Текст книги "Почти любовь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pochti-lyubov-248028.jpg)
Автор книги: Алекс Д
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
– Познакомились мы, Лесечка, на свадьбе, в мае сорокового. Я девчонка совсем, семнадцать лет, а ему уже хорошо так за двадцать. Невеста Арина Воронова моей соседкой была, а он, значит, жених. Вот так мы с Гансом и встретились. Как взглянули друг на друга, так и полюбились. Он за всю свадьбу на невесту и десяти раз не посмотрел, с меня глаз своих черных, окаянных не сводил. Я, дура глупая, и растаяла. Красивый, статный, плечи, как у богатыря, и улыбка, как у кота мартовского. Как тут голову не потерять? – Аделаида Степановна замолкает на самом интересном, хитро посматривает на меня, наблюдая за реакцией. Неторопливо макает в чай мятный пряник, откусывает, тщательно разжёвывает, чаем запивает…
– Адушка Степановна, а дальше что? – заерзав от нетерпения, спрашиваю я. – Почему Ганс-то? Немец что ли?
– Ганс Леманн. Чистокровный немец, – кивает старушка, а потом начинает говорить, заставив меня забыть о времени и бушующей непогоде за окном. – Он в Москву учиться приехал, заканчивал последний курс, хотел здесь обустроиться, семьей решил обзавестись, корни пустить, а я ему как снег на голову прямо на свадьбе свалилась. Адушка…, так он меня и называл. Ласково так, что душа пела. Мы тайком с ним по закоулкам встречались. Скрывались ото всех, маялись, страдали. Ганс с Ариной разводиться собирался, опостылела она ему. И развелся бы, да не успел. Война нагрянула. В августе сорок первого его в Германию выслали, а я осталась, – Аделаида Степановна горестно вздыхает, протирая платком повлажневшие глаза. – Платье, что у тебя в руках, я два раза всего надела. Первый, когда мы с ним о свидании сговорились, а второй, когда на поезд его провожала. Арине он не сказал, что уезжает, а при проводнице меня женой называл, я и была ему женой по сердцу и душе. Мы на перроне, как дети, плакали, обнимались до хруста костей, целовались, пока дыхания хватало. Ганс писать мне обещал, но какие тогда письма могли быть? Он для наших враг, фашист, а я русская. Выжить бы и с голоду не умереть и то счастье.
– И вы так больше никогда не встретились? – любопытствую с замиранием сердца. Так растрогалась, что у самой глаза на мокром месте.
– Никогда, – качает головой Адушка. – Ни одной весточки с тех пор. Погиб, наверное, как многие в ту страшную войну. Офицер же, воевать поди отправили. Я тогда для себя решила, Лесечка, что раз не судьба нам, значит, дальше надо жить.
– Но не забыли его?
– Не забыла, – всхлипывает грозная боевая вдова полковника. Слезы катятся по напудренным щекам, и я вместе с ней рыдаю. – Увез немецкий офицер мое сердце в фашистскую Германию, да там и похоронил где-то рядом с собой. Я и живу так долго, Лесечка, оттого, что болеть больше нечему. Окаменела словно изнутри, но ты меня жалеть не вздумай. Я хорошую жизнь прожила и мужей своих уважала и ценила, виду ни разу не подала, что они мне не любы. Все у меня было, и любовь, и счастье, и война, и голод, и победа, и мир успела посмотреть, и людей достойных на своем веку встретила. Деток только Бог не дал, а в остальном грех жаловаться.
– А может быть, он выжил? Вдруг какие-то письма сохранились…
– Не может и не вдруг. Мы с Гансом в другом мире встретимся, а в этом я его отпустила, – отрезает категоричным тоном Аделаида Степановна. – Скажи-ка мне лучше, как французский Мартын твой поживает?
– На личном фронте без изменений, – уклоняюсь от прямого ответа. К сожалению, моя любовная история куда банальнее только что услышанной. Виктор Мартен действительно француз по отцу и по совместительству мой куратор в благотворительном фонде «Содействие», куда я вступила в качестве волонтера три года назад. Два из них тайно сохла по высокому знойному красавчику куратору, но, когда чудо случилось и Вик обратил на меня свое внимание, я слегка растерялась. Реальность не совпала с моими розовыми мечтами, разочаровав по всем направлениям. После того, как мы переспали, Виктор заявил, что не готов к серьезным отношениям, но не против иногда «отдохнуть» вместе, без обязательств и претензий. Возможно, его напугала моя девственность, и он решил, что я теперь непременно потребую от него поход в ЗАГС, а может, просто не хочет ограничивать свою свободу одной девушкой. Впрочем, это даже к лучшему. Я благодарна Виктору, что избавил меня от иллюзий еще на старте, потом было бы больнее и обиднее.
– Даже не вздумай мое платье на свидание с лягушатником надевать, – снова ворчит Адушка. Мягко улыбаюсь старушке, думая о том, что Вик бы даже иногда «отдыхать» со мной расхотел, если бы я явилась на встречу в наряде Аделаиды Степановны. – Прибереги его для кого-то стоящего, – доверительным шепотом добавляет пожилая женщина.
– Приберегу, – обещаю я, в глубине души очень сомневаясь, что этот «стоящий» когда-нибудь появится.
В общежитие я возвращаюсь с большим пакетом и блуждающей улыбкой на губах. На душе и грустно, и одновременно светло. Хочется взять блокнот и быстрее записать всё, пока не забыла. Ох и офицер, ну и Адушка. Вот это история бы вышла! На разрыв сердца. Кино можно смело снимать. Как же сильно надо любить, чтобы больше восьмидесяти лет помнить? Как Адушка сказала? «Похоронил мое сердце рядом с собой». Я чуть слезами не умылась. И больно, и завидно, и страшно. Такая любовь не каждому дана, для нее смелость и характер нужны. Слабый человек не вынесет, сломается, а я бы смогла. Точно бы смогла, лишь бы взаимно, по-настоящему.
Убрав подарки в шифоньер, аккуратно снимаю промокшее платье и вешаю его на плечики, и цепляю крючком за дверцу. Туфли ставлю в тумбочку, они, как ни странно, сухие. Варька, моя соседка по комнате, снова ночует у своего парня, и я могу спокойно растянуться на своей кровати в одном нижнем белье. Закрыв глаза, закидываю руки за голову и под аккомпанемент затихающего дождя снова и снова прокручиваю в памяти услышанную историю. Горько-сладкое послевкусие настолько осязаемое, что даже вечерний кофе приходится отменить, и я впервые за долгое время не планирую список своих дел на завтра, остаюсь в настоящем моменте, в вечернем сумраке, обласканном выскользнувшей из-за туч луной. В груди кипит и плачет, и снова мечтать хочется, но уже не о своем красавце кураторе. Сигнал доставленного сообщения нарушает мою ночную меланхолию, и я лениво тянусь за телефоном.
Неизвестный номер: Мне нравились твои веснушки. Куда дела?
Черт, Страйк. Совсем про него забыла. Вот идиот, неужели ничего умнее придумать не мог? Прицепился же на мою голову. Хотя, если взглянуть на него объективно, он очень даже ничего, и это еще скоромно сказано. Кравцов из породы мужиков, которым нет нужды заморачиваться поиском девушки для разового «отдыха», они сами под него штабелями ложатся, а потом, наверняка, добавки просят. У Страйка еще в подростковом возрасте был «кобелиный» взгляд, из-за которого от моих метких попаданий пострадали две официантки. Он мне, кстати, жутко не нравился. Высокомерный, тщеславный говнюк. Сейчас Кравцов точно такой же, совсем не изменился, но отстреливать его девок желание отпало. Мне немного льстит, что я) наконец-то привлекла его внимание, и самую чуточку любопытно, чем может закончиться наше общение, если, конечно, я ему отвечу. Страйк – точно не тот «стоящий» парень, о котором толковала Адушка, а еще один любитель свободных отношений мне не нужен. Виктор в этом плане гораздо удобнее и безопаснее. К тому же Вик моложе Страйка лет на пять, а значит, не так безнадежен. С другой стороны, я никому ничего не должна. Виктор сам предложил «без обязательств». Мне девятнадцать – это возраст, когда можно и нужно совершать ошибки, набивать шишки и творить всякие глупости. Потом можно просто не успеть…
Тяжело вздохнув, я на свой страх и риск все-таки записываю номер Кравцова в контакты.
Я: Веснушки сами кончились. Насчет «нравились» не верю. Помню, как ты брезгливо морщился и нос воротил каждый раз, когда меня видел.
Страйк: Тебе показалось, Веснушка. Ты была очень милым ребенком. Просто я тогда выбирал девушек постарше, а избалованные малявки самую малость раздражали.
Я: Ты безнадежен, Страйк. Доброй ночи, – пишу, а сама улыбаюсь от уха от уха.
Страйк: Подожди. Вторую попытку можно?
Я: С чего бы?
Страйк: Ты не шутила про прыжки с парашютом?
Я: Нет, а ты решил попробовать?
Страйк: Честно? Мне слабо. А ты смелая. Если не против, я хотел бы посмотреть, как ты прыгаешь.
Я: Ты меня даже не разглядишь, Страйк. Это провальная вторая попытка.
Страйк: Третью можно?
Я: Валяй. Я сегодня добрая.
Страйк: У меня вторую неделю бессонница. И все из-за тебя.
Я: Мне тебя пожалеть? Ты же врач, выпиши себе снотворное.
Страйк: Лучше пожалеть. Так меньше вреда для здоровья. Мне, чтобы работать, ясная выспавшаяся голова нужна. Ты, вообще, в курсе, что я людей лечу?
Я: Уже? А я думала, что ты до сих пор утки из-под больных выносишь и перевязками занимаешься, – быстро строчу я, высунув от усердия язык.
Страйк: Я ординатуру заканчиваю через месяц, и третий год работаю в онкологическом отделении. Пока в должности помощника хирурга, жду перевод с повышением, – исчерпывающе отвечает Кравцов после непродолжительной заминки, и я тоже на время подвисаю. Неудачная шутка получилась, но он сам виноват.
Я: Серьезный выбор. В онкологии врачи выгорают быстрее, чем где-либо, – спешно реабилитируюсь я.
Страйк: Так я уже начинаю тебе нравиться? – он добавляет подмигивающий смайл и сердечко. Боже, сколько лет этому горе-ординатору? Интересно, он со своими пациентами такой же? Или это только мне повезло непонятно за что?
Я: Скажем так, третья попытка дала надежду на то, что четвертая не провалится.
Страйк: Лесь, может я что-то пишу не так, но клянусь, что впервые так долго переписываюсь. Я в этом полный ноль. Научи, исправлюсь.
Я: Кто тебе разрешил сокращать мое имя? Ты меня удивил, Кравцов. Считала, что у тебя опыта немного побольше, чем полный ноль.
Страйк: С опытом все нормально, ОЛЕСЯ. Кстати, ты знаешь, что мы тезки?
Я: Тебя Олесь зовут?
Страйк: (смеющийся смайл) Твое имя происходит от древнегреческого Александра, что означает защитница. Не благодари.
Я: Ты это только что загуглил?
Страйк: Нет, мою старшую сестру звали Олеся. Ее крестили, как Александру.
Я: Звали?
Страйк: Она умерла. Давно.
Я: Похоже, на этот раз я постоянно пишу что-то не то. Прости, не знала…, – внутри появляется щемящее чувство. Неловкость, растерянность, глубокое сочувствие. Почему мои родители никогда не говорили, что у Кравцовых была дочь? Они не могли об этом не знать.
Страйк: Мы об этом не распространяемся, – с тяжёлым сердцем я читаю ответ на свой мысленный вопрос.
Я: Что случилось? Можешь не отвечать…
Страйк: Давай закроем тему, – просит Кравцов, и мне становится еще больше не по себе.
Я: Мне правда неловко, – признаюсь открыто и абсолютно искренне.
Страйк: Все нормально. Чем занимаешься? – он к счастью меняет тему, и я с облегчением выдыхаю.
Я: Валяюсь в кровати и переписываюсь с очень странным парнем.
Страйк: Может, прогуляемся? Странный парень приедет в любое место. Только свисни.
Я: Свисток потеряла… – бросаю взгляд на часы. Половина одиннадцатого. – Почти ночь. Кравцов, ты ненормальный?
Страйк: Не поверишь, сам каждый день задаю себе этот вопрос. Тогда завтра?
Я: Завтра не получится, буду занята до вечера.
Страйк: А когда ты не будешь занята до вечера?
Я: Ты подозрительно настойчив. Мне надо волноваться?
Страйк: Очень хочу, чтобы ты волновалась из-за меня, ОЛЕСЯ.
Я: Какой-то дешевый подкат, Кравцов, и вовсе необязательно мое имя писать заглавными буквами. Давай на сегодня закончим. Устала дико, глаза слипаются, пальцы не слушаются. Доброй ночи и крепкого здорового сна.
Страйк: Спасибо, буду спать, как младенец. Напишу завтра, Веснушка.
Я вряд ли отвечу, – ухмыляюсь про себя и прячу телефон под подушку. Закрыв глаза, по привычке пытаюсь воссоздать в памяти лицо своего парня, но воображение на этот раз вероломно дает сбой, и вместо сероглазого шатена, по которому одержимо сохну больше двух лет, я вижу самодовольную наглую физиономию Кравцова с заносчивой ухмылкой и похабным взглядом черных глаз. И снова меня охватывает этот странный мандраж, как во время переписки. Глупая улыбка растягивает губы, в животе предательски теплеет. Стыдно признаться, но в нем есть что-то такое… Не, так не пойдет!
Прочь из моих мыслей, Страйк!
Брысь, я сказала!
Ну, пожалуйста…
Ладно, хрен с тобой. Оставайся. Все равно ты никогда не узнаешь, что я с тобой творила этой ночью. В своих фантазиях, разумеется.
Глава 2
Кравцов
– Слушай, я для кого этот центр развивал? Столько лет и сил угробил? Ты хоть понимаешь, кто наши пациенты? И какие деньги ты можешь там зарабатывать? На кой хрен ты в онкологию поперся? Хирурга, бл*ь, гинеколога в нашей семье еще не было. Выделиться решил? Тебя пока до серьёзных операций допустят, поседеть успеешь, а тут все уже готово. Приходи и работай, – лютует отец, меряя шагами гостиную. Мама только за сердце хватается, вжавшись в спинку белоснежного кожаного дивана. Ничего нового. Как Кравцов-старший беснуется, остальным только по углам прятаться остается.
– Пап, давай не начинай. Тебе о моем решении давно было сказано. Я еще и в аспирантуру пойду, а ты дальше силикон в сиськи и задницы закачивай и панику не разводи на пустом месте, – мне каким-то чудом удается не сорваться и выдержать спокойный уверенный тон.
Вот тебе и отцовская гордость, и поддержка. Зашибись у нас семейка. Мать всю жизнь в анестезиологах продержал, хотя она могла покруче карьеру построить, но нет, Сереже надо помогать, а Сережа хрен на нее забил. Живет на две семьи и в ус не дует. Главное, все в курсе, включая законную жену, но делают вид, что это норма в современном обществе.
– Ир, ты посмотри на этого идиота, – изрыгает отец гром и молнии, а на деле впустую сотрясает воздух. – Ученую степень он захотел. Напомнить, кто тебя содержал, за учебу платил, пока ты по клубам и бабам шарился? А теперь самостоятельный стал? Не припозднился, Саш? Я в твои двадцать семь частный медицинский центр уже открыл, дом этот отстроил, дерево посадил и сына родил, а ты до сих пор на папкиной машине ездишь, герой.
– Сам родил или помог кто? – потерев переносицу, остужаю отца ледяным взглядом. К подобным выбросам «праведного негодования» родителя мне не привыкать. Манера воспитания у него такая, как котёнка в каждый угол носом тыкать и попрекать. Если в рот ему не смотришь и не киваешь, значит, дурак. Дед дома в семье такой же бешеный был, зато в клинике психиатрии Корсакова его запомнили как исключительно внимательного психиатра. Яблоко от яблони, как говорится, но я надеюсь, что подальше упал.
– Сереж, ну пусть Саша попробует…, – пугливо мяукает мама с дивана. Заступница, блин, выискалась.
– А ты вообще рот закрой, пока я с сыном разговариваю. Это ты из него недомужика вырастила, пока я на вас всех пахал, – как и ожидалось, матери тоже щедро «прилетает».
– Мать не трогай, – уже по привычке принимаю мамину сторону, встаю между ними, загораживая собой. – Она ни дня без работы не просидела. Меня и в декрете левые тетки няньчили, пока она тебе в задницу дула. Но ты и при таком присмотре умудрялся пациенток и медсестер над своим столом нагибать.
– Саша, ты как с отцом… – ошарашенно шепчет мама.
Вот и жалко ее, и встряхнуть иногда хочется, да только бестолку все. Они оба, как в броне, дальше которой видеть ничего не хотят.
– Воспитали сынка на свою голову! – побагровев, рявкает отец, а у самого глаза трусливо бегают. Правда она такая, слушать тяжело, а опровергнуть аргументов не придумал еще. Остается только на оскорбления переходить, да кулаками махать.
– Уж какой есть. Не устраиваю, пусть Юлька твоя нового родит. Может, успеешь еще воспитать, а я как-нибудь сам, – высказавшись, с чувством неимоверного удовлетворения толкаю стеклянную дверь на террасу и выхожу из смердящей лицемерием гостиной.
Закуриваю, упираясь локтями на перила, смотрю на цветущий сад. Денек изумительный выдался, на небе ни облачка, солнце жарит, соловьи поют, сирень и жасмин благоухают. Если бы один старый мудак настроение не подпортил, в Завидное бы с друзьями на шашлык рванули, а теперь никакого желания. Понесло же идиота в выходной предков навестить. Вместо душевных семейных посиделок дерьма ведро вылили, стою, обтекаю, видом, сука, любуюсь. Сквозь трели птиц и шелест листвы слушаю доносящиеся из дома вопли отца и рыдания матери. Классно отдыхаю, всем на зависть.
Минут через пять маме все-таки удается его угомонить, и он как обычно ее парламентёром отправляет, разгребать все, что наворотил.
– Саш, ты не сердись на него. Сережа не со зла. У него неделя сложная выдалась. Зашивается. Игорь в отпуске, а весной наплыв клиентов. Кому грудь, кому талию. Время такое. Купальный сезон на носу, – чуть осипшим от слез голосом заступается она за своего кобеля. – Он отойдет, знаешь же. Я горжусь тобой очень. Правда, горжусь, – последние фразы шепотом, чтобы отец не услышал.
– Знаю, мам, – ухмыляюсь с горечью, выпуская в сад струйку дыма. – Поеду к себе, наверное. Звони, если на него опять накатит. Приеду, разберусь. И прекрати уже стелиться перед ним. Смотреть не могу, как он ноги об тебя вытирает, до дыр уже стер.
– Я не стелюсь, Саш, – оскорбляется мать, а я вспоминаю седину в ее волосах и до ломоты в кулаках хочу прибить одного стареющего козла. – У твоего отца не всегда был тяжелый характер. Это он после Олеси озлобился, а до этого хорошо же жили.
– Да не жили вы хорошо. Мне-то хоть не ври. Хочешь, я тебя заберу? – поддавшись порыву, предлагаю я. – У меня две комнаты, сам домой только спать прихожу, отдохнешь, развеешься, себя в порядок приведешь, и отец, может, одумается, соскучится.
– Не могу я без него, сынок, – обняв меня со спины, говорит она то, что я и так знаю. – И тебе обузой быть не хочу. Ты молодой еще, не понимаешь много. Твой отец знаешь какой бывает… Редко, правда, но лучше так, чем одной.
– Подумай хорошо, мам, – настаиваю я. – Мое предложение бессрочное. В любое время. И ты не одна, я у тебя есть.
– Спасибо, милый, – поцеловав меня в плечо, всхлипывает мать. – А отец… он ведь тоже без меня не выживет. Я это точно знаю. Поэтому и терплю.
– Странные вы, родители, – тяжело вздыхаю я. – Но других уже не будет. Поэтому и терплю.
– Язвишь, – слышу ее улыбку и немного расслабляюсь. – Останься на ужин. Матвеевы придут. Игорь барбекю приготовит, я плов сделаю.
– Одни придут? – ощутив предательский толчок в груди, интересуюсь чуть севшим голосом.
Веснушка, зараза бесячая, второй день подряд меня игнорирует. Ни трубку не берет, ни на сообщения не отвечает. Или цену набивает, или я не такой уж охеренный, как заверяли мои бывшие.
– Вроде одни, – растерянно отвечает мать. – Отец остальных друзей всех распугал, а Игорь держится, потому что деваться некуда. Работают вместе.
– Понятно, – разочарованно говорю я. – Нет, все-таки поеду, а вы тут сами.
– Зря, хорошо бы посидели. Ночевать бы остался, в бане попарился. Ты когда в своей комнате спал в последний раз?
– В прошлый новый год, когда вы с отцом в Европу гоняли, – припоминаю я, невольно улыбаясь. Отметили мы с друзьями тогда на славу. Полдома разнесли, еле успели к приезду родителей все следы замести. – Извини, мам, телефон, – почувствовав вибрацию мобильника в кармане джинсов, оборачиваюсь и показываю взглядом на дверь. Мама понимающе кивает и выходит с террасы.
Друзья, наверное, меня потеряли. Договаривались в пять в Глобусе закупаться, а сейчас уже шестой час. Тяжело вздохнув, готовлюсь отбиваться и, не взглянув на экран, отвечаю на звонок.
– Как твоя бессонница, Кравцов? Не разбудила? – жизнерадостно щебечет в динамике мелодичный голосок Веснушки.
Ну ни хрена себе, а я уже в утиль себя списывать собрался. Решил, что хватку потерял и харизму где-то пропил. А нет, рано еще список женских имен прорежать. Совсем скоро новое добавится.
– Да, нет. В магазине стою, свисток тебе выбираю, – сегодня у меня с голосом полный порядок. То ли переписка помогла, то ли на отце натренировался. – А ты, смотрю, свой нашла. Свистнешь или все-таки геолокацию скинешь?
– А если я поболтать? – спрашивает Веснушка сквозь смех. Рассмешить получилось, осталось очаровать и соблазнить. А жизнь-то налаживается, и вечер обещает быть не совсем пропащим.
– Болтай, – благосклонно разрешаю я. – Минут пять у меня есть.
– Я тут слышала краем уха, что мои к твоим в гости собрались… – начинает она издалека.
– Есть такое дело, – слегка напрягаюсь я.
– Ты же про меня ничего лишнего не сболтнул?
– Смеешься, Олесь? – да она охренела. Нашла, блин, сплетника. – Ты со своими много чем делишься?
– Ну мало ли…
– Что значит мало ли?
– Ты сегодня какой-то злой, – тоном миротворца замечает Матвеева. – Случилось что?
– Ага, – киваю я. – Ты случилась.
– И как? Тяжелый случай?
– Неоперабельный, – скорбно выдыхаю.
– Ладно, уговорил, – хохочет Олеся. – Лови геолокацию, а то помрешь еще, а мне живи с этим грузом.
Я не верю своим ушам, а потом и глазам. Она действительно отправляет свое местоположение. От меня до нее гугл-карты рисуют тридцать минут езды. И даже пробок нет. Для вечера субботы – это фантастическое везение. Мне однозначно сегодня прет. Скандал с отцом мгновенно забыт, не попрощавшись с родителями, почти вприпрыжку несусь к машине, опасаясь, что, если не поспешу, Олеся передумает. С нее станется. Шальная на всю голову.
Выехав за территорию коттеджного поселка, запоздало вспоминаю, что сгоряча хотел вернуть отцу ключи от Ягуара. Хорошо, что удержался. Хрен ему. Это моральная компенсация за безрадостные детство и юность. Через пару минут я уже мчусь по МКАДу, пытаясь придумать, куда поведу Веснушку. Как назло, в голову ничего оригинального не идет. Ресторан – банально, в парк – скучно, к себе – рано. Пока гадаю, перебирая варианты, она снова звонит.
– Буду у тебя через тринадцать минут, – отчитываюсь я.
– Я как раз в кофейне кекс доедаю, а мы, вообще, куда пойдем или поедем? – уточняет она, судя по звукам, не переставая жевать.
– Меня друзья в Завидном ждут, – выдаю, как на духу. Пошлет, так пошлет, сама пусть тогда программу развлечений выбирает. – Мы там шале у озера на сутки сняли. Баня, купель, шашлык, места красивые.
– Знаю, была там, – беспечно отзывается Олеся. – Раз друзья ждут, надо ехать.
– Ты не против?
– Нет, – в ее голосе слышится удивление. – Или вы там проституток планировали?
– Спятила? Стал бы я тебя звать.
– Ну кто тебя знает, – усмехнувшись, тянет Олеся. – В наше время ничему удивляться нельзя.
– Ты же услышала, что мы на сутки едем? – уточняю на всякий случай. – То есть с ночёвкой.
– Я не глухая, Саш. С ночевкой, так с ночевкой. Я давно на природе не была, подышу свежим воздухом, высплюсь, утром птичек послушаю. Ты, кстати, не храпишь?
– Нет, – обескураженно отзываюсь я. – Ты со мной спать собралась?
– А там кровати свободные есть?
– Нет, – теперь я в полном ступоре. Она прикалывается или всерьез?
– Значит, с тобой придется спать, – невозмутимо заявляет Веснушка. – Да не бойся, Кравцов, насиловать не буду. Я девушка порядочная, – снова смеется и сбрасывает вызов.
Все-таки угодив в стихийную пробку, я паркуюсь у кофейни с опозданием на десять минут. «Порядочная девушка» ждет меня на тротуаре в короткой юбке, босоножках на высоченной платформе и в топе с надписью: «Дам подержать за 100$». Не выше, не ниже, а через всю грудь. И, похоже, лифчика под топом нет. Трындец, она точно издевается. Заглушив двигатель, ошалело пялюсь на нее минуты две или больше, прохожие головы сворачивают, кто-то даже проверяет бумажник на наличие долларов, а она, стоит как ни в чем не бывало, улыбается, жвачку жует. На одном плече рюкзачок, на сгибе локтя джинсовый пиджак и боевой раскрас на лице а-ля Клеопатра со стрелками до висков и красной помадой.
Может, уехать, пока не поздно? – приходит здравая мысль. Чую, добром все это не кончится. Она мне уже мозг взорвала. Страшно представить, что дальше будет. Но в итоге любопытство и азарт берут верх над здравым смыслом. Да и отступать я не привык, тем более добыча сама в руки идет.
Опустив стекло, я сигналю заждавшейся девчонке в образе сексуальной фантазии дальнобойщика. Отыскав меня взглядом, Олеся расплывается в широченной белозубой улыбке, приветственно машет и легкой, несмотря на внешне тяжелую обувь, легкой походкой направляется в мою сторону. Два парня азиатской внешности свистят ей вслед, бабулька с лысой собачкой под мышкой осуждающе качает головой, и только один остановившийся посреди тротуара мужик обращает внимание на меня и, подняв руку, показывает «класс», оттопырив вверх большой палец. Кивнув мужику, я переключаюсь на покачивающуюся при ходьбе надпись на груди Веснушки, мысленно гадая, как она додумалась не только купить эту похабщину, но еще и надеть, и выйти в люди.
– Мои глаза выше, Саш, – остановившись перед машиной, смеющимся голосом напоминает Олеся. Мда, глаза и правда выше, но эта провокационная надпись и то, что под ней, нехило меня завели, а еще ноги у нее бесконечные и талия такая, что ладонями можно обхватить. Руки чешутся проверить последнее предположение и заодно забраться под широкий, но короткий топ. Там размер второй, не меньше. Самое то. В яблочко, как говорится. За сто баксов можно подержать? Да без проблем. Я парень не жадный.
– Ягуар, еще и желтый. Для съёма девчонок – беспроигрышный вариант, – Олеся продолжает меня безжалостно троллить, а я достаю из бардачка зеленую сотенную купюру и с нахальной улыбкой протягиваю в окно.
– Сто баксов за «подержать», – ухмыляюсь, откровенно уставившись на высокую грудь Олеси. Она не теряется, с деловым видом берет сотню и, проверив на свету водные знаки, по-хозяйски убирает в карман короткой юбки. – Спасибо за взнос на приют для бездомных животных, – Веснушка хлопает по карману. – Шестой за сегодня, – добавляет хвастливым тоном.
– Шутишь? – я вопросительно вскидываю бровь.
– Нет, я сама серьезность, – Леся смеется, отрицательно качая головой, и, отогнув краешек кармана, демонстрирует сложенные купюры. Моя сотня там точно не единственная. Я раздражённо хмурюсь, начиная догадываться, что меня развели, как последнего лоха. – Не переживай, Саш. «Подержать» сейчас устрою. Не при всех же, – заговорщически подмигивает Олеся и, резво обогнув Ягуар, забирается на соседнее сиденье. – Ну, вот теперь мы одни, – она снова одаривает обезоруживающей улыбкой.
– Одни, – киваю я, выжидающе глядя в мшисто-зеленые глаза, чуть ли не потирая руки в предвкушении.
Мой взгляд предательски сползает на ее губы. Они обычные, не идеальной кукольной формы, но с красной помадой оказывают на меня какое-то парадоксальное воздействие. Терпеть не могу целовать накрашенные губы, но Олеськины, несмотря на обильность покрытия, не отталкивают, а напротив, вызывают грязные и пошлые фантазии на ее счет. Отрицать бессмысленно – Веснушка меня возбуждает, не до потери пульса, срыва башки и звона в яйцах, но до вполне ощутимого дискомфорта в джинсах.
– Глаза закрой, – требует девушка-загадка.
– Так нечестно, – возмущаюсь я.
– Почему нечестно? Про «посмотреть» речи нет, – пожимает плечами Олеся. Так и есть, даже придраться не к чему. – Закрой глаза и протяни мне ладони, – повторяет она с дополнением. – Или я верну тебе сотню.
Делать нечего. Приходится играть по ее правилам. С тяжелым вздохом я жмурю веки, ощущая себя полным кретином, и вытягиваю вперед обе растопыренные пятерни, готовые ухватится за уверенные «двойки» под топом Олеси. Ну хоть так, как крот, наощупь, а детали можно и дофантазировать.
– Какой послушный доктор, – посмеивается Олеся.
Понятия не имею, что на уме у этой сумасшедшей, но минуту, как минимум, она ничего не делает и не двигается. Я слышу ее ровное дыхание, дышу цитрусовым ароматом, мгновенно пропитавшим салон моего автомобиля, и жду сам не зная чего. Внезапно раздается какое-то шуршание, и по ошибке я воспринимаю звук за шелест одежды, но уже через считанные секунды горько разочаровываюсь.
– А вот и награда для героя, – взяв меня за запястья, Олеся уверенно разворачивает мои ладони так, чтобы в них могло что-то поместиться, и это что-то вовсе не упругая голая двойка…, а две апельсиновые карамельки в бумажных фантиках.
– Это какой-то прикол? – праведно гневаюсь на веселящуюся шарлатанку.
– Неа. Все честно, без подставы, – утверждает Олеся, наблюдая, как я раздражённо бросаю карамель в бардачок. – Зря, конфеты вкусные. Кстати, присмотрись внимательнее. Видишь рядом со знаком бакса две конфетки? – Бессовестная манипуляторша растягивает ткань на топе, проводя пальцами по танцующим буквам. В горле резко пересыхает, горячая пульсация в паху усиливается, принимая болезненный оттенок. Конфетки есть, Олеся не соврала, но смотрю я на выступающие через ткань вершинки сосков, умирая от желания попробовать именно их, а не дурацкие карамельки.
– Вижу, на бабочек больше похожи, – отвечаю низким тоном, выдавшем меня с потрохами. – Так и напрашиваются, чтобы их поймали. Могу зубами, если руками нельзя. Только скажи.
Но Олеся ничего не говорит, внезапно растеряв свое язвительное остроумие. Мы застываем в сантиметрах друг от друга, и за мгновенье атмосфера в салоне раскаляется до температуры кипения. Воздух становится густым и вязким, спираль напряжения раскручивается по нарастающей, пока не начинает опасно искрить. Мы встречаемся взглядами, одновременно делая глубокий жадный вдох, первый за прошедшую минуту. Она приоткрывает губы, взволнованно сгрызая с них помаду, забавно хмурится, рассматривая меня с каким-то новым обескураженным выражением, и больше не улыбается от уха до уха, а скорее, выглядит испуганной и растерянной. До скрежета зубов наивной и невинной. И этот ее непосредственный открытый взгляд отрезвляет меня быстрее, чем ушат с ледяной водой. Я вспоминаю, кто передо мной, вытравливая из головы похотливые мысли. С физиологией дела обстоят сложнее, но я справлюсь. Веснушка – не та девушка, которую можно в первый день знакомства отыметь в машине и без сожалений выставить на улицу, но я, чёрт подери, был дьявольски близок к тому, чтобы именно так и поступить.
– Тебя отец не учил, что дразнить взрослых дядей опасно? – прячу злость на самого себя под едкой иронией.
– Это ты что ли взрослый? – она скрывает свою нервозность за дерзким тоном, быстро накидывает на себя джинсовый пиджак, наглухо застегивая его на груди. А вот это мудрое решение.
– Я старше на восемь лет, Олеся. Давно не мальчик из песочницы, и подобные игры могут завести нас не туда. Понимаешь? – сухо интересуюсь я, отворачиваясь от притихшей девушки, и завожу своего зверя. – Пристегнись, пожалуйста.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?