Текст книги "Заблудшие души (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zabludshie-dushi-sbornik-60800.jpg)
Автор книги: Алекс Маркман
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Они то думали, что у меня не выдержат нервы и я попрошусь на допрос рассказать все. А я знал, что смерти мне не миновать в конце концов, и потому никуда не торопился. Через несколько месяцев меня снова вызвали на допрос, а там я понял, что ничего у следствия нет. Мне опять грозили расстрелом, или что забьют до смерти, или обещали, если расколюсь, дадут небольшой срок, а потом устроят где-нибудь на работу, где меня никогда не найдут мои сообщники. Много чего обещали.
Как то раз, примерно в одиннадцать часов утра, я услышал лязг замков. Я подумал, что меня поведут на очередной допрос. Как же я удивился, когда увидел, что меня привели в комнату свиданий! Там сидела Мила. Она вся засветилась радостью, когда увидела меня. Нас усадили на противоположных сторонах большого стола, между нами сел мент. Я сразу сообразил, почему они устроили мне такой приятный сюрприз. Они надеялись, что Мила на меня повлияет и я начну колоться. Мы сначала говорили о разных мелочах, но она очень скоро стала грустной, вдруг поникла вся, я заметил, что она много плакала до нашей встречи, веки были красные, но не было слез. А потом она заговорила на ту тему, к которой ее подготовили.
– Я не могу поверить, – сказала она, – что ты мог совершить преступление. И подавно не могу поверить, что ты мог кого-нибудь убить, в особенности из-за денег. Признайся во всем, Андрюша. Я тебя буду ждать, сколько надо.
Что я ей мог на это ответить? Что мне все-равно не жить? Что я не хочу, чтобы она меня столько ждала, если бы даже это было возможно? Что лучше ей забыть меня и устраивать свою жизнь? Я все кивал головой, смотрел в ее печальные глаза, а потом подпер подбородок двумя руками и едва заметно провел двумя указательными пальцами вдоль щек. Она поняла мой вопрос – Пристает ли к ней по прежнему Калмык, у которого теперь два шрама. – Она едва заметно утвердительно кивнула и сказала – Совсем житья не стало.
Я больше не мог находиться в комнате свиданий. Я встал и сказал менту, сидевшему между нами – Уведите меня в камеру. – Мила опустила голову, она выглядела беспомощной и несчастной, наверное плакала, когда я ушел. Такой я ее видел последний раз в своей жизни.
Прошло несколько дней после этого тяжелого свидания. Я попросил передать следователю, что мне нужно сообщить ему что-то важное. Через несколько часов меня повели на допрос, и это был хороший признак. Следствие, как я понимал, не могло сдвинуться с мертвой точки. Очевидно, не было никаких дополнительных улик, а время шло, уже больше года длилось это следствия.
Следователь принял меня с серьезной и торжественной миной на лице, предвкушая полный успех. Он гостеприимно усадил меня на жесткий стул, сел напротив и торжественно заговорил.
– Ты сделал правильное решение, – сказал он. – Честно все расскажешь, – легче на душе будет. Чистосердечное признание, к тому же, значительно смягчит тебе наказание… – Я тут его перебил довольно грубо, мне не нужно было искать сочувствия и доброты у него. Какая может быть доброта у следователя? В той игре, которую я задумал, у меня не было друзей и помощников. У меня были только враги. Все, что я мог противопоставить им, это мою злобу, и может быть, мои мозги. Я уже упоминал, что я привык делать любое дело обстоятельно и хорошо. У меня было достаточно времени, чтобы продумать все мельчайшие детали моего последнего дела на земле.
Я ему сказал – До признания еще далеко. Вы сначала сделайте мне услугу, о которой я сейчас попрошу, а потом я вам чистосердечно во всем признаюсь. – Следователь очень удивился и гневно посмотрел на меня. Он снова заговорил о том, как чистосердечное признание смягчит мою вину и спасет мне жизнь, но я его опять перебил.
– Вот вы говорили, – напомнил я ему, – что дурака не поставят на на должность следователя по особо важным делам. Зачем же вы мне говорите такую чушь? Если вы намерены разыгрывать дурака из себя и меня, то лучше уж я пойду обратно в камеру. Мне нечего вам сказать.
Тут следователь откинулся на спинку стула и уставился на меня, ни слова не говоря. Когда он наконец убедился, что мне плевать на его грозный взгляд, он сказал тихо – Что это за услугу ты просишь?
– Очень все просто, – сказал я. – Отпустите меня на полдня из тюрьмы. Я вернусь и все, что знаю, расскажу.
Следователь окаменел от изумления. Он выпучил глаза на меня, не в силах поверить своим ушам, а потом вскочил, заорал, опять грозился, что мне дадут расстрел, и вдруг, как будто какой-то выключатель у него внутри сработал. Он внезапно смолк, снова сел напротив и заговорил спокойно.
– Это же безумная идея. Никто на это не пойдет. Да и зачем это тебе? На полдня! Что ты хочешь сделать? – Я ему ответил – Я хочу увидеться с Милой. И еще кое-чего мне нужно сделать. Это все личное. Если вы намерены меня уговаривать, или предлагать устроить с Милой свидание в тюрьме, то это напрасная трата времени для вас. Хотите – соглашайтесь, а стращать меня бесполезно. Я думал, вы это давно поняли, а вы все на что-то надеетесь. Неужели вы не видите, что мне все равно? – Он помолчал немного а потом медленно проговорил – Ты представляешь, в какое положение ты можешь меня поставить, если я соглашусь? Вдруг тебя кто-нибудь увидит и узнает? – Я ничего не ответил, а он молча смотрел на меня, недоверчиво и с ненавистью. Я с интересом наблюдал за ним. Когда подолгу не видишь людей, приобретаешь способность читать их мысли, даже у таких, как следователь. Я понял, что он что-то продумывает, и почувствовал теплый прилив в груди. Мне это и нужно было. Если бы следователь был круглый дурак, он сразу же бы отбросил эту мысль. Но тогда надежда бы у него оставалась только на то, что меня можно будет запугать и расколоть. Этот же понимал, что все пути исчерпаны, и если отбросить мое предложение, то с делом пора кончать, а это – полный провал. Я про себя ему кричал – «Думай, думай»! Следователь поднялся и сказал: «Ты сумасшедший. Отправляйся в камеру и подумай о своей судьбе.» – Но я услышал в его ответе другое. – «Мы подумаем. Может, что-нибудь из этого выйдет».
– Я подумаю, – согласился я. – И вы подумайте. Что может произойти самое худшее? Что я сбегу? Объявите всесоюзный розыск и меня живо поймают. Замету следы? У вас и без того ничего нет. А если надумаете, так отпустите меня в субботу утром. Только так я смогу наверняка увидеть Милу. – Следователь ничего не ответил, вышел из кабинета и вскоре охранник увел меня обратно в камеру.
Когда дверь за мной закрылась, я лег на кровать, закрыл глаза и стал прокручивать все возможные варианты, которые могли прийти в голову следователю. Что, по его представлению, можно было ожидать от такого как я? Предположить, что я совершу еще какое-либо преступление, было нелепо. Деньги мне, в моем положении, были не нужны. Предположить, что я сбегу? Тоже маловероятно. Наверняка за мной будет слежка, и пошлют на это дело самых опытных людей. Даже если я оторвусь от них, то далеко не убегу. Попытаюсь замести следы? Так я их скорее наведу на след, чем запутаю. Кто-нибудь меня увидит? С этим они легко справятся. Никто по этому поводу поднять шум не сможет. Все сводилось к тому, что риск невелик, почти никакой, а возможная награда – раскрытое тяжкое преступление, пойманная серьезная банда, найденные деньги, или то, что от них осталось.
Через несколько дней меня привели в кабинет, где сидел человек в штатском. Он представился – Я– начальник тюрьмы. Мы выпустим тебя на пол дня, как ты просил, в ближайшую субботу. Я вывезу тебя из тюрьмы, дам тебе мой телефон. Когда будешь возвращаться – позвони из телефонной будки от продуктового магазина, что в трех кварталах от тюрьмы. Я тебе покажу, где что, на карте. И не вздумай шутить! Если попытаешься сбежать, тебя пристрелят при попытке к бегству. Понял?
Я кивнул. Конечно же, я все понял. У меня сердце колотилось, как будто я пробежал десять километров. Сейчас мой план во многом зависел от удачи.
И вот, ранним утром бабьего лета, я переоделся в ту одежду, в которой меня арестовали, одел чью-то старую кепку со склада, чтобы прикрыть стриженную голову, и в сопровождении начальника выехал на гражданской машине из тюрьмы. Меня высадили возле трамвайной остановки, я стоял там один, дожидаясь трамвая, и не верил, что все это происходит наяву. Трамвай подошел, я запрыгнул внутрь, проехал несколько остановок, вышел, чтобы купить сигарет на те деньги, которые мне возвратили. Я обнаружил, что только двое за мной следят. Им помогает машина, которая может их подвести быстро туда, куда надо. Я купил себе хорошие сигареты, после чего денег почти не осталось, разве что заплатить несколько раз за трамвай.
С этого момента я стал очень собран и внимателен. Времени любоваться красивой осенью и свободой у меня не было. Я подъехал на трамвае как можно ближе к частным домам, за которыми жил Стриж. Недалеко от проходного двора я оглянулся. За мной не было никого. В этот ранний час на улицах почти не было людей; я бы быстро обнаружил тех, что за мной следят. Но на меня послали лучших людей, они умели прятаться и быть невидимыми. Они, конечно, хорошо подготовились, но и я тоже хорошо подготовился. Я резко нырнул в ворота одного из проходных дворов, пробежал по очень хорошо знакомому лабиринту, бегом пересек пустырь и забежал в подъезд.
– Они не успели, – решил я. – «До скорой встречи», – я им мысленно сказал, забежал на второй этаж и позвонил долгим звонком, чтобы Стриж, если он дома, понял, что что-то важное произошло. Мне повезло и на этот раз. Стриж поспешно открыл дверь. Он был сонный, в пижаме, еще, видать, спал. Увидев меня он вздрогнул, испугался так, что не смог даже сдвинуться с места, он глазам своим не верил. Я оттолкнул его, зашел в квартиру и запер дверь. Он на меня зашипел – Ты что, с ума сошел? Ты из тюрьмы что-ли бежал? Ты нас всех, падла, под монастырь подведешь!
Стриж сейчас не был такой, каким я его видел прежде. Он выглядел как очень перепуганный бандюга. Но и я уже был не тот. Я ему говорю – Ты лучше делай то, что я тебе скажу. Это единственное, что тебя может спасти. Не будешь делать – я тебя здесь прикончу. И не вздумай испытать судьбу. Я когда шел сюда, ко всему готовился, и все продумал. А ты – нет. Так что не перечь, если жить хочешь. – Он понял, что выхода нет, и спрашивает – Чего тебе надо? – Я ему говорю – Надень на меня тот же масхалат, что и тогда, или что-то похожее. Дай какой-нибудь костюм, сумку какую-нибудь, и немного денег, рублей пять, на всякий случай. Поторопись. Дай мне конверт с маркой, и лист бумаги.
И Стриж поторопился. Я сложил свое тряпье в сумку, надел костюм, а потом увидел, что ботинки не сменил, да не стал с этим возиться. Я написал короткую записку Миле, и пошел на кухню. Стриж так разволновался, что забежал в уборную, а я в это время выдвинул ящик, взял большой столовый нож, который показался мне надежным, засунул его за пояс, взял какую-то кухонную тряпку и подождал, пока Стриж выйдет из уборной. Когда он вышел, я ему сказал – Ты учти, Стриж, что я не расколюсь, что бы не было. Не дай себя поймать на понт, в случае чего. Понял? Если вас когда нибудь поймают, то не из-за меня. – Я подошел к двери и прислушался. Сверху послышались голоса, несколько человек спускались вниз, это мне и нужно было. Как только они прошли наш этаж, я тихо вышел, догнал их внизу и пошел вместе с ними. Это были три мужика, лет под сорок, они считали деньги, чтобы купить бутылку водки. Я их спросил – А где, мужики, поблизости можно пива купить? – Мы вышли на улицу, как будто одна группа знакомых людей. Через двор суетливо пробежали двое, явно это были менты которые меня потеряли, но на нас они почти не обратили внимание, ведь тот, кого они искали не походил ни на одного из этой группы. Мужики, конечно, стали охотно мне объяснять, где можно пиво купить, приглашали с ними выпить, но как только мы скрылись от ментов, я от них отбоярился и ушел. У почтамта я бросил конверт в почтовый ящик и направился к дому, где жил Калмык. Как хорошо у меня стало на душе! Я шел, как свободный человек, как будто иду совсем в другом мире, как человек-невидимка, я читал такую книгу в детстве. Я даже увидел двоих людей с завода, но они меня не узнали. Сейчас все зависело от удачи. Я подошел к дому Калмыка, когда было около одиннадцати часов. Я стал бродить вокруг, стараясь не привлекать к себе внимания, и в то же время не выпускал из вида его подъезд. Я знал, что рано или поздно он выйдет и пойдет покупать водку, чтобы опохмелиться. И он вышел. Он был не один: как обычно, его сопровождали двое, он, наверное, пил с ними вчера. У них было хорошее настроение. Я шел за ними, надеясь найти момент, когда эти двое не будут очень близко от него. Они зашли в магазин, а я стал бродить поблизости. Я решил пришить его, когда он выйдет из магазина, а там – мне все равно, что со мной будет. Я остановился возле нищего, чтобы время скоротать, я чувствовал, что сейчас он выйдет. Я дал нищему пять рублей – зачем они были мне? Попросил за меня помолится. В магазине были большие стекла, ну, витрина, и я увидел, что Калмык идет к выходу с двумя бутылками водки. Я хотел, чтобы он перед смертью меня увидел. Чтобы знал в последнюю минуту, кто его послал на небеса. Чтобы знал, что не все ему сходит с рук. Мне еще раз повезло: те двое задержались зачем-то в магазине. Когда Калмык вышел, я снял парики и подошел к нему. Он вытаращил на меня глаза, как сумасшедший. Он, наверное, подумал, что ему с похмелюги это мерещится. Ведь он же знал, что я в тюрьме, не мог же я появится перед ним в субботу, когда он покупает водку, чтобы опохмелиться? – А я ему говорю – Узнал меня? Это я, Калмык, это тебе не мерещиться. Получай, что тебе положено. – Тут он дернулся, я думаю, что он так и не понял, что это я, да инстинкт какой-то сработал, но я не для того пришел сюда, чтобы дать ему уйти. Рукоятка ножа была замотана в тряпку, я вытащил его из-за ремня и всадил ему, как меня Хлыст учил. Я сразу понял, что попал. Так кричит только тот, кому больше не жить. Я ему всадил потом нож в грудь и там и оставил – не брать же его с собой. Тряпку же я взял, ее нужно было потом выбросить. За мной никто не пошел, а когда я завернул за угол, то быстро одел парик и приклеил усы и бороду. Дружки Калмыка пробежали мимо, на меня внимания не обратили. Город я знал хорошо: я пришел к большой помойке, переоделся за ней в свое тряпье, сложил костюм, парики и тряпку в сумку и бросил все в помойку. Теперь можно было идти в тюрьму. Я подъехал на трамвае как можно ближе к тюрьме и позвонил. А там уже били копытами: меня потеряли, а это дело не шуточное, потерять того, кому грозит вышка.
Меня били после этого крепко. Я им пригрозил, что все расскажу на суде: как они меня из тюрьмы выпустили, как я Калмыка убил, как меня бьют. И мой следователь по особо опасным делам заспешил. Дело по убийству Калмыка, которое против меня возбудили, вскоре прекратили за неимением доказательств и еще потому, что у меня было неоспоримое алиби: я сидел в это время в тюрьме. Мне предъявили обвинение в убийстве двоих людей, вооруженном ограблении и массе отягчающих обстоятельств, в особенности отказ помогать в расследовании. Я многое рассказал, взяв вину на себя: рассказал, как я бросил старуху в кресло, как она умерла от страха, как я убил хозяина дома, завернув кусок лома в тряпку. На многие вопросы я отказался отвечать. Суд был при закрытых дверях. Мне, конечно, дали вышку. Ну, вот и все про меня, не хочу больше ничего рассказывать. Я очень устал. Есть у меня к вам одна маленькая просьба, батюшка. Можно вас попросить? Так, пустяк.
– Попроси, – сказал я. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах.
– Позвоните Миле, после того, как меня расстреляют. Скажите, что я попросил ее передать вам кое-что. Вам это может быть интересно.
Я согласился, и он дал мне ее телефон. Вдруг он спросил – Вы верите, батюшка, что есть другой мир?
– Верю, – сказал я.
– Может такое быть, что я с Милой встречусь там где-нибудь? – снова спросил он. Я отвернулся и сказал – Не знаю.
Андрей лег на кровать, вытянулся и закрыл глаза. Он и в самом деле сильно устал. Я постучал в дверь и охранник выпустил меня.
* * *
Я покинул тюрьму с камнем на сердце. Я дал слово не разглашать ничего из того, что он мне сказал, хоть исповедью это и не назовешь. Но тогда я молчаливо посылал его на смерть. Не он же убил тех, кто собирал деньги на церковь! Но у меня не было другого выбора. Я сдержал слово, и когда прочел в газете об исполнении приговора, позвонил Миле на работу и сказал, что беседовал с Андреем в камере, когда он был еще жив. Я ей также сообщил, что Андрей попросил ее кое-что мне передать. – Не смогли бы вы прийти к нам в церковь? – спросил я ее. Она согласилась, пришла в воскресенье, очень печальная, а на голове – траурный платок. Она передала мне небольшой тугой сверток бумаги.
– Что там? – спросил я ее. Она пожала плечами и тихо сказала – Андрей как то раз передал мне этот пакет, и попросил спрятать надежно. Потом я вдруг получаю от него письмо, когда он был в тюрьме, чтобы я этот пакет отдала тому, кто от его имени этот пакет попросит. Вот, я и отдаю, уж вам то я доверяю.
– Если у вас когда-нибудь родится ребенок, – сказал я ей, – принесите его ко мне на крестины. Я вас очень прошу. – Она согласилась. А когда она ушла, я разорвал пакет. Там были деньги. Я их пересчитал – почти восемь тысяч, всего около сотни не хватило. Что было делать? Нести в милицию? Чтобы потом потянулась цепь расспросов, новое следствие, где церковь замешана? И я оставил эти деньги для церкви. Ведь это так Андрей распорядился, и я должен был выполнить его последнюю просьбу. Это были деньги наших прихожан, в церкви они и остались.
Я часто спрашивал себя: что было сделать правильнее? Сдержать слово, как сделал я? И послать человека, невиновного в убийстве во время ограбления, на смерть, и оставить подлинных убийц на свободе? Или нарушить слово и все устои морали, и рассказать следствию правду? Тяжелая это ноша – послать человека на смерть, когда спасти его было так просто.
* * *
На этом рукопись заканчивалась. Я отложил ее в сторону, но уснуть не мог. Какие-то странные мысли одолевали меня, а когда я открывал глаза, мне казалось, что усталые тени ползут по полу, стенам и потолку. А когда рассвет стал могучим дыханием выдувать сумерки ночи, я увидел, как Арсений Тимофеевич бесшумно прошел на кухню, стараясь никого не будить, и стал там возится, не зажигая света. Я пришел к нему и сел на стул.
– Не спится? – с улыбкой спросил меня Арсений Тимофеевич.
– Нет, не спится. Прочел я рукопись.
– Ну, и как?
– Очень интересно.
– Хотите кофе? – спросил он меня. – У меня очень хороший, из Германии. Люблю поутру взбодриться. Я сейчас встаю рано, с годами сна требуется меньше, а может тело чувствует, что меньше времени остается видеть мир Божий и дорожит каждой секундой.
– С удовольствием выпью чашку – согласился я. – А вы не в курсе дела, что стало с Милой?
– О, с Милой – отозвался Арсений Тимофеевич. – Она, по его словам, пришла крестить ребенка через два года после этого посещения. Батюшка пригласил ее и, не вдаваясь в подробности, сказал, что Андрей не был убийцей двух членов семьи, которые собирали деньги на церковь. С тех пор она ставила Андрею свечку в церкви каждый год, в то самое число, когда она говорила с батюшкой в первый раз. Андрей для нее умер в этот день. А как то раз она пришла, поставила свечку, подходит к батюшке, и говорит – Я очень больна. Это, наверное, последний раз, что я к вам прихожу. – И в самом деле, она больше не приходила. А батюшка вскоре отошел от церковных дел, он умер несколько лет спустя. Все жаловался что тяжело ему на сердце. – Арсений Тимофеевич вздохнул, отхлебнул кофе, и задумчиво сказал – Суета сует. Все суета. Да. Все суета.
Рива
Яркое утреннее солнце назойливо пробивалось в проем между неплотно сдвинутыми жалюзи. Начинался новый израильский день, который, конечно, будет такой же, как вчера, с толчеей на улицах, безоблачным голубым небом, и массой будничных забот. Таких дней, похожих один на другой как две капли воды, здесь много, по крайней мере восемь месяцев в году.
Рива, несмотря на ранний час, уже не спала. Последнее время она встречала каждый новый день с трепетом и волнением, в ожидании каких-то необыкновенных, значительных событий. Она осторожно повернула голову вправо и внимательно посмотрела на спящего мужа. На его круглом, полном лице застыло безмятежное спокойствие человека, у которого есть все: здоровье, семья, любимая жена и безмятежное будущее. Его полные губы, расслабленные глубоким сном, слегка оттопырились и обвисли, придавая лицу выражение бездумного, ленивого сладострастия. Рива слегка вздрогнула от неприятного чувства вины, осторожно и бесшумно встала с постели, взяла лифчик, очки и халат и, не издав ни единого шороха, выскользнула из спальни. Она остановилась в передней у большого зеркала, надела очки и внимательно себя осмотрела. Ее черные густые волосы по прежнему блестели, как в двадцать лет, а на продолговатом, белоснежном лице, которое она тщательно прятала от палящего солнца, почти не появилось морщин, ну, разве что, при улыбке в уголках глаз, но улыбка у нее была такая, что ей заразились все мужчины вокруг нее, она это знала. В ее зеленых больших глазах, которые гораздо больше подошли бы бездумной актриске, вспыхивали искорки пытливого ума образованной женщины. Фигурой своей она тоже осталась довольна: только бедра чуть-чуть пополнели за последние полгода, а линия талии почти не изменилась, что совсем неплохо для женщины тридцати трех лет, да еще рожавшей.
Придя на кухню, она первым делом упаковала свою большую, все еще упругую грудь в кружевные, обширные колпаки – так было сподручнее при домашних работах. Потом набросила халат и подняла было руки, чтобы раздвинуть жалюзи, как вдруг услышала легкий шум за спиной. Это был Эйтан, ее муж, который, как ни странно, проснулся несмотря на все ее предосторожности. Он обнял ее сзади, небрежным движением сдвинул лифчик вверх и нежно и твердо подхватил упавшие вниз обнаженные груди в свои теплые от сна ладони.
– Доброе утро, мамка, – тихо и ласково произнес он. Эйтан часто стал называть ее «мамкой» после того, как она родила ему сына восемь лет назад. Рива опустила руки и, не решаясь пошевельнуться, уставилась в окно. Для Эйтана ее грудь была самой большой забавой и годы совместной жизни, как видно, не притупили его чувств. Но на сей раз не смогла она ответить ему обычной нежностью и снисходительной уступчивостью.
– Когда ты идешь в милуим[1]1
Обязательная военная служба для всех боеспособных мужчин.
[Закрыть]? – спросила Рива.
– Послезавтра.
– Прямо перед выходными? И где это?
– Ничего не поделаешь. Эта база находиться недалеко от Хайфы. Да все здесь недалеко.
– Будь осторожен, – посоветовала Рива. – Вот, по радио говорят, что участились попытки террористов проникнуть из Ливана.
Эйтан по прежнему не выпускал ее из своих объятий, играя, как на пианино, своими толстыми пальцами на ее грудях.
– Мы живем уже здесь восемь лет, а ты все еще не можешь привыкнуть к местному образу жизни, – с легким, нежным упреком сказал Эйтан. – Как можно быть осторожным? Что для этого нужно делать?
– Мы живем с тобой уже десять лет, а ты все еще не можешь привыкнуть ко мне, – сказала Рива, делая слабую попытку высвободиться из его объятий. Ей не хотелось обижать мужа. В самом деле, не легко это, обидеть человека, который любит тебя.
– Ты стала прохладнее ко мне последнее время, – пробормотал Эйтан, выпуская ее из своих объятий.
– Ты ведь будешь стоять на посту в армии, – уклонилась Рива от темы, торопливо натягивая лифчик. – Да и по дороге, будь осмотрителен на автобусных остановках, и в автобусе. Не дай Бог, никогда не знаешь… Кстати, как там ночью, на посту? Холодно?
– В это время года ночи холодные, – кивнул Эйтан. – В особенности, когда дует ветер с моря, холод пронизывает насквозь. Трудно даже поверить, что в Израиле может быть такая холодина.
– Я куплю тебе сегодня теплое нижнее белье по дороге с работы, – пообещала Рива. Она ожидала, что муж сейчас закончит разговор и пойдет приводить себя в порядок, но он уселся за стол, как для долгого разговора, и подпер щеку большим, пухлым кулаком. У Ривы все внутри напряглось, как перед прыжком в воду с вышки. «Неужели он что-то знает?» – в ужасе подумала она.
– Вчера Зина звонила, – сказал Эйтан.
– Да? – спросила Рива с радостью и облегчением. – Когда?
– Поздно вечером. Я не успел тебе сказать вчера…. Он не договорил фразу.
– Я задержалась на работе, – перебила его Рива, оправдываясь. – Сейчас у меня сумасшедшие дни, ты же знаешь.
– Знаю, знаю, – успокоил ее Эйтан. – Я не о том. Зина напросилась в гости.
Рива прекратила готовить завтрак и, повернув голову, внимательно посмотрела мужу в глаза.
– Когда она придет?
– Сегодня. Обещала быть к восьми. Надеюсь, ты вернешься к этому времени.
– Как некстати она сегодня, – поморщилась Рива, возвращаясь к приготовлению завтрака. На ее лихо очерченных губах появилась насмешливая и капризная гримаса. – Ты не смог от нее отделаться?
– Она стала жаловаться, что уже месяц не была у нас, что она очень одинока, все ее бросили, а последний любовник смог вынести ее только неделю и сбежал, не оставив своего адреса и телефона.
Эйтан улыбнулся, презрительно и весело. Воспоминание о Зине всегда вызывало у него улыбку.
– Хорошо, – кивнула Рива. – Тебе придется потерпеть ее заигрывания и кокетство.
– Это твоя подруга, – заметил Эйтан.
– Не сваливай все на меня, – с легким, дружелюбным смешком возразила Рива. – Она – друг семьи. Из тех друзей, которые не нужны ни одному члену семьи. – Рива вздохнула.
– Ничего не поделаешь, – обреченно сказала она. – Последи за омлетом, Эйтан. Я пошла будить Арошу.
Рива пришла на работу позднее обычного, когда все работники отдела уже расселись по местам и женщины принялись заканчивать то, что не успели после сна: доедать бутерброд, докрашивать лицо или рыться в сумочке в поисках какого-либо пустяка. У всех были серьезные лица.
У Ривы не нашлось на это время. Пришли двое, большое начальство, и уселись напротив, как давние друзья. Один из них, седой, но очень моложавый, бывший полковник десантных войск, а теперь начальник из управления, начал очень въедливо расспрашивать о мельчайших деталях тех двух проектов, за которые она была ответственна. Как видно, этот бывший военный был не дурак: он хорошо понимал вопрос. Второй был начальник отдела.
В какой-то момент Рива отвлеклась и бросила взгляд в пространство за ними. А там, за огромным, почти в пол стены, окном открывался экзотический, как картина в рамке, вид на Герцлию. Пальмы, кипарисы и голубое море застыли, словно в полусне, под слепящим южным солнцем. Возле окна, в дополнение к оформлению картины, сидел белокурый молодой человек лет двадцати двух-двадцати трех и, делая вид что роется в бумагах, украдкой поглядывал на нее. Молодой человек вдруг поднял голову и, встретившись с ней взглядом, беззаботно, нагло и весело улыбнулся.
– Почему ты молчишь, Рива? – спросил ее начальник отдела.
– Извините, я не поняла вопрос.
Рива чуть вздрогнула, метнула возмущенный взгляд на улыбающегося парня и, сделав деловое, серьезное лицо, уставилась на начальство.
– Вопрос простой, – продолжал начальник отдела, недоуменно подняв брови. Он привык к тому, что Рива отвечает быстро и четко, помнит все, до мелочей, и достает мгновенно из глубин памяти то, что необходимо. Сегодня она была рассеянна и отвечала невпопад.
– Есть у тебя достаточно данных, чтобы более убедительно обосновать твои предложения? Затраты, правда, небольшие, всего около пятисот тысяч долларов, но я не могу сам их подписать.
Рива уже привыкла к тому, что в Израиле все на «ты». Как ей объяснили по приезде в страну, евреи с самим Богом разговаривают на «ты», так что друг с другом и тем более. Можно, правда, добавить «госпожа» или «господин», но это не часто употребляется.
– Дима, – позвала Рива белокурого парня, скосив в сторону заблестевшие, чудесной формы темно-зеленые глаза. – Принеси обоснование, и первоначальную статистику о ремонтах и запасных частях. И об упаковке тоже. – Дима засуетился, выбирая листки из вороха на столе.
– Относительно организации ремонта – дело простое, – объясняла Рива. – Не нужно никаких затрат, только преобразовать саму организацию процесса…
В этот момент подошел Дима и положил перед ней аккуратно сложенную стопку бумаг. Он наклонился над ними, стоя рядом с ней, как будто намереваясь давать пояснения. Это то, что видело начальство. Но кое-что начальство не видело. Дима прикоснулся своим коленом к бедру Ривы под столом, и прижался к ней еще сильнее, когда наклонился вперед и начал объяснять содержание документов.
– Вот здесь – статистика по ремонту, – пояснял он, откладывая в сторону часть бумаг. – А здесь – данные по производству упаковки. Вот это – общая схема заполнения и прохождения документации на материалы в процессе производства. Согласно этой схеме должен будет работать процесс сбора и обработки информации на компьютере. В результате высвободится примерно пять человек в самом начале, вот расчеты.
Тот, что из управления слегка поморщился, всего на долю секунды, и сразу же напустил на себя невозмутимый вид.
– Не торопитесь с выводами, – сказал он. – Так уж сразу и высвободили пять человек. Ты уверена в этом, Рива? – Рива замешкалась с ответом.
– Э-э, – промямлила она. Потом взяла бумажную салфетку и вытерла мелкие капли пота со лба. – Что-то жарко здесь, – смущенно объяснила она. – Кондиционер плохо работает.
– Плохо? – удивился начальник отдела. – Мне кажется, что нормально. Тебе жарко?
Дима отступил на шаг и отошел на свое место. Избавившись от прикосновения его ноги, Рива быстро обрела контроль над собой.
– Я ведь из северной страны, – пояснила она. – То, что для вас холодно, для меня все еще жарко. – Оба начальника снисходительно улыбнулись.
– Так что ты на это скажешь? – спросил начальник отдела.
– На что на это? – переспросила Рива.
– На то, что высвободятся люди. Ты уверена?
– Ах, это – произнесла Рива, как будто вспоминая вопрос. – Конечно уверена. Во всяком случае, в этих документах вы найдете подробное обоснование.
– Я не вижу больших проблем, чтобы перевести производство упаковки из Франции в Израиль – сказал начальник из управления. – Здесь есть правда свои сложности, но… Затраты и в самом деле невелики. Остальное посмотрим. – Он взял стопку бумаг, которые принес Дима, и удалился вместе с начальником отдела. Рива с минуту сидела, задумавшись, потом выдвинула ящик стола и достала оттуда сигареты и зажигалку. Она курила крайне редко, только в минуты сильного волнения. Метнув быстрый, едва заметный взгляд в сторону Димы, она поднялась быстрыми шагами пересекла комнату, спустилась вниз по лестнице и вышла наружу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?