Текст книги "Путевой дневник"

Рассматривая тот факт, что Эйнштейн выступает в защиту «просвещенного колониализма», необходимо отметить, что не все европейцы «являлись соучастниками колониализма и империализма в одной и той же мере»¹⁷⁷. Некоторые из них совсем не поддерживали идеологию колониализма. Например, отношения немецкого путешественника и географа Александра фон Гумбольдта с местным населением во время его путешествий в начале XIX века описаны как «антиколонизаторские». Что еще важнее, фон Гумбольдт свидетельствует о том, что, хотя туземцы воспринимаются как другие, основа их человеческой природы никогда не ставилась под сомнение¹⁷⁸. Однако, как мы уже видели, иногда Эйнштейн отказывал Другому в человеческой природе, по крайней мере, в какой-то степени.

Эйнштейн о Востоке и восточном

В плодотворной работе об ориентализме палестино-американский мыслитель Эдвард Саид предлагает три определения данного термина. Только одно из них подходит для нашей темы: «западный стиль в доминировании, реструктурировании и утверждении власти над Востоком»¹⁷⁹. Работа Саида оказала невероятное влияние на исследования колоний и культуры, вызвала множество противоречий и споров¹⁸⁰. Мы не можем здесь сами вступать в такие споры, но главная идея книги, а именно то, что Восток в глазах западного жителя был не столько географической реальностью, сколько идеологической конструкцией, вряд ли может быть оспорена.

Исследования ориентализма в целом, а также ориентализма немецкого и еврейского в частности, весьма содержательны и помогают понять представление Эйнштейна о Востоке. В идеологии ориентализма Исламский Восток воспринимается как «фундаментальный Другой» для Запада. Главная цель ориентализма – легитимировать западную идеологию и господство. Легитимизация осуществляется посредством бинарных конструкций. Восток видится как нечто низшее, варварское, дикое, агрессивное, некультурное, незрелое, иррациональное, фанатичное, статичное, экзотичное, возбуждающее и (иногда) сексуальное. Напротив, Запад воспринимается как нечто высшее, культурное, сдержанное, зрелое, рациональное, динамичное, просветительское и знакомое. Вообще-то эти дихотомии сложнее: Восток для Запада – одновременно и влечение, и отторжение; Запад чувствует одновременно схожесть и различие, выказывает одновременно превосходство и слабость по отношению к Востоку. Одной из причин влечения и отторжения для жителя Запада является то, что экзотический Восток в его глазах представляет собой «примитивное» прошлое¹⁸¹ самого Запада. Таким образом, начало этих представлений кроется в составленных проекциях тех качеств, которые Запад отрицает в себе самом.

Немецкие представления о Востоке и восточном в конце XIX – начале ХХ века были подвержены сильному влиянию произведений Карла Мая. «Альтер эго» автора, протагонист Кара Бен Немси, представлен как идеальный немец и европеец: его самообладание противопоставлено восточной эмоциональности. Восприятие восточного у Мая, впрочем, двояко: жители Востока видятся ему как «темпераментными», так и «вспыльчивыми». Соответственно, некоторые из них могут перенять западную благовоспитанность, другие же неспособны к ее усвоению¹⁸². Первые романы о Кара Бен Немси появились в 1892 году, когда Эйнштейну было тринадцать лет – он вполне мог их читать и находиться под их впечатлением. У нас нет прямого доказательства того, что он их читал.

Исследования еврейского ориентализма изучают множество слоев восприятия евреями Востока: «На евреев оказала сильное влияние двойная концептуализация Востока и домашнего востока самой Европы. К концу XIX века понятие Восточной Европы как halbasien [полу-Азии] […] получило особый резонанс в контексте всегда существовавшего “еврейского вопроса”». В антисемитском дискурсе «еврей был иностранцем именно из-за его восточных корней и восточной природы». Для евреев, которые уже стали носителями другой культуры, евреи из Восточной Европы «представляли собой “азиатский” элемент в иудаизме, который для них, к счастью, остался позади». Однако для более молодого поколения сионистов Ostjude представлял собой противоположный мифический образ более аутентичного еврея¹⁸³, «на фоне которого западный еврей изображался мелким, неоригинальным и теряющим свою культуру»¹⁸⁴. В таком сионистском представлении западный еврей воспринимался как пожилой, слабый, болезненный. Еврейские пионеры в Палестине, напротив, были здоровы и самобытны»¹⁸⁵. Большинством сионистов Восток воспринимался как отсталый край, куда нужно было импортировать западную цивилизацию¹⁸⁶.

Как Эйнштейновский образ Востока соотносится с этими ориенталистскими идеологиями?

Когда Эйнштейн был молодым лектором в Берне, его сестра Майя приехала к нему в гости. Она спросила университетского надзирателя, в какой аудитории ее брат читает лекции, и в ответ служитель изумился: «“Как, этот… Ruski ваш брат?” И он был близок к тому, чтобы произнести гораздо менее приятный эпитет насчет русского»¹⁸⁷. Таким образом, Эйнштейн сам был однажды принят за Ostjude и воспринят как приехавший с европейского «Востока».

За несколько лет до непосредственного контакта со Средней и Восточной Азией он видел себя и всех евреев как выходцев с Востока. В августе 1917 года он оправдывает свой отказ от услуг экспресс-почты, говоря, что евреи – «сыновья и дочери Азии» и подразумевая таким образом, что азиаты ничего не делают в спешке. Днем позже он защищает лень как добродетель и рекомендует своему другу Цангеру реагировать с большей апатией на превратности судьбы и больше походить на «нас, ленивых выходцев с Востока»¹⁸⁸. Даже если есть вероятность, что эти замечания были произнесены иронически, они все-таки указывают на самовосприятие Эйнштейна в то время. В Берлине в беспокойный период после окончания Первой мировой войны Эйнштейн говорит о невероятной нестабильности повседневной жизни. Он утверждает, что, реагируя на это, люди (включая его самого) «охвачены каким-то восточным фатализмом, в котором чувствуешь себя хорошо»¹⁸⁹. Очень похоже, что Эйнштейн поддерживает эту позицию покорности судьбе. Таким образом, в отличие от негативного антисемитского представления о евреях как о выходцах с Востока в приведенных выше цитатах, для Эйнштейна быть выходцем с Востока – положительное качество.

Первое упоминание о «Востоке» и «восточном» в его дорожном дневнике появляется на третий день путешествия, когда он плывет через Мессинский пролив: «Пустынный, суровый горный пейзаж по обе стороны. Городки тоже суровые, преобладают горизонтальные линии. Низкие, плоские белые дома. В целом впечатление: Восток. Температура неумолимо поднимается». «Восточный» в дневнике употребляется еще только четыре раза. В Сингапуре банкет в его честь устроен в «просторном, в восточном стиле, зале для приема гостей». «Огромная влажность» в Сингапуре напоминает ему «теплицу. Что-то в этом есть восточно-одуряющее». В Старом городе Иерусалима он так описывает сцену городской суеты: «Затем по диагонали прошли через (очень грязный) город, переполненный самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумный и по-восточному экзотический». И в Порт-Саиде он говорит о губернаторе как о «широколицем жителе Востока»¹⁹⁰. Таким образом, он явно связывает суровые пейзажи, низкие дома, жаркую температуру, высокую влажность и пеструю смесь рас с Востоком. В отличие от его совершенно позитивного отношения к Востоку до его поездки, процитированные слова слегка положительны, просто нейтральны или, в случае с Иерусалимом, довольно негативны. Интересно, что он не делает никаких комментариев о том, что чувствует себя выходцем с Востока во время поездки.

Присоединяется ли Эйнштейн к ориенталистским убеждениям о господстве Европы? Как мы увидели, он явно защищает «просвещенный» колониализм. Он совершенно точно не выступает за какое бы то ни было суровое обращение с жителями колонии, однако верит в колонизаторскую миссию Запада. Мы можем полагать, что его позиция может быть в большой степени объяснена его в целом положительным представлением о роли Запада в модернизации образования местного населения.

Применяет ли он бинарные конструкции ориентализма к местным жителям, с которыми встречается? Есть многочисленные примеры того, что применяет, по крайней мере, в какой-то степени. Например, он записывает свои негативные впечатления о некультурных левантийцах в Суэцком канале, об агрессивных нищих в Коломбо, об апатичных батраках и жителях деревень в Китае и якобы не столь интеллектуально одаренных китайцах и японцах. К тому же и пикантные «пышные женщины» Марселя¹⁹¹, и флиртующие гейши Токио соответствуют стереотипам экзотического как иногда сексуального. Непосредственно в этих примерах у читателя не складывается впечатления, что Эйнштейн воспринимал эти моменты экзотики как что-то негативное. Во многих случаях он награждает явно позитивными определениями иностранцев, которых встречает (и некоторые из них принадлежат к тем же самым группам, которым он дает негативные характеристики, в соответствии с западным двузначным восприятием другого). Некоторые примеры этих положительных представлений – хорошо воспитанные арабы Суэцкого канала, нищие в Коломбо, благородные и стойкие, японцы, утонченные и культурные, японские женщины, деликатные и грациозные. Он даже проявляет значительную симпатию к тяжелым условиям жизни китайцев, о которых в остальном много злословит.

Что касается влияния еврейских и сионистских представлений ориентализма, Эйнштейн целиком присоединяется к убеждениям сионистов, согласно которым духовное обновление западного еврейства возможно благодаря влиянию Ostjuden, особенно тех, которые поселились в Палестине.

Что касается того, чувствовал ли он себя европейцем в течение поездки, то, похоже, он испытывал очень противоречивые чувства. Мы увидели, что иногда в дневнике он выражает отвращение к европейцам. И все-таки он явно ратует за принятие западной культуры и науки в тех странах, которые посещает – в Японии до определенной степени, в Палестине гораздо активнее. Несмотря на эти противоречия, кажется справедливым заключить, что во время путешествия он вполне чувствовал себя европейцем.

Взгляд Энштейна

Историки модернизма выявили «два мощных объективирующих взгляда [на вещи] – мужской взгляд патриархата и имперский взгляд колониализма»¹⁹². Каким образом эти взгляды проявляются в путевом дневнике Эйнштейна?

Важнейшим аспектом взгляда Эйнштейна как западного путешественника являются предубеждения, которые влияют на то, как он воспринимает природу и отдельных людей, которых он встречает. Дневник показывает, что восприятие Эйнштейна часто преломлялось в европейской – в частности, швейцарской и немецкой – призме. Горы, которые окружают заливы в Гонконге, напоминают ему об альпийских холмах. По прибытии в Японию через пролив Кобе первые впечатления вызывают у него ассоциации с образами фьордов. Празднично освещенная улица в Киото напоминает об Октоберфесте, а храмы и окружающий их пейзаж – об архитектуре итальянского возрождения. В Палестине Галилейское море навевает сравнения с Женевским озером. В Назарете «немецкая гостиница» очень уютна.

Второй аспект взгляда Эйнштейна – это сам акт созерцания (или глазения), который нередко происходит в его взаимоотношениях с местным населением. Первые комментарии Эйнштейна о его первом визите в Шанхай: «С такими, как мы, европейцами – взаимное и комичное глазение друг на друга, Эльза особенно импозантна со своим вызывающим лорнетом». Тот факт, что глазение взаимное, указывает на взаимные отношения между европейцем и местными туземцами. Когда они посещают деревню в окрестностях Шанхая, куда обычно не приезжают европейцы, происходит «взаимное разглядывание, только еще комичнее, чем в городе»¹⁹³. На своем обратном пути из Японии, в маленьком городке Негомбо близ Коломбо, Эйнштейн описывает взаимное глазение в забавной, насмешливо-иронической манере: «На нас все таращились точно так же, как дома мы бы таращились на сингалов»¹⁹⁴. Тесные отношения с местным населением помогают Эйнштейну еще больше осознать себя как европейца. Как сформулировала Е. Анн Каплан, «ощущение себя у людей, которые путешествуют, часто более осознанно национально, чем когда они живут дома»¹⁹⁵. Таким образом, одно важное последствие его взаимоотношений с туземцами на Востоке – это интенсификация осознания Эйнштейном себя как европейца во время этого путешествия. В какой-то степени поездка делает его европейцем в еще большей степени.

Следующий аспект взгляда Эйнштейна – это его маскулинность. В области культурологических исследований выражение «мужской взгляд» используется, чтобы описать восприятие женщин как объектов мужского удовольствия¹⁹⁶. Эйнштейн неоднократно отмечает в своем дневнике, каких женщин он встретил. Дневник его, таким образом, дает нам некоторое представление о том, как Эйнштейн воспринимал женщин. Его созерцание женщин можно разделить на два типа переживаний: приятные и не очень. В самой первой записи дневника он сообщает об уже упомянутых выше «пышных женщинах» в Марселе, до своей посадки на корабль. Может быть, это знак, что у Эйнштейна в самом начале путешествия была мечта о более беззаботном существовании на борту корабля.

Мы уже видели, как он воспринимал китайских женщин и относился к ним во время своих поездок по городам с многочисленным китайским населением. Описания этих женщин в большинстве своем негативны: он или видит в них жертв, или даже совсем отказывает им в женственности. И мы также отметили, как поляризовано его представление о японских женщинах. В обратном путешествии он отмечает несколько приятных переживаний, связанных с женщинами. Сразу после окончания его турне по Японии, когда он приезжает обратно в Шанхай, он сидел «рядом с прекрасной дамой из Вены» во время празднования Нового года. Это, возможно, было кульминацией всего вечера: «В остальном было шумно и, на мой вкус, печально»¹⁹⁷. В Пенанге он видит «красивую навязчивую нищенку»¹⁹⁸. В Коломбо он явно поражен «восхитительно красивой, изящной молодой сингалкой»¹⁹⁹. И в Палестине он немедленно выражает свое удовольствие от встречи с «c умной, простой и веселой невесткой» сэра Сэмюэла²⁰⁰. Это единственная женщина, – кроме Эльзы, конечно, – о которой он будет писать в дневнике, упоминая ее имя (Хадасса)²⁰¹.

При этом взгляд Эйнштейна – это не просто взгляд «смотрящего [белого] мужчины, […] чьи имперские глаза пассивно обозревают и овладевают»²⁰² – хотя и это тоже составляет неотъемлемую часть его взгляда. Как немецкий еврей, как инсайдер и аутсайдер, он обладал «двойным сознанием», смысл которого – «всегда смотреть на самого себя глазами других»²⁰³. Таким образом, Эйнштейн еще и обозревал самого себя в то время, как был обозреваем другими. Во время путешествия Эйнштейн находится между «имперским взглядом», в котором он тот, кто объективизирует, и не-еврейским взглядом на еврея, в котором он – тот, кого объективизируют. Будучи знаменитостью, он стал еще более уязвим для взглядов других, и – во время его заокеанских путешествий – пережил еще большее овеществление, по мере того как становился международным символом культуры.

Эйнштейн и другой

Культурологические исследования инаковости могут снабдить нас некоторым пониманием репрезентации другого в дневнике Эйнштейна. Базой отношений путешественника и местного населения является диада “эго/другой”. Внутренне путешественник проецирует отражение эго на другого²⁰⁴. Другой – «канва, на которой лучшие и худшие качества эго могут быть спроецированы и рассмотрены»²⁰⁵. Иностранцы, по выражению Вамика Д. Волкана (Vamik D. Volkan), – это «подходящие мишени для внешнего овеществления». То, что слишком больно исследовать внутри, переносится на другого²⁰⁶. Западный путешественник определяет иностранца-другого «не в понятиях своей реальности, но в понятиях нормы, провозглашаемой эго». Путешественник использует фильтрующие линзы, чтобы взглянуть на «сходства и различия между его собственным, привычным миром и неизвестным миром другого»²⁰⁷. В процессе чего «люди, которых надо отнести к другим, превращаются в однородное коллективное “они”, которое затем дистиллируется еще дальше, в символическое “он” (стандартная взрослая особь мужского пола)»²⁰⁸.

Каким образом диада «эго/другой» проявляет себя в дневнике Эйнштейна? Какие качества он проецирует на другого? Судя по тому, что он читает в начале путешествия, поездка почти сразу вызывает у Эйнштейна желание уделить время более глубокой интроспекции. И его сосредоточение на эго облегчается тем, что он читает трактат о физических особенностях и чертах характера²⁰⁹. Возможно, его стремление лучше понять себя было усилено как тем, что он имел больше времени для отдыха на борту корабля, так и тем, что он готовился к встрече с представителями разных наций. Что касается фильтрующего объектива, который Эйнштейн использует в своем восприятии другого, мы уже увидели, что это объектив по природе своей большей частью европейский. Много раз в дневнике Эйнштейн описывает свои отношения с иностранцами, которых он встречает, как некую форму нападения. Это может принимать форму атаки на его органы чувств (например, звуковая какофония в Суэцком канале или зловоние в Китайском квартале Сингапура). Или же это интрузивность (например, неослабевающая настойчивость рикш в Коломбо или просьбы сионистов о том, чтобы он эмигрировал в Палестину).

К чертам, которые он презирает в иностранцах, относятся агрессивность, наглость, апатия, отсталость, интеллектуальная неполноценность, тупость. Однако в этом есть интересное противоречие: мы уже увидели, что иногда Эйнштейн защищает приверженность традициям, безразличие и лень. Качества, которыми он восхищается в другом, это самобытность, чистота, порядок, утонченность, высокий интеллект и изящество. Противоречивым образом, иногда ему нравятся и приземленность, неряшливость, беспорядок, неопрятность.

Эйнштейн использует однородность другого двумя разными способами. Например, он часто пишет «японец» в единственном числе, говоря о народе в целом. Напротив, он всегда (за одним исключением) говорит о китайцах во множественном числе. Это, кажется, выражает более значительную эмоциональную дистанцию между ним и китайцами. Такую дистанцию можно понять: ведь у него было гораздо больше времени, чтобы узнать японцев. Более того, как мы уже видели, во время своего турне по Японии он все более и более наделяет деталями разных своих хозяев и спутников, по мере того как его отношения с ними эволюционируют.

Эйнштейн и национальный характер

Типичный способ провести различие между эго и другим – это стереотипировать представителей других наций и наделить их неизменным «национальным характером». Эти национальные характеристики «работают как общие места – выражения, которые звучат знакомо, поскольку часто повторяются». Для верящего в национальный характер привычность и узнаваемость этих стереотипов важнее, чем их эмпирическая истинность. Есть два уровня в том, как используется национальный характер. На поверхностном уровне «дискурс о национальных стереотипах имеет дело прежде всего с психологизмами и приписывает национальностям специфические черты личности». При этом на более глубоком уровне «характер нации […] – это важнейший, центральный набор атрибутов темперамента, который отличает данную нацию от других как таковую и который поддерживает и объясняет специфику ее присутствия и поведения в мире». В процессе приписывания этих важнейших качеств «некоторые черты выделены и выдвинуты на первый план, поскольку типичны» в двух значениях: «они понимаются как представляющие собой весь тип, а также они необычны и заметны»²¹⁰.

Из нашего подробного анализа восприятия Эйнштейном иноземных наций и этнических групп, которые он встречает на своем пути, кажется более чем ясным, что Эйнштейн очень твердо верил в «национальный характер» и его основополагающую сущность. Он неоднократно использует обобщения и стереотипы, чтобы донести до читателя свои впечатления о членах национальных групп, с которыми он общается. Мы также увидели, с какой скоростью он это делает. Он формирует свое мнение о «японце» в самый первый день на борту океанского лайнера. Он явно верит, что его первые впечатления об очень небольшом числе представителей нации дают ему понимание пресловутого «характера» целой национальной группы. Повторяющиеся встречи только усиливают эти первые впечатления.

Вера Эйнштейна в национальный характер особенно озадачивает по двум причинам. Во-первых, как я уже доказывал, он не был националистом. В своем исследовании об Эйнштейне и сионизме я прихожу к выводу, что он не еврейский националист, а скорее еврейский «этнист», то есть человек, «обладающий позитивно заряженным самосознанием» в том, что касается этнических атрибутов своей этнической группы, но, в отличие от националиста, не поддерживающий идеи политической независимости на их собственной этнической территории²¹¹. Во-вторых, поскольку он твердо верил в эмпирическое доказательство в своей науке, его готовность не прибегать к доказательствам в использовании национальных стереотипов довольно-таки поразительна. Поэтому нам представляется справедливым заключить, что его склонность к использованию национальных характеристик основана на глубинных, эмоциональных, личных нуждах.

Эйнштейн, раса и расизм

Исторические исследования концепций расизма и социологические исследования расизма могут помочь нам понять, каким образом Эйнштейн использует слово «раса» и могут ли его негативные утверждения о других нациях и этнических группах быть расценены как расистские. Несмотря на радикализм своих идей, многие выдающиеся мыслители эпохи Просвещения и первой половины XIX века, как, например, Вольтер, Кант, Гегель и Маркс, не верили в равенство рас²¹². В конце XIX века концепция расы распространилась как «научная парадигма» среди значительного числа европейских интеллигентов, что привело к появлению «научного расизма»²¹³. К 1880-м годам радикальные правые сторонники «биологического антисемитизма» стали все чаще говорить о якобы «дефектах наследственности» у евреев²¹⁴. Эти события привели еврейскую интеллигенцию к поискам того, что они определяли как «объективные критерии для определения еврейской национальной принадлежности». Так расовые идеи вошли в интеллектуальный дискурс еврейской принадлежности в Центральной Европе²¹⁵. В Германии «эссенциалистские вгляды» использовались в основном сионистами, чтобы укрепить свои аргументы и «внушить национальную гордость»²¹⁶. Однако некоторые умеренные и крайние сторонники ассимиляции среди евреев также увлекались расовыми определениями еврейской национальной принадлежности²¹⁷. Такие из них, как Отто Вейнингер, Артур Требич и даже Вальтер Ратенау, на самом деле приняли главные аргументы «арийской расовой идеологии»²¹⁸. Даже некоторые сионистские идеологи мейнстрима, например Макс Нордау, приняли антисемитское утверждение о пресловутых еврейских «чертах вырождения»²¹⁹. Главными внутренними причинами того, что концепция расы, появившаяся в этот период, стала так важна в определении коллективной еврейской принадлежности, были заметный спад в значении религии среди западных еврейских общин, отсутствие единого языка, неимение отдельной зоны для еврейских поселений. Из-за этого при поддержке якобы «научных» теорий общая родословная, совместное «биологическое» или «расовое» наследие, оказались восприняты как самые яркие характеристики еврейской национальной принадлежности²²⁰. Множество немецких сионистов выступали за «чистоту расы» евреев и верили, что она нуждается в «защите», в свете того, что число смешанных браков в немецко-еврейском сообществе росло. Даже такие умеренные лидеры, как Артур Руппин, который поддерживал планы левосторонних сионистов и мирное сосуществование с арабами Палестины, приветствовал идеал еврейской «чистоты расы»²²¹. Некоторые сионисты в Германии также выступали за «расовую инаковость» евреев и считали, что евреи и немцы не могут быть совместимы²²². При этом историки немецкого еврейства утверждают, что распространители расовых теорий среди еврейских националистов «никогда не приняли эксплицитно доктрину расового превосходства»²²³. В то же время это не помешало немецким сионистам в своей пропаганде использовать «утверждения о пресловутом моральном, интеллектуальном и эмоциональном прогрессе евреев»²²⁴.

Новое поколение социологов расизма определяет этот феномен на самом базовом уровне как «отрицание человеческой природы […] и способ оправдания неравенства»²²⁵. Диалектика эго и другого «найдена в сердцевине любого расизма»²²⁶. Процесс дифференциации своей группы от другого (то есть «расовая категоризация») может быть определен как «процесс очерчивания границ группы и размещение индивидуумов внутри этих границ согласно первичной связи с (предположительно) унаследованными и/или биологическими (обычно фенотипическими) характеристиками»²²⁷. Майлс и Браун определяют расизм как идеологию, в которой «биологические и/или соматические характеристики» использованы «как критерий, по которому определяются народности. […] эти народности представлены как обладающие естественными, неизменными происхождением и статусом и потому являются по природе своей другими». Целевую группу «нужно снабдить дополнительными (оцененными негативно) характеристиками […] Эти характеристики или последствия могут быть либо биологическими, либо культурными»²²⁸. Оцененная негативно группа «идеологически трактуется как угроза». Идеология «может принять форму относительно последовательной теории». Но она также может проявиться «в виде не столь связных стереотипов, образов, атрибуций и объяснений, которые построены и использованы с тем, чтобы преодолевать трудности повседневной жизни»²²⁹.

Как Эйнштейн использует термин «раса» до своего путешествия в Восточную Азию? Мы находим первый пример того, как он использует эту концепцию, во время Первой мировой войны. Определяя термин «национальность», он называет ее важными компонентами расу, общество, язык и, «возможно, религию»²³⁰. Около двух лет спустя он делает похожее заключение, на этот раз перечисляя расу, темперамент и традиции как важнейшие качества еврейской национальности. В попытке объяснить антисемитизм Эйнштейн утверждает, что ненависть к евреям обусловлена не их уникальными характеристиками, но самим их существованием. Для него чувство презрения к «членам чужой расы» неизбежно²³¹. Два дня спустя в едком письме в центральную организацию сторонников ассимиляции немецких евреев он даже утверждает, что антисемитизм не такой уж вредоносный феномен, так как он, возможно, является причиной того, «что мы выжили как раса»²³². Где-то год спустя его взгляды о значении расы в формировании еврейской национальности как будто меняются: «Я не пришел к окончательному мнению в том, насколько нам, евреям, следует относиться к себе как к расе или как к национальности и насколько мы образуем социальное общество исключительно в силу традиций»²³³. Мы не можем уверенно указать, что вызвало эту перемену в представлениях Эйнштейна, но это может каким-то образом быть связано с тем, что за несколько месяцев до того он встретился с лидерами еврейской общины в США – которыми он не был очарован – и с еврейскими массами в Америке, которые устроили ему восторженный прием и которых он воспринимал очень позитивно²³⁴.

В своем дневнике о Восточной Азии Эйнштейн употребляет термин «раса» трижды. После встречи с евреями – уроженцами Ближнего Востока в Гонконге он замечает: «Теперь я убежден, что еврейская раса сохранила свою чистоту за последние 1500 лет, так как евреи на берегах Тигра и Евфрата очень похожи на наших». В тот же самый день он записывает фразу, от которой нам становится не по себе и которую мы уже анализировали, о том, что «грустно будет, если эти китайцы вытеснят все остальные расы»²³⁵. Наконец, он описывает сцену в «очень грязном» Старом городе Иерусалима, «переполненном самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумном и по-восточному экзотическом»²³⁶.

Какой же мы можем сделать вывод из всех этих источников о расовых представлениях Эйнштейна, можно ли рассматривать его как расиста? Ясно, что в его ранних утверждениях, когда он использует термин «раса», он имеет в виду общий этнический корень, биологический по своей природе. Евреи – уникальное единое целое, почти что организм, который «выжил». Очевидно, что он – как и другие немецко-еврейские интеллектуалы его времени – использует расовую категоризацию как способ определить еврейскую национальную принадлежность. Он явно воспринимает евреев как «расу», которую легко отличить от других рас и народов. Мы знаем, что он рассматривал фенотипические характеристики как способ взаимной дифференциации для евреев и не-евреев: в начальной школе он был поражен тем, «насколько дети в курсе расовых отличий»²³⁷. Поскольку он не приписывает евреям никаких знаков превосходства, можно полагать, что на этой стадии его взгляды на расовые вопросы не были расистскими.

Учитывая отношение Эйнштейна к фенотипическим характеристикам как к этническим маркерам, мы должны вспомнить, какой комментарий от руки он написал к знаменитой карикатуре Иппеи Окамото с преувеличенно большим носом, в котором мы с уверенностью можем узнать стереотип «еврейского» носа. Комментарий гласит: «Альберт Эйнштейн или нос как вместилище для мыслей»²³⁸. Эта фраза – одновременно насмешка над собой по поводу его собственного «типично» еврейского носа и насмешка над широко распространенным антисемитским стереотипом большого носа как явного признака якобы еврейской этнической группы. Иронический подтекст фразы тут в том, что несомненно есть связь между типично большими носами евреев и их выдающимися интеллектуальными способностями. Ну, как мы уже видели, Эйнштейн сам поддерживал такие стереотипы, и, поскольку они были усвоены им в раннем детстве, можно полагать, что они были частью глубоко укоренившегося убеждения.

То, каким образом слово «раса» используется в дневнике, также дополняет наше понимание концепции Эйнштейна. Мы внезапно видим, что еврейская раса «сохранила свою чистоту» – а это подразумевает, что ее можно и загрязнить, и здесь он мог иметь в виду смешанные браки. Это положение показывает, что, кажется, Эйнштейн согласился с теми немецкими сионистами, которые, как Артур Руппин, беспокоились о том, что «расовая чистота» евреев должна быть защищена. Описание городской сумятицы в Старом Городе Иерусалима, использование слов с негативной коннотацией (например, «грязный», «шумный», «переполненный») выдают едва различимую расистскую интенцию.