить капельдинера, – ответил я.
– Ваше отношение ко мне понятно, так что я не в претензии, – сказал он.
Я придвинул свое кресло к нему.
– Слушаю.
“Виндзор” было секретным словом, произносимым при вступлении в контакт. Особая группа “С” действовала с первого числа этого месяца, дав нам для пароля четыре слова: “Виндзор”, “соблаговолите”, “пригласить” и “претензия”. Я мог бы довериться ему уже по слову “соблаговолите”, так как он знал, что меня зовут Квиллер, знал номер моей ложи и что это был мой последний вечер в Берлине, но я бросил ему “пригласить” в надежде, что он не пришел на связь, а просто по ошибке попал в чужую ложу и слово “соблаговолите” произнес случайно. Однако в ответ я услышал слово “претензия”. Я не желал больше никаких контактов, никаких заданий. Мне осточертело шестимесячное пребывание в Германии, и я мечтал об Англии, как никогда в жизни.
К сожалению, я ошибся. Он пришел на связь.
Не слишком вежливо я попросил его объяснить, каким образом он узнал, где я нахожусь.
– Я следовал за вами, – ответил он.
– Чушь, – отрезал я (я всегда знаю, когда за мной следят).
– Правильно, – согласился он. Значит, это была проверка: он хотел узнать, замечаю ли я, умею ли замечать слежку за собой.
– Нам стало известно, что вы зарезервировали эту ложу, – сказал он.
Я заказал ложу по телефону, именно ложу, не желая сидеть с кем-нибудь рядом. Ложу я заказал на имя Шульца, так что если бы он даже просмотрел весь список зарезервированных лож, то не обнаружил бы моей фамилии. Следовательно, оставалось только одно.
Мы расставили друг другу несколько быстрых ловушек.
– Значит, вы обратились в театральную кассу, – сказал я.
– Да.
– Не проходит. Я воспользовался чужой фамилией.
– Мы это знали.
– Подключились к моему телефону?
– Правильно, – кивнул он.
Мне не нравилось это слово. Он уже воспользовался им дважды: оно было из лексикона учителя. Уж не думает ли он, что я новичок, только что окончивший курс в учебном центре?
Сложный аэробалет на сцене кончился, зажглись огни. Раздался гром аплодисментов.
– Мне не хочется лезть в петлю из-за незнакомого связного, – сказал я. – К тому же после выполнения задания. Кроме того, я не люблю, чтобы мой телефон прослушивался. Как долго это тянулось?
– А как вы сами считаете? – вкрадчиво спросил он.
Свет в зале казался особенно ярким после мрака, и я как следует разглядел его. Карие глаза за очками в роговой оправе с простыми стеклами, которые не увеличивали и не уменьшали ни на йоту, но делали свое дело, превращая его лицо в заурядное лицо школьного учителя. Каштановые волосы. Ничего, на чем можно было бы задержать взгляд. Если бы я захотел запомнить этого человека, то должен был бы увидеть его походку. Но в этом не было необходимости. Завтра я буду в Англии, поэтому черт с ним!
– Мой телефон давно не прослушивался, иначе бы я услышал щелканье в трубке, – тихо произнес я, так как аплодисменты прекратились.
Он заговорил, приложив руку ко рту, чтобы направить звук голоса только в мою сторону:
– Я вылетел из Лондона сегодня утром с приказом тайно связаться с вами. Мне не было разрешено встретиться с вами в отеле или в другом людном месте, так что у нашей разведки возникла тяжелая задача. Ваш телефон начали прослушивать незадолго до полудня в надежде узнать, как вы намерены провести день, и обеспечить мне связь с вами. Мне повезло, вы заказали ложу в театре.
– Влип, как последний болван.
Мне доставляло удовольствие видеть огорченное выражение его лица. Я действовал, как бунтарь, как ученик, которого завтра выпускают из школы и поэтому сегодня он может говорить дерзости кому угодно. Что ж, на его несчастье, Поль попался мне под горячую руку. К тому же он был мне незнаком, может быть, даже являлся какой-нибудь шишкой в Центре, но здесь он был инкогнито, а коли так, то я могу дерзить, пока он не назовет себя. В конечном итоге, представление оказалось не таким уж плохим.
– Дело чрезвычайной срочности, – сказал он. Это уже был серьезный сигнал. Слова “чрезвычайная срочность” являлись условными, покрывающими все остальные – от “совершенно секретно” и “действовать немедленно” до “очередность «А»”. Ну и пусть…
– Ищите кого-нибудь другого, – отрезал я. – Я возвращаюсь домой.
Я почувствовал себя лучше. Условная фраза была не шуткой, а я позволил себе шутить.
– КЛД убит вчера ночью, – донеслось до моего слуха. Словно меня ударили в челюсть… Я мгновенно покрылся потом. Годы тренировки научили меня сохранять глаза, рот и руки неподвижными, поэтому когда эти слова дошли до моего сознания, то тело, послушное воле, хоть и преодолевая инстинктивную реакцию, должно было все же как-то реагировать. Итак, я сидел молча, спокойно смотрел на соседа и только чувствовал, как весь обливаюсь потом.
– Мы хотим, чтобы вы заняли его место, – сказал он.
2. Крючок
Я ответил, чтобы они не рассчитывали на меня.
Он сказал, что это не приказ, а просьба.
Вести беседу было трудно, так как музыка то и дело прерывалась, и даже тихо произнесенное слово могло при внезапной паузе вдруг раздаться на весь зал. Разговаривать стало легче во время антракта. Мы заперли двери ложи и уселись на ковер, не видные даже с галерки на противоположной стороне. Неясный гул голосов заглушал наши слова.
Одна мысль буравила мне голову, словно пуля: КЛД убит…
Я спросил Поля о подробностях, и он ответил: “Тело найдено в Грюневальдзее”. Вот, значит, где закончил свою жизнь Кеннет Линдсей Джоунс… Всех нас ждет какое-нибудь место смерти. Мы знаем, где родились, но не знаем, где умрем. Дома, в миле от перекрестка дорог или на другом конце света. Не знаем, случится ли это во сне, будем ли раздавлены колесами машины на грязном проселке или погибнем во время обвала в горах, но знаем, слишком хорошо знаем, что, в конце концов, это произойдет. Место для каждого из нас уготовано. А Грюневальдзее оказалось местом смерти КЛД.
За время моей работы в разведке мы потеряли пять человек, но КЛД считался неуязвимым.
– Выстрел с дальней дистанции: калибр 9,3 – как и в случае в Чарингтоном, – прибавил Поль.
Затем мы перестали говорить о КЛД, словно его никогда и не существовало. Поль принялся опутывать меня, и я не сопротивлялся, я уже начинал ненавидеть его тихий голос.
– Мы довольны тем, как вы провели розыски военных преступников. Правда, нам не было понятно, зачем вы так законспирировались, ведь мы действуем в рамках Лондонского соглашения, однако вы этого захотели. Что ж, дело ваше. Нам сообщили, что даже глава комиссии “Зет” не знал, кто стоял за всеми арестами. Мы признаем, что ваш метод следует ввести в практику.
Он сделал паузу, ожидая благодарности с моей стороны, но я молчал и наслаждался своим молчанием.
– Французская разведка уже три недели настаивает перед Центром на расширении работы в Берлине. В настоящее время никто не информирован в отношении берлинских групп бывших нацистов и неонацистов больше, чем вы. Это представляет для нас огромную ценность. Так же, как и вы сами…
Он вновь умолк, словно ожидая, что я помогу ему продолжить разговор, и я попался на удочку, не заметив опасности, пока не стало слишком поздно. Отказываясь поддержать беседу, я тем самым давал ему возможность вести монолог. Его вкрадчивый голос оказывал на меня гипнотическое воздействие.
– Из пятнадцати арестованных военных преступников, которых вы выявили, пятеро, как вам известно, занимали важнейшие посты, и мы думаем, что недавние самоубийства генералов Фоглера, Мюнтца и барона фон Таубе явились скорее результатом давления со стороны их встревоженных единомышленников, нежели угрызений совести.
Он заговорил о трех свидетелях обвинения, найденных убитыми с обезображенными до неузнаваемости лицами.
– Их уничтожили не для того, чтобы уменьшить число свидетелей на процессах в Ганновере: в случае необходимости, как вам известно, свидетелей найдутся тысячи; к тому же у нас имеется столько доказательств и улик, что, уничтожь хоть девяносто процентов свидетелей, все равно будет вынесен обвинительный приговор. Эти трое были убиты в порядке репрессий, и мы думаем, что за ними последуют еще двенадцать, если только полиции не удастся защитить их. В общем итоге пятнадцать человек – по одному за каждого осужденного военного преступника. Этими убийствами они, по-видимому, хотят запугать других свидетелей, которые могли бы выступить на предстоящих процессах в Бонне и Нюрнберге. Они рассчитывают, что их террористическая тактика сделает ганноверские процессы последними…
Он принялся рассказывать о семидесяти тысячах нацистов, бежавших в Аргентину и проживающих в германской колонии, в городе Сан-Катарине, среди которых находится и Борман, заместитель Гитлера.
– Но Цоссен находится здесь, в Берлине.
Он умолк. И вот почему: он знал, что поймал меня на крючок.
– Гейнрих Цоссен? – спросил я.
– Да.
Худощавый человек. Бледное лицо. Мешки под глазами, отвислая губа. Покатые плечи, как у его фюрера. Маленькие глазки, голубые, как льдинки. Голос – словно свирель на зимнем ветру.
В последний раз я видел его двадцать один год назад, августовским утром, когда три сотни людей были выстроены вдоль рва, который их самих заставили выкопать в жирной земле Брюкнервальдского леса. Птицы перестали петь, когда подъехала штабная машина СС и из нее вышел обергруппенфюрер Гейнрих Цоссен. Я видел, как он прошел позади строя голых людей, словно инспектируя их. Затем повернулся и зашагал назад, а я все смотрел на него. Он был довольно молод для своего чина и кичился своей формой. Он не был душегубом. Душегуб на его месте взял бы плеть из рук охранника и, чтобы повеселить нижние чины, пустил бы кровь даже из этих обескровленных тел; брезгливо вздернул бы нос, вспомнив о том, что этих людей привезли ночью за сто тридцать миль в крытых фургонах для скота, по восемьдесят человек в каждом; выхватил бы револьвер и первую пулю пустил бы сам, чтобы начать забаву. Нет, ничего этого Цоссен не сделал. Офицер, он считал это ниже своего достоинства.
Он сделал нечто худшее, и я видел все.
Охранник что-то крикнул, когда один из трехсот вышел из строя и направился к обергруппенфюреру. Его не пристрелили на месте потому, что Цоссен поднял руку в перчатке, заинтересованный, что хочет от него этот голый человек. Когда-то ростом тот был выше Цоссена; еще и сейчас, хотя кости выпирали из кожи, он был широк в плечах. Эта партия узников долгие месяцы питалась одними корками и затхлой водой. Много времени прошло с тех пор, как они ели то, что можно назвать пищей…
Узник, пошатываясь, приблизился к арийцу и остановился, едва держась на ногах. От усилий, которые он проделал, чтобы преодолеть десять метров, дыхание со свистом вырывалось у него изо рта и ребра ходили под кожей, свисавшей дряблыми складками. Я слышал, как он спросил у Цоссена разрешения прочитать заупокойную молитву. Обергруппенфюрер не сбил его наземь ударом кулака за дерзость, как я ожидал. Он был офицером. Он только взглянул на часы, на мгновение задумался и покачал головой: “Некогда. Дорога очень плохая, а я хочу поспеть в Брюкнервальд к обеду”. Он подал знак штурмбаннфюреру, и пулеметы открыли огонь…
Гейнрих Цоссен. Я запомнил его.
Из простого чувства чистоплотности следовало бы оставить эти воспоминания при себе, но в 1945 году в качестве главного свидетеля обвинения в трибунале я был вынужден подробно изложить этот эпизод в числе многих других. Остальные были не лучше… Впоследствии отмечалось, что за все время моих показаний, тянувшихся в общей сложности пятнадцать недель, я держался внешне спокойно, был объективен и лишь однажды потерял контроль над собой, рассказывая о Гейнрихе Цоссене. Даже теперь, двадцать один год спустя, в Берлине, я был не в состоянии, придя в ресторан, открыть меню, в котором было это слово – «Mittagessen» – обед.
Поль молчал, понимая, что пошел с козырного туза. Цоссен находился в Берлине.
– Что ж, надеюсь, вы его схватите, – сказал я наконец.
Поль продолжал молчать, ведя свою игру.
– Но думаю, что вы ошибаетесь. По слухам, он находится в Аргентине.
Теперь мы заговорили оба, и я знал: он понимает, что выиграл.
– Его видели в Берлине неделю назад.
– Кто?
– Свидетель на процессе.
– Я могу поговорить с ним?
– Он “упал” с десятого этажа на следующий день после того, как сообщил нам об этом.
– Олбрихт?
– Да.
– Он мог ошибиться.
– Он хорошо знал Цоссена. Вам это известно.
– Значит, таково мое задание? Цоссен?
– Это лишь часть задания.
– Итак, вы предлагаете мне взяться за это…
– Да.
– …зная, что я хотел бы видеть его на скамье подсудимых. Не выйдет. Теперь их больше не вешают, – неожиданно для себя сказал я, хотя верил, что Поль говорил правду. – Однако, сообщите мне все сведения и не задавайте больше вопросов.
Он одобрительно молчал.
– Я измотался, понятно?
– Конечно. После шести месяцев…
– Не разговаривайте со мной так, словно вы сестра милосердия!..
Он вновь замолчал. Гул голосов под сводчатым потолком стал громче – зрители из фойе устремились в зал.
– Ладно, Поль, не тяните. Приканчивайте меня.
– Тысячи нацистов все еще проживают в Германии по фальшивым документам. Американское бюро генерала Гелена исподволь освободило сотни офицеров СС и вермахта, когда генерал Хойзингер продиктовал свои условия штабу НАТО, и с тех пор они реорганизовали германскую армию, которая является сейчас, пожалуй, самой многочисленной и хорошо вооруженной армией в Европе. Германская авиация по своей мощи в настоящее время превосходит британские воздушные силы. Германский генеральный штаб ведет секретные, направленные против НАТО, переговоры с Испанией, Португалией и африканскими странами; им созданы базы ракет типа “земля – земля”. Множество гитлеровских офицеров вернулись к власти и пользуются влиянием, заняв ключевые позиции как в гражданской, так и в военной сферах. Они получили свои нынешние посты несмотря на то, что их прошлая деятельность хорошо известна. В самом генеральном штабе активизируются реваншисты. Это убежденные нацисты, готовые на все, когда наступит подходящий момент. Если…
– Вам сообщили все эти подробности в Центре? – перебил я.
– Я не начальство, а такой же исполнитель, как и вы.
– Если я возьмусь – пока что еще не решил – за это задание, то не раньше, чем смогу убедиться в справедливости вашей аргументации. На это потребуется не один день. Я лично считаю, что Германский генштаб способен развязать войну с тем же успехом, что и ку-клукс-клан.
– Позвольте мне напомнить вам сказанные обвинителем от Соединенных Штатов на Нюрнбергском процессе слова: “Германский милитаризм будет хвататься за любую возможность, которая поможет ему восстановить силы для развязывания новой войны”.
– Нельзя начать войну без народа.
– Народ никогда не начинает войн. Войны всегда затевают политиканы и генералы. Десять лет назад – и всего лишь десять лет назад после окончания кровопролития – в честь Кессельринга был созван слет бывших фашистских солдат. Народ протестовал, но полиция разогнала демонстрантов.
– Народ все еще протестует, об этом свидетельствуют хотя бы процессы.
– Но теперь проведение процессов становится все более затруднительным. Военных преступников, признанных виновными, больше не вешают, зато свидетелей обвинения убивают. Времена меняются.
Я сидел, закрыв глаза. Огни в зале погасли. Поль молчал. Он хорошо понимал, что, когда желаешь убедить кого-либо, нужно делать паузы и давать собеседнику время на размышление.
– Все это политика, – неуверенно произнес я. – Оставьте ее себе.
Он не ответил.
– Я не утверждаю, Поль, что держу палец на пульсе истории или знаю, какое будущее ожидает человечество. Просто я чертовски устал. Вы ошиблись ложей, как я уже говорил…
Поль шевельнулся, и я открыл глаза. Откуда-то он достал небольшую папку из искусственной кожи. По-видимому, он прятал ее под пиджаком. Иначе я бы уже заметил ее. Он положил папку мне на колени.
– Это вам.
Я не прикоснулся к папке.
– Будь проклято ваше появление, Поль.
– Мы выделили человека, который будет прикрывать вас, – мягко произнес он.
– Мне не нужно прикрытие.
– А что будет, если вы окажетесь в тяжелом положении?
– Я сам из него выберусь.
– Знаете ли вы, какой вас ждет риск, Квиллер?
– А у КЛД было прикрытие?
– Да, но очень трудно уберечь человека от выстрела с дальней дистанции.
– Они разделаются со мной таким же способом, если уж до этого дойдет. Никакого прикрытия, Поль. И не вздумайте прикреплять ко мне людей без моего ведома. Я предпочитаю действовать в одиночку.
Запульсировала вена на ноге, предвестник судороги. Я шевельнулся, и папка скользнула на пол. Я оставил ее там, где она упала.
Заиграла музыка.
– Можете положиться на двух людей, – произнес Поль.
– Никаких людей!
– Один – американец, Фрэнк Брэнд; другой – молодой немец, Ланц Хенгель. Они…
– Пусть они оставят меня в покое.
– У вас есть связной…
– И связной мне не нужен.
– Ваш связной – я.
– Тогда и вы держитесь от меня подальше! Если уж я возьмусь за это, то только на своих условиях.
Они не должны были посылать этого Поля, ловить меня на крючок. Ублюдки… Чарингтон мертв – давай другого! Интересно, кого они найдут после меня? Шесть тяжелых месяцев – и теперь опять! И только потому, что я оказался под рукой, а в их распоряжении был крючок с наживкой. “Существует только один способ убедить его, – так, наверное, говорили они, стоя вокруг письменного стола в просторном лондонском кабинете, где пахло свежим лаком, – и этот способ – сказать ему, что Цоссен в Берлине”. И они задымили сигарами и послали за Полем.
Мне было безразлично, соответствовал ли истине монолог относительно возрождающегося фашизма или нет. Услышав про Цоссена, я не нуждался ни в каких других приманках. Поль зря тратил время.
Начиналась судорога, и я прополз на четвереньках обратно в ложу и сел в кресло, будто только что вернулся после антракта. Поль сделал то же самое и аккуратно обтер руки о колени. Я сидел с закрытыми глазами, размышляя.
Я понимал, что сам во всем виноват. Много лет я действовал сугубо конспиративно, как был обучен, поэтому, когда меня направили сотрудничать с федеральной комиссией “Зет” для выявления военных преступников и предания их суду Ганноверского трибунала, я не видел надобности вылезать на свет божий. Иначе мое лицо за эти полгода стало бы известно всем, в том числе и людям, вооруженным винтовками с телескопическим прицелом.
Однако это могло бы и не заботить меня, так как я ездил из Ганновера в Берлин и обратно с охраной в шесть человек, словно какой-нибудь премьер-министр. Но именно мои настояния на соблюдении конспирации и привели к тому, что я сам попался на крючок. После шести месяцев я знал Берлин как свои пять пальцев, как собственную физиономию, хотя сам не был известен в Берлине никому.
Не удивительно, что они остановили свой выбор на мне.
Некоторое время Поль, должно быть, думал, что я откажусь. Затем, поняв, что все в порядке, положил папку мне на колени. В ней, очевидно, содержалась информация, которую они могли мне предоставить: имена и фамилии, досье, разработки, указания – все, собранное в архиве Центра, полный и исчерпывающий анализ предстоящего поля действия. Но они обратились ко мне еще и по другой причине – потому что я знал больше их.
– Поль, – позвал я.
Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на сцену. Он наклонился ко мне.
– Дайте указание, чтобы мой телефон не прослушивался больше. Если я услышу в трубке пощелкивание, я хочу быть уверенным, что это включилась противная сторона.
– Хорошо.
– И никакого прикрытия.
– Ладно.
– Связь как обычно – почта и биржевые бюллетени.
– Приемлемо.
Сцена начала заполняться действующими лицами, и музыка зазвучала громче. Я попросил у Поля его фотографию, и он протянул ее мне. Молния на папке открывалась бесшумно. Внутри находилась другая папка, черная, поменьше.
Это был меморандум. Между отпечатанными на машинке строками было начертано мое будущее, мой дальнейший образ жизни. Там ничего не говорилось о том, каким образом я могу умереть. Это был документ исключительно частного порядка…
Я сунул фотографию в папку и задернул молнию.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?