Текст книги "Волчье солнышко (Сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/volche-solnyshko-sbornik-230936.jpg)
Автор книги: Александр Бушков
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
* * *
…и демоны являлися к нему,
чтоб говорить о тайнах мирозданья…
К. Бальмонт
Подвалы под зданием хрусталевского ведомства были запутанными и длиннейшими – лет двести назад в здании помещался монастырь, и монахи держали в подвалах уйму всякой всячины, от винных бочек до оппонентов по религиозным вопросам. Содержимое бочек быстро убывало и сменялось новым, оппоненты же, за исключением слабодушных, засиживались надолго. Хрусталеву эти подвалы оказались абсолютно не нужны, и они пребывали в жутком вековом запустении – разве что загулявшие охранники прятались вздремнуть в темных катакомбах, но со временем хитромудрый Пал Палыч стал в целях вылавливания таковых периодически запускать в подвалы натасканных на запах спиртного овчарок, поднимавших при обнаружении искомого адский гам на все подземелье.
Сейчас штук пять здоровущих псов теснились у входа, хотя старинная дубовая дверь была распахнута настежь. Они жалобно повизгивали, упирались и не шли внутрь, как ни орал на них вспотевший портупей-юнкер, кинолог. Он обернулся, услышав шаги Даниила, криво усмехнулся и развел руками:
– Ну никак, бля…
Сопровождавший Даниила охранник сказал тихонько:
– Ну и не надо. Этот-то там… Колдун который…
– Мистику разводишь? – громко сказал Даниил и тут же понизил голос – низкие своды превращали это во что-то злобно-шипящее, поддразниванье какое-то. – Стыдно, господа…
– И ничего подобного, – сказал охранник. – Жаль, Пал Палыч не послушал. Ведь он его куда сунул? Аккурат в камеру, где дьякон Петрило… того… Двести лет прошло, и все равно…
– Умер там твой дьякон, что ли? – спросил Даниил.
– Если бы! Утром отперли камеру, а там – скелет и никакого дьякона. А вечером, когда запирали, был дьякон и никакого скелета. В хрониках написано. Говорят… является.
– Ерунда, – сказал Даниил. – Пошли-ка живенько.
Охранник подчинился, они шли бок о бок по коридору, тускло освещенному, сводчатому, шаги отзывались неприятными визгливыми шорохами, отчего все время казалось, будто кто-то крадется следом, Даниил подумал, что коридор похож на тот, привидевшийся в кошмаре Милене. Одернул себя – она ведь видела в кошмаре какой-то коридор, а не он… Но все равно казалось, будто он видел тоже, именно этот. Что-то мелькнуло впереди, юркая и зыбкая тень, и Даниил едва не схватился за кобуру.
– Крыса, – сказал охранник с облегченным вздохом, и Даниил сам вздохнул точно так же. Лампочки были пыльные, свет едва сочился сквозь грязь и паутину, и Даниилу вдруг стало казаться, что он спит, пусть и понимая, что видит сон, Но все равно спит. Он подумал, что не в состоянии уже отличить сон от яви. Нет, с ума он не сходит, здесь другое – все перепуталось так, что отличить нет никакой возможности…
Охранник кивнул на дверь. Засов был старинный, кованый, прекрасно сохранившийся, но в его петли продет новенький блестящий замок. Даниил набрал код, и дужка отскочила. Дверь поддалась почти бесшумно, наверное, петли хорошо смазали, когда водворяли сюда колдуна. Даниил тщательно притворил ее за собой, оценил тишину – нет, подслушать снаружи невозможно, монахи знали толк…
Свеча горела на выступавшем из стены кирпиче, наверняка для свечи и предназначавшемуся в старые времена. (Они хотели поставить сюда батарейный фонарь, но колдун наотрез отказался.) Колдун сидел на лежанке, вцепившись широкими ладонями в ее края, и наблюдал за Даниилом – одни глаза посверкивали из буйной бородищи, поэтому рассмотреть его лицо никак не удавалось и возраст не определить…
– Сидишь? – сказал Даниил. – Ну как, высидел что-нибудь?
Колдун, не сводя с него глаз, шумно засопел и закатил глаза, потом принялся тихонько постанывать.
– Кончай, – сказал Даниил. – Говори дело. Если ты на что-то способен, валяй. Если нет, убирайся к черту.
– Не хочу к черту, – сказал колдун. Голос у него оказался сиплый и жидковатый для такого крупного мужика. – Вот уж куда не хочу так не хочу…
– Ну, куда там тебе сподручнее. Итак?
– За что мучаете? – угрюмо спросил колдун. – За что мучаешь, пришлый? Приперся на горе мне по нелюдской дороге, теперь скачешь, как рыба на сковородке, забавляешься, бабами играешь и вообще людьми… Ох и хреново ж тебе придется однажды!
– Интересно, – сказал Даниил, удивленный, впрочем, немного. – Это ж откуда я пришел?
– Сам знаешь. А назад-то хода нет! – захохотал колдун, тыча в Даниила грязным пальцем. – Ты назад, а дверь тебя – по лбу.
– Молчать! – сказал Даниил. Ему стало немного не по себе, и он устыдился этого. – Говори по делу.
– Ну что по делу, что по делу… – Колдун запустил руки за пазуху, вынул, крепко сжав ладони ковшиком, словно держал пойманную муху, потом развел ладони, и вспыхнул тусклый огонек, словно бы гнилушка. И тут же погас. Колдун захихикал. – Это я так, дуру гоню маленько, куражу подпускаю, чтоб цену набить.
– Дадим, дадим, – сказал Даниил. – Сколько обещали. Еще и прибавим, если увидим какой-то смысл и пользу. Ну? – Он нагнулся к этому заросшему диким волосом лицу. Ну разумеется, глаза колдуна вовсе не светились, это в них отражалась свеча… – Так что там за дом?
– Чертова Хата и есть, – сказал колдун, и Даниил вздрогнул. – Стоит там котел на холодном огне, а станет тот змей сосать кровь, крылья раскинет, и тень от них падет че-орная! И будете вы метаться, а он вас жрать будет…
– Ты давай понятнее, – сказал Даниил. (Лаборатория? Была такая версия…) – Что там, лаборатория?
– Да не знаю я ваших словечек! – с сердцем сказал колдун. – Я человек простой, что вижу, то и объясняю, как могу, как дед учил. Мечутся они там, ироды, вокруг своего котла и питают червя, а он уж вырос в змея, взлетит скоро…
– Оружие? – спросил Даниил. – Оружие они там делают?
Колдун подумал, почесал в затылке.
– Нет, – сказал он наконец. – Оружие – вещь мертвая, если б я видел оружие, так я сказал бы. А я вижу… ну не могу я тебе объяснить, что я вижу! Только не оружие это, не бомба, не ядовитый пар, не… понимаешь, ничего… – он мучительно искал слово, – ничего мертвого, ничего… искусственного! Искусственного, во! Живой он, змей… кровосос… Словечек ученых у меня мало, понимаешь ли, я ведь с вашим миром живу вразнотык, ни грамоте не учен, ни чему еще – учен природою и о природе. Может, я бы и получше увидел, да там столько понатыкано ваших машинок…, А от них – ореолы искусственные, забивают мне взгляд, забивают ореолы природные, ну как тебе про ореолы-то…
– Поля, – сказал Даниил. – Искусственные излучения забивают излучения естественные?
– Это все по-вашему, не договориться нам! Ореолы.
Забивают зрение. Вот я почти что и слепой, вижу как в тумане. Но змей живой, верно говорю! Зла будет много, когда выпустят.
– Кто они? – спросил Даниил.
– Сволота, – сказал колдун. – Самый главный… бегал с бранного поля, сука седая, инородская… Но язык подвешен. Остальные не лучше. Всех предают, своих тоже, про чужих я и не говорю… Слушай, можно, я тут у вас и дальше посижу? Они ведь уже прознали, что я у вас, они ж меня кончат, если вернусь в волость, из одного страха кончат, чтобы дело раньше времени не всплыло… А жить охота.
– Сиди, черт с тобой, – сказал Даниил и вышел. Безнадежная затея. Абсолютно идиотская. Предположим, этот космач не врет. Предположим, он честно пытался рассказать то, что действительно видел нелюдским зрением, не имеющим отношения к глазам. Знает же он откуда-то про «дверь» на Зем-лю-1… Но что, в конце концов, происходит на вилле? Червь, из которого вырос змей, живой змей… Все-таки лаборатория? Эксперименты с чем-то живым? Биология? Генетика? Новоявленный доктор Моро? Что там за монстр, если там в самом деле есть монстр, и кто этим занимается?
Но все же это была зацепка. Хлипкая однако ж зацепка. Он все ускорял и ускорял шаги, почти выбежал из двери, овчарки от неожиданности шарахнулись в стороны, но отчаянный визг возвестил, что уж одну-то лапу Даниил точно притоптал. А Даниил был уже далеко. В три прыжка одолевая лестничные марши, охваченный охотничьим азартом, он несся по пустому зданию, мимо запертых дверей и ночных дежурных. Торопливо отстучал на клавиатуре код, чтобы дверь вычислительного центра не ударила током, сел за терминал.
Он примерно представлял, что должен делать, но, будучи профаном в биологии и смежных дисциплинах, шарахался, по сути, наугад и совершал массу лишних операций. А ведь следовало еще учесть и биохимию, и химию, и… Многое он наверняка упустил из виду. Но дожидаться утра и выхода на работу специалистов не было времени, и посылать машину за консультантом не было времени, руки дрожали от нетерпения…
Хаотичные поиски ничего утешительного не принесли. Он искал биологов, биохимиков, генетиков и биофизиков, подходящих в обитатели Чертовой Хаты, – людей, которые внезапно исчезли бы какое-то время назад, людей, которые вели бы исследования в области создания живой материи и забав с генами, но потом их работы перестали бы печататься, а сами они оказались за пологом секретности. Он беззастенчиво проникал в память компьютеров военного министерства и секретных лабораторий – по тропинкам, которые проложили специалисты Хрусталева.
И – ничего.
Даниил убрал руки с пульта и замысловато выругался. Тупик.
– Попрошу не выражаться, надоело, – сказал компьютер своим жестяным, лишенным модуляций голосом. – Дождетесь, представлю докладную по начальству. Хрен знает что на уши вешаете, фофаны.
– Лексикончик… – сказал Даниил.
– С вами нахватаешься, – сказал компьютер. – Вчера один индивид упорно подсчитывал процент вероятности возможного совокупления его с некой особой противоположного пола.
– Бывает. Заботы у человека. Призвал науку на помощь.
– Я не знаю, что меня больше возмущает, – сказал компьютер. – Подобные вчерашнему расчеты или ваше сегодняшнее глупое шараханье. Ну что вы прицепились к государственным ведомствам? Ведь давно определили: объект, именуемый вами Чертовой Хатой и «Омегой-Дельтой», не мог образоваться в результате деятельности какого бы то ни было государственного ведомства.
– Значит, все же заговор извне?
– Выходит, – сказал компьютер.
– Но зондаж силами зарубежной агентуры ничего не выявил.
– Может быть, это означает, что Чертову Хату и в самом деле построили иностранцы, но и они при этом служили отнюдь не своим ведомствам…
– И там – заговор? Тамошние заговорщики в компании со здешними? Разрабатывают нечто, хранимое в секрете от обоих государств, а то и направленное против обоих сразу?
– Вполне подходящая формулировка, – сказал компьютер.
– Но ради чего все затеяно?
– А вот этого я уже не знаю, – сказал компьютер. – Между прочим, вы, быть может, глупо поступили, ища биологов среди живых. Что, если поискать среди мертвых?
– Что за чертовщина?
– Никакой чертовщины. Два с половиной года назад в сорока верстах от аэропорта Коростень-три разбился самолет с группой ученых. Подробности в деле… – Компьютер выплюнул пригоршню цифр. – Весьма подходящие кандидаты для обитателей Чертовой Хаты – если вы верно раскрыли ее предназначение. Далее. Примерно в тот же период неподалеку от Твери упал самолет с их учеными. Близкого профиля.
– Ага, – сказал Даниил. – И ты не исключаешь, что люди, ставшие официальными покойниками, находятся в Чертовой Хате?
– Не исключаю.
– Подробности!
– Придется копать, – сказал компьютер.
– Копай! – сказал Даниил. – Копай, голубчик!
* * *
Кто много жизней проживет,
умрет в любой из них.
О. Уайльд
В первом часу ночи императору показалось, что кто-то трясет его за плечо, настойчиво, но деликатно, и женщина в сиреневом, с длинными светлыми волосами и огромными светло-серыми глазами наклоняется над ним. Он проснулся, но никого не увидел у постели. Проще всего было решить, что Сиреневая Дама попросту приснилась, но император слишком хорошо помнил историю своего рода и понял, что она приходила в самом деле, как приходила к его предкам, когда…
И тогда он сполз с постели, выбрался в коридор, правой рукой цепляясь за стену, а левой придерживая изъеденную метастазами печень, и побрел куда-то.
Неподвижно стояли в коридорах и на лестницах рослые гвардейцы в алых ментиках. Ровным розовым светом горели лампы. Шарканье ног не разгоняло тишину, а делало ее плотнее, гуще.
Нужно было иметь смелость признаться себе наконец, что этот коридор, лампы, перила, ковры – в последний раз.
Император добрел до фамильной портретной галереи, всем телом навалился на дверь и упал, когда она распахнулась. Долго лежал, прижавшись щекой к жестким выпуклым узорам ковра. Едва поднялся.
Длинный ряд портретов в толстых золоченых рамах заполнял стену, и император, шатаясь, брел мимо них, как генерал на смотру – от настоящего к прошлому. С каждым новым портретом он уходил все дальше, и время отступало все дальше и дальше – к годам без электричества, векам без пара, тысячелетиям без пороха…
Со стены любопытно смотрели на потомка хмурые почтенные старцы в высоких париках, юные дамы с голыми плечами и невероятно пленительными порочно-невинными улыбками, солидные увядшие матроны, красавицы в пышных жабо. Это все были писанные при жизни, вот и последний из них, Ясный Стахор, зверь и покровитель звездочетов, тиран и печальник о благе народа.
Потом пошли те, чей облик в свое время кропотливо реконструировали по черепам: бородатые мужики в отделанных золотом кольчугах, алтабасе и аксамите, иконописной красоты женщины в расшитых самоцветами платьях и глухих платах, закрывавших волосы и шею.
Каждый из них сделал что-то, остался в истории – пусть даже благодаря жестокости или превышавшим понимание потомков постельным способностям. Незначительный человек приятной внешности и громкого титула, бледный отблеск некогда сиявшего ярко, давно и навсегда ушедшего времени – корон на головах, а не в сейфах, скипетров и тронов, подлинной, не номинальной власти, неуклюжих пушек, кровавых интриг, вырванных языков, немощеных дорог, продуваемых ветром замков с золотой посудой и нужниками во дворе, вязнувших в грязи лошадей и чадящих факелов. Он был – никакой…
Последний портрет – князь Мал, победитель Игоря и Ольги, завоеватель Киева. А дальше – ничего, дубовая панель, глупое бра, три розовые лампы на…
Император стоял и пытался собрать во что-то определенное беспорядочно мельтешащие мысли. Князь Мал хмуро смотрел на него, потом едва заметно отвел взгляд так, чтобы казалось, будто сам он ни при чем, а виной иллюзии – живописец и освещение. А сам Мал вовсе и не отводил глаз… Что-то ледяное, мерзкое, липкое, живое поднималось к пояснице, вот оно уже затопило подбрюшье, ползет выше…
Как это звать? Все вместе называется бра. Розовые шары – это лампы. А те золоченые гнутые штуки, на которых держатся лампы, – как называются они? Неужели это и есть последнее, о чем в такую минуту может думать он, император, один из немногих сохранившихся на планете монархов?
Но как же все-таки зовутся эти штуки? Липкое, ледяное уже вползало под ребра, и нужно было успеть, вспомнить. А может, он и не знал? Император повернул голову к двери и от этого такого обычного движения вдруг оказался на полу, и тело не почувствовало боли от удара. Он открыл рот – голоса не было. В дверях возникло пляшущее пятно света, оно приближалось, надвигалось, росло, заслонило весь мир, там, в этом ослепительном круговороте света, был отцветающий яблоневый сад загородного дворца, и ослепительно синее небо, Ирина, едва вставшая на ноги, смеясь, ковылявшая по тропинке, и молодой капитан Морлоков с приставшими к погону белыми лепестками, и тут же няня держит Наташку, и умиленные до приторности лица свитских генералов…
Но как смеет Сиреневая Дама грустно и ласково улыбаться его девчонкам? Ведь тут он сам, он тут са…
Когда лейб-онкологи осмелились войти, он уже окоченел. Стеклянный взгляд был прикован к розовым шарам бра. На дубовых панелях медленно гас сиреневый отблеск.
Медики были молодыми, помнили императора с раннего своего детства и оттого не могли подобрать аналогий к своим чувствам, хотя и осознавали всю мрачную торжественность исторической минуты. Так, как прежде, больше не будет. Совсем.
Вместе с ним уходили те, кто держался лишь благодаря ему. Уходила целая эпоха.
Они стояли и смотрели на труп. Каждый ждал, чтобы кто-то другой сказал что-то, что-то сделал. В ушах комариным звоном отдавалась тишина.
И наконец сказал кто-то:
– Ну что, взяли? В анатомичку?
И словно прорвало водопад – зазвенели звонки, замигали лампочки, затрещали рации, во дворце затопали сотни ног, каблуки грохотали по лестницам, фельдъегери вылетали из ворот на ревущих огромных мотоциклах, гремели приклады караула…
И никто не плакал.
* * *
Венки снимут –
гроб поднимут –
знаю,
не спросят.
Проплываю
за венками –
выносят.
Поют,
но не внемлю,
и жалко,
и жалко,
и жалко
мне землю.
А. Белый
Электричество во дворце было погашено согласно традиции, только три узких прожекторных луча подсвечивали окаймленные черным крепом знамена с двуглавыми орлами, некогда полученными в приданое от Византии. На площади стояли шеренгой коробчатые броневики с погашенными фарами, а позади них – тройная цепочка солдат в полной боевой выкладке. Противники Морлокова приняли все меры, казармы войск МУУ были под прицелом реактивных пакетов «Шквалов» и «Перунов», где-то на пристоличных аэродромах приготовились к рывку истребители, десантники Бонч-Мечидола взасос курили в кузовах урчащих моторами огромных грузовиков. Хрусталев, не доверявший сейчас никому и ничему, наизусть знал историю разнообразных смутных времен.
Даниил не без труда миновал караулы и по темным коридорам добрался до кабинетов секретной службы. Воткнутые в бутылки свечи освещали комнату не щедро и не скупо, на стенах висели автоматы, боевой лазер впился острой треногой в широкий старинный подоконник. На столе парила над рюмками, россыпью пистолетных патронов и разодранной копченой рыбой четвертная бутыль спирта. Вокруг стола сидели Хрусталев и несколько его полковников – в расстегнутых мундирах, тихие, пришибленно как-то, задумчиво пьяные. Меланхолически бренчала в темном углу гитара, и забубенный голос выводил:
Императором гоним
и гоним судьбой,
отправлялся на войну
прапрапрадед мой…
В счет, не в счет, чет-нечет,
ментик – не броня…
Деда меч стережет,
автомат – меня…
И картечь
сшибла с плеч
эполет бахрому…
Ты перечь, не перечь,
пули не поймут…
– Ах, кто к нам пришел, – сказал Хрусталев. – Садись и пей. Под шелест уплывающей эпохи. Ты случайно не знаешь, как положено себя вести при смене эпох? Вот и мы тут не знаем. Всегда был император, и вдруг его нет… Совсем. Навсегда. Все понимают, что нужно как-то вести себя, говорить что-то, что-то делать… Что?
– Плохо еще, что оно выглядит так обыденно, – сказал из темного угла полковник. – Вот если бы какие-нибудь небесные знамения, откровения в грозе и буре, пылающие облака, неземные голоса… А так – обидно и страшно, прошлого уже нет, будущего еще нет, и все остается по-прежнему, машины ездят по той же стороне, водка с той же этикеткой, закаты не тусклее и мусора при погонах… Мужики, может нам поджечь чего-нибудь? Пусть себе полыхает…
– Жечь – это печенежские пошлости, господа офицеры. Лучше уж стрелять. Генерал, можно, я из лазера – по собору? По шпилю дерну разок? Все равно тверяки нам объясняют, что это сплошной опиум…
– Его знаменитость строила.
– Ну и что? Лучше бы кабак построил в мавританском стиле. И девочек понапихал.
– Мавританский стиль – это хорошо. Особенно в одежде. Живот видно с пупком. Мне зять рассказывал, он там военным советником.
– Брысь ты, кот-баюн! – цыкнули неизвестно из какого угла. – Расплескай по стопарям да кинь мне вон тот хвост. Нет, серьезно, мужики, я не того ждал. Связно это, пожалуй, не объяснишь. Я и сам не знаю, что мне такое мерещилось – толпы в белых хитонах, исповеди на площадях, немедленные ответы на все без исключения вопросы бытия, магазины без водки, города без барахолок и хулиганов, постовые с университетскими значками, самые нежные и чистые женщины, самые высокие и светлые слова, и все такое прочее. Просто ждал чего-то грандиозного, глобального, сверкающего, блистающего и щемящего…
– Глупости. Комплексы и болтовня импотентов. Ведь сколько бы мы ни талдычили, ничего мы такого не сделаем и никаких истин не откроем – нажремся и упадем под стол согласно су-бординации. Ни на что мы не способны, даже учения нам не создать, даже учеников не воскресить, не накормить пять тысяч тремя воблами, бабу не продрать с неподдельной нежностью, пить не бросить, бунтарей серьезных из нас не получится, знай вой на волчье солнышко, и даже выблядка вроде Морлокова мы не в состоянии ненавидеть серьезно, и гуманизм для нас – вроде зубной щетки пополам с презервативом…
– Ну, возьми шпалер и спишись.
– Да нет, я не к тому. Просто обидно – почему мы ничего не можем, а, ребята? Ведь ничего не можем…
Кто-то врубил магнитофон, сквозь бешено пульсирующие синкопы не сразу прорвалась ностальгическая летка-енка, Хрусталев встал впереди, за ним, держа друг друга за бока, встали пять полковников, и все запрыгали в такт полузабытой песне. Гудел пол, звенели рюмки, а они, расхристанные, пьяные, скакали, выбрасывали ноги и горланили:
Эх, раз! Плавки надень-ка!
Как тебе не стыдно спать?
Милая, ладная девчонка Енька
нам обещает что-то дать…
Дальше шла сплошная похабень, но в рифму и в ритм. Только шестой полковник забился в угол и, роняя слезы на гитару, не обращая ни на кого внимания, тянул:
– Хмуриться не надо, Лада…
Потом без всякого перехода врезал по струнам и заорал, силясь заглушить топот и уханье:
Выходил приказ такой –
становись, мадама, в строй!
Его никто не слушал, и тогда он, озлясь, вытащил пистолет и высадил в магнитофон обойму. Танцы прекратились, все уселись за стол, отдуваясь, молча разлили, молча выпили, и кто-то вздохнул:
– Купить пуделя, что ли, да научить на голове стоять…
– И не кушать водку с утра…
– И не сношать шлюх…
– И прочитать наконец второй том полного собрания сочинений…
– И забыть, что мы – это мы…
– А пошло оно все к черту! Свобода!
– Но почему мы ничего не можем?
Кто-то сосредоточенно палил из пистолета в стену, кто-то рыдал, сметая рюмки, кто-то нащупывал лазером шпиль собора, кто-то лил спирт на голову, уверяя, что это – от тоски, кто-то уполз под стол, а второй тащил его за ноги оттуда и дико орал маралом, Хрусталев угрюмо доламывал гитару, и все вместе, и поодиночке они ничего не могли…
Даниил тихонько выскользнул и отправился по знакомым коридорам, отпихивая фигуры в низко надвинутых шляпах и граненые штыки, настороженно перегораживавшие дорогу едва ли не на каждой ступеньке.
На столике неярко горела одинокая свеча. Ирина, в черных брюках и черном свитере, сидела, положив голову на руки, смотрела в распахнутое окно, за которым далеко внизу были броневики, солдаты и притихший, погруженный во тьму город – без привычного ночного потока машин на улицах, без бешенства реклам и даже, как ни удивительно, без захлебывающихся ревом черных фургонов. Только там и сям мерцали окна иностранных посольств – в такие ночи дипломатам спать не полагается.
– Ты садись, – сказала Ирина, не оборачиваясь, – Выпьешь чего-нибудь?
– Я уже выпил. У Пашки.
– Все равно. Давай. За упокой прежней беззаботной жизни. Только не нужно меня жалеть, ладно? Потому что я сейчас не чувствую себя той, которую нужно жалеть. Может быть, я и плохая. Может быть, нет. Такое чувство, будто и не было никогда отца – вечные ритуалы, расписанные по нотам и секундам церемониалы, золотые мундиры, ваше величество, ваше высочество… Не было отца. Был император. А теперь то же самое – мне. Господи, как не хочется быть живым анахронизмом… – Она уселась на ковер, подтянула колени к подбородку, крепко обхватила их. – Не хочу. Придумай что-нибудь, ты же мужчина. В конце концов, мы не в тюрьме. Возьмем деньги, возьмем самолет… Улетим на Гавайи. Пусть Наташка правит.
«Милая моя девчонка, – подумал Даниил, – ну зачем? К чему разрушать такой сон, загонять его в новое русло? Снова бежать куда-то, менять налаженное, обрывать завязавшееся, и неизвестно еще, что приснится дальше… К чему?»
– Давай не будем об этом, – сказал он, садясь рядом.
– Давай, – неожиданно покладисто согласилась Ирина. – Обними меня. Крепче. Знаешь, говорят, во дворце привидения водятся. Правда…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?