Текст книги "Блокада. Книга 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/blokada-kniga-1-43270.jpg)
Автор книги: Александр Чаковский
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Словом, разговора у них не получилось, и я предложила Толе пойти в кино.
Когда я вернулась, отец не спал и спросил:
– Это что же, ухажер твой, что ли?
Я смутилась и ответила, что, во-первых, терпеть не могу этого мещанского слова, а во-вторых, не понимаю, чем Толя ему не понравился.
– А кто тебе сказал, что не понравился? – ответил отец, пожал плечами и добавил: – Говорит только много. Лет-то ему сколько?
– Двадцать три.
– Что ж, может, и обойдется, когда обкатку пройдет, – с усмешкой сказал отец.
Я обиделась, сказала, что Толя не болтун, не маменькин сынок, а студент, будущий архитектор, член комитета комсомола в институте, и если уж на то пошло, то затеял он весь разговор просто из вежливости.
– А-а, это он мне, значит, уважение хотел сделать… А я, дурак, и не понял, – снова сощурясь, сказал отец.
– Ты, видно, многого не понимаешь, – сказала я в сердцах и отвернулась.
Я была уверена, что отец сейчас сердито оборвет меня, потому что не терпел, если я говорила с ним или с матерью без должного почтения, но вместо этого он неожиданно положил руки мне на плечи, повернул к себе, пристально посмотрел в глаза и ушел в свою комнату.
И тогда я поняла. Все поняла. Он просто боялся потерять меня. Боялся, что настанет день и я уйду с Анатолием… Если бы он знал!.. Ведь я никогда не признаюсь ему, что люблю Анатолия, люблю и… боюсь его потерять! Мне даже самой себе страшно признаться в этом.
…Вдруг точно что-то толкнуло меня, и я с испугом взглянула на часы. Половина седьмого. Он обещал прийти в семь. Еще полчаса!..
Что ж я мудрю, зачем задаю себе все эти смешные риторические вопросы: «Люблю – не люблю?» Разве я не понимаю, что когда сержусь на Анатолия, даже делаю вид, что без него мне будет лучше, то все это в целях самозащиты, чтобы обмануть его, не дать ему до конца понять, что я тряпка безвольная, готовая ради него на все.
Когда я сердилась на него там, на перроне, когда убеждала себя в том, что устала от него, – все это неправда, я обманывала и себя и его.
А правда в том, что я боюсь потерять Толю. И знаю, что потеряю, потому что его увлечение мною ненадолго. Он никогда не захочет связать свою жизнь с моей и будет прав. Он красивый, умный, сын известного ленинградского архитектора, любой девушке будет лестно внимание такого парня. А кто я? Как говорится, ничего особенного, талантов никаких. И, как часто напоминает отец, «если бы не советская власть», то и в институт бы не попала, осталась бы швеей или прислугой на всю жизнь.
И если бы Анатолий ушел от меня, перестал бы встречаться со мной, наверное, мне было бы легче. Я уговорила бы себя, убедила бы, что так и должно быть.
Нет, наверное, не убедила бы… Я ведь пробовала. Представляла себе, что Анатолия нет, совсем нет, и старалась уговорить себя, что без него мне легче и лучше.
Но не могла уговорить. Не могла ни когда была одна, ни тогда, когда рядом был Алеша Звягинцев.
Впрочем, с Алексеем мы редко встречались. Я не хотела этого. Часто не подходила к телефону, когда он звонил. Правда, он два или три раза бывал у нас дома, случалось, ходила с ним в театр. Только очень редко. А он звонил и звонил… Иногда мне хотелось ему сказать: «Не надо, Алеша, не надо!..»
Ну конечно, я сама виновата. Вначале мне было интересно с ним. Мы познакомились вскоре после окончания войны с белофиннами. Мне хотелось узнать как можно больше об этой войне. Хотелось представить, смогла бы я выдержать, если бы пришлось в ней участвовать. Я слушала его рассказы и пыталась вообразить, увидеть все это как бы наяву. И думала: нет, мне этого никогда бы не выдержать – холода, ветры, смерть, поджидающая тебя за каждым сугробом…
А он, Алеша, воспринял все это совсем иначе. Ему показалось, что мое отношение к нему совсем иное. Сперва мне это даже в голову не пришло. Я поняла это только там, в парке, на скамье, когда он попытался обнять меня…
Да, конечно, я сама во всем виновата. Мне надо было сразу сказать ему, что это совсем другое, что наши отношения должны быть только дружескими, иных между нами не может быть…
Но… как-то язык не поворачивался, боялась обидеть. А вот матери моей он нравится. Однажды, когда я в очередной раз попросила ее подойти к телефону и, если звонит Алеша, ответить, что меня нет дома, она рассердилась. Сказала: «Вот сейчас возьму и все расскажу! Врет, мол, она! И бросьте вы ей звонить! Такой человек, майор, самостоятельный, не женатый! Да любая девка…»
А я только рассмеялась в ответ. Я знала – он хороший человек, Алеша. Как он расстроился, когда я сказала ему, что уезжаю на все лето!.. Но Анатолий заслонил для меня всех. Я люблю его и всегда боюсь, что вижу его в последний раз. Боюсь, что он уйдет и уже не вернется…
…Но он не уходит. Вот и сюда, в Белокаменск, приехал.
Я снова посмотрела на часы, сорвалась с места и стала торопливо одеваться, – он должен был прийти через десять минут…
Они сидели в кино, в маленьком, летнего типа зале, и смотрели картину, которую и он, и она видели уже по нескольку раз.
Фильм назывался «Петер». Забавная история девушки, современной наивной Золушки, которая волею обстоятельств и собственного очарования пробивается к благополучию и соединяет свою судьбу с красивым, немного легкомысленным молодым доктором.
Все было так, как и должно быть в маленьком провинциальном кино. Занявшие первые ряды мальчишки звонко чмокали губами, когда герои – он и она – целовались, все – и мальчишки и взрослые – дружно топали ногами, когда рвалась лента.
И все неотрывно следили за событиями на экране, где развертывалась чужая, занятная жизнь, отраженная в зеркальных витринах магазинов, в стеклах элегантных автомашин, в до блеска начищенных ботинках прохожих.
Когда раздались звуки знаменитого танго, которое комично танцует героиня, переодетая в мужской костюм, танго, уже давно ставшего непременным «боевиком» на всех советских танцплощадках и в ресторанах, Анатолий положил свою широкую ладонь на Верино колено.
Она вздрогнула, но не отодвинулась, не стала убирать его руку, даже не прошептала обычное «не надо». Она просто не смогла этого сделать, у нее не было для этого сил. Ей было и приятно, и тревожно, гораздо более тревожно, чем там, в Ленинграде, потому что здесь, в этом городке, они были по-настоящему вдвоем и как бы отгорожены от всего света.
Вера нерешительно положила свою ладонь сверху на кисть его руки, еще не зная, для того ли, чтобы отодвинуть ее, или, наоборот, как-то ответить на прикосновение. Но, уже почувствовав тепло его руки, поняла, что не сделает ничего для того, чтобы перестать ощущать это тепло. Так бывало и раньше. Он обнимал ее в темноте кинозалов, целовал, когда прощались, но тогда чувство безопасности не покидало ее.
А теперь все ощущалось иначе…
Наконец фильм кончился, в зале зажгли свет. Они вышли на улицу. Около кинотеатра толпились люди, ожидая начала следующего сеанса.
– В третий раз смотрю эту чепуху, – сказал Анатолий, – и в третий раз с удовольствием. Даже зло берет. А ты какой раз смотришь?
– Тоже третий, – ответила Вера. – Очень хорошая актриса Франческа Гааль. Только трудно себе представить, что это происходит в Германии.
– Что именно?
– Ну вот вся эта жизнь… И люди такие мирные, остроумные, доброжелательные…
– По-моему, фильм снимался не в Германии, а в Австрии.
– Ну, в Австрии, в газетах пишут, тоже не сладко. Впрочем… Знаешь, о чем я сейчас подумала? А что, если мы что-то преувеличиваем?
– В каком смысле?
– Может быть, все, что там происходит, не затрагивает… ну как бы это выразить, весь народ? Где-то что-то громят, кого-то бьют, истязают, а народ этого и не слышит и продолжает жить своей жизнью. Ну вот той самой, которую мы сейчас видели. Неужели так может быть?
– Во-первых, то, что мы сейчас видели, не народная жизнь, – назидательно сказал Анатолий. – Если говорить всерьез, то этот самый «Петер» не что иное, как типичный мелкобуржуазный фильм. Хотят посеять иллюзию, что счастье доступно каждому…
– Ты не ответил на мой вопрос.
– А на твой вопрос ответить очень легко. Преуменьшать опасность и массовость фашизма – значит впадать в серьезную ошибку.
– Я не впадаю в «серьезную ошибку», – с добродушной иронией сказала Вера, – просто мне интересно, может ли так быть. Совершается что-то страшное, необычное, а рядом течет спокойная жизнь. И между тем и этим – как бы стена.
– Разумеется, для обывателей жизнь всегда…
– Очевидно, ты прав, – сказала, прерывая его, Вера.
На главной улице шло гулянье. Люди медленно двигались по тротуару, толпились возле сатуратора с газированной водой, у бочки с квасом, встречали знакомых и останавливались с ними посреди тротуара, заставляя других гуляющих идти в обход; шныряли мальчишки, засунув в рот леденцы-петушки так, что снаружи торчала лишь одна палочка; невидимый репродуктор обрушивал на город потоки музыки – попурри из песен Дунаевского…
Теперь они проходили мимо тира. Он располагался чуть поодаль от тротуара, на пустыре, похожий на кукольный театр из-за своих ярко освещенных, раскрашенных мишеней.
У барьера толпились ребята.
– Давай постреляем? – неожиданно предложил Анатолий.
«Что за ребячество!» – подумала Вера, но Анатолий уже тащил ее к барьеру, который при ближайшем рассмотрении оказался широким прилавком, как в магазине, и приговаривал:
– Ты никогда не видела, как я стреляю, нет? Никогда? Сейчас посмотришь!..
Анатолий протянул рублевую бумажку сидящему на табурете по ту сторону прилавка человеку и сказал:
– На все. Кутить так кутить.
Человек поднялся – Вера заметила, что одна его нога была деревянная, – покопался в большой картонной коробке, стоявшей возле, на полу, и высыпал в подставленную Анатолием ладонь пригоршню маленьких темно-серых пулек. Затем он подал ему винтовку.
– Ну, кого для тебя убить? – спросил Анатолий, резким движением ломая винтовку надвое и загоняя патрон в ствол. – Зайца?
Вера посмотрела на мишень. Казалось, что там, метрах в десяти от них, жил своей собственной жизнью какой-то странный, диковинный мир. Скалил зубы фашист с черной, паукообразной свастикой вместо сердца. Задрав хвост, куда-то со всех ног удирал заяц. Стоял на задних лапах бурый медведь. Распластав крылья, парил в голубом небе орел. Над неестественно зелеными зарослями летели утки. В стороне отплясывал гопак батька Махно.
– Не надо зайца, давай лучше фашиста, – сказала Вера.
– Смерть фашизму! – весело откликнулся Анатолий и вскинул винтовку.
Затихшие ребята настороженно глядели на него. Щелкнул выстрел. Фашистская свастика – сердце – повернулась и упала, переместившись теперь на живот фигурки в зелено-сером мундире.
Анатолий опустил винтовку и, улыбаясь, повернулся к Вере.
– Ну, а теперь кого? Впрочем, знаю, – он рассмеялся, – ты предпочитаешь классовых врагов.
Он перезарядил винтовку, поднял ее и выстрелил почти не целясь. Папаха на голове волосатого Махно откинулась в сторону.
– Вот это да! – восхищенно проговорил один из толпившихся у барьера мальчишек. Они поплотнее окружили Анатолия.
– Ну, а теперь кого? Всех подряд?.. – спросил он. – У меня еще целых восемь патронов осталось.
– Знаешь что, пойдем лучше гулять. В голове шум от этих выстрелов, – сказала Вера, боясь признаться, что ей стало совсем по-детски жалко этих аляповатых мишек, зайцев и птиц, которым теперь предстояло стать мишенями для Анатолия.
– А патроны? – в замешательстве спросил он.
– А патроны отдай ребятам. Они тоже хотят пострелять. А денег нету. Верно, ребята?
– Идея! – воскликнул Анатолий и ткнул пальцем в кучку пулек, лежащих на прилавке. – Налетайте!
Несколько пар ребячьих рук быстрее молнии метнулись к прилавку…
– Ну как, – с улыбкой спросил Анатолий, когда они вышли из тира, – талант?
– Дай бог, чтобы этот талант никогда тебе не пригодился, – тихо и как-то по-старушечьи горестно сказала Вера.
– Ты что имеешь в виду? – сразу посерьезнел Анатолий. – «Если завтра война»? К сожалению, война неизбежна. Это тебе даже твой майор может подтвердить. – Последнюю фразу он произнес не без иронии.
Но Вера не обратила на нее внимания. Она вдруг подумала о том, что все последние годы слово «война» всегда произносилось рядом со словом «неизбежна».
Два точно приросшие друг к другу слова: «война неизбежна»… Это уже как-то само собой разумелось. Она не помнила ни одной речи, ни одной посвященной международному положению газетной статьи, в которой не говорилось бы об опасности войны. Эта мысль пронизывала многие современные романы, кинокартины, наиболее популярные песни. К ней уже все привыкли. И казалось, если завтра вдруг объявят, что война началась, это уже не будет ни для кого неожиданностью.
– Чего ты замолчала? – спросил Анатолий.
– Не знаю, – ответила Вера. – Наверное, потому, что думала о войне. Ужасно, если она все-таки начнется. Мне кажется, что только теперь мы начинаем жить по-настоящему. И отец всегда так говорит. И мама. То разруха, то голод, то карточки… Того нет, этого не достать… А теперь все иначе.
– Ну, в тех витринах ширпотреба побольше, – сказал Анатолий.
– Ты про кино? Наверное. Только я себе не представляю, смогла ли бы жить так, как они. А ты?
– Я ее презираю, такую жизнь, – убежденно ответил Анатолий, – тупые мещане. Вчерашний день похож на сегодняшний. И завтрашний будет таким же. Все течет медленно, точно вода в узкой, мутной речушке… А знаешь, – сказал он, понижая голос, – мне иногда хочется, чтобы скорее была война.
– Ты что, с ума сошел?
– Нет, нет, я все понимаю… Любая война – это бедствие… Но мне кажется, что я быстро нашел бы в ней свое место. А что? Стрелять умею…
– Перестань!
– Конечно, все это звучит несколько… глупо, – сказал Анатолий. – И все же мне… ну, как бы тебе это объяснить, хочется настоящей борьбы, опасностей, что ли… Я понимаю, это звучит по-мальчишески. Но я говорю искренне. Мне иногда кажется, что, когда я окончу институт, все уже будет позади. Все главное будет уже построено, основные дела сделаны… Ты подумай только, сколько мы уже пропустили: Комсомольск – без нас, Кузнецк и Магнитка – без нас, Днепрострой – без нас. Все главное – без нас. Но уж война без нас не обойдется!
– Перестань, – снова сказала Вера.
Он умолк.
Вера тоже молчала. Но последние слова Анатолия дали толчок ее мыслям. Она подумала: «А что будет, если война?..» Раньше она никогда не размышляла об этом с такой тревогой. И если бы не недавние события, то, пожалуй, так и не смогла бы себе представить, что значит «война». В книгах, которые Вера читала, в кинокартинах, которые видела, нередко изображались войны – мировая и гражданская. Но та, первая, была далекой и какой-то нереальной. Казалось, что в ней участвовали совсем другие люди, не похожие на тех, среди которых жила Вера. Они были знакомы ей лишь по старым, альбомным фотографиям, усатые, бородатые, одетые так, как никто уже не одевается сегодня… Города и села, где жили эти люди, дома с длинными широкими вывесками частных владельцев, улицы с комичными, точно надутыми воздухом неуклюжими фигурами городовых, нечесаные, обутые в лапти крестьяне – все это казалось Вере чем-то театральным, столь же далеким от нее, как и все то, о чем она читала в учебниках истории.
Гражданская война была ей ближе: в ней участвовал отец, о ней нередко вспоминали дома. Однако и эта война представлялась Вере далекой, канувшей в вечность, как и весь тот, опять-таки известный ей только по книгам и кинофильмам, мир с беспризорниками, ночующими в котлах для варки асфальта, вокзалами, переполненными мешочниками, товарными поездами с едущими на крышах вагонов людьми, лихо мчащимися на конях буденновцами и с белогвардейскими офицерами, любезно щелкающими портсигарами, предлагая папиросы захваченным в плен красноармейцам перед тем, как начать их пытать…
Недавние события на Карельском перешейке придали в сознании Веры слову «война» конкретную осязаемость, потому что теперь уже не какой-то, едва знакомый ей город, а ее родной, сегодняшний Ленинград еженощно погружался во тьму и лишь вчера окружавшие ее люди уходили на фронт…
Любое несчастье воспринимается человеком тем сильнее, чем больше он может потерять. Сейчас Вера переживала свою первую настоящую любовь. И мысль о том, что немедленным следствием новой войны будет то, что она потеряет Анатолия, казалась ей страшной и нестерпимой.
Может быть, она так настойчиво, так подробно расспрашивала несколько месяцев назад Алексея Звягинцева о недавней войне потому, что подсознательно хотела понять, сможет ли она и во время войны не расставаться с Анатолием, быть там, где придется быть ему.
А в том, что он, Анатолий, в первый же день войны окажется на фронте, Вера не сомневалась.
…В эту минуту Анатолий, то ли интуитивно почувствовав тревогу, охватившую Веру, то ли продолжая свои мысли, убежденно сказал:
– В общем-то, в ближайшее время никакой войны не будет.
– Почему ты так уверен? – поспешно спросила Вера, которой в этот момент больше всего на свете хотелось услышать такие слова, которые погасили бы внезапно охватившую ее тревогу.
– Да потому, что Гитлер побоится сейчас полезть к нам, – убежденно ответил Анатолий.
– Отец недавно был на совещании в горкоме, – понизив голос, сказала Вера, – там говорили, что все может случиться.
– Ну, это в порядке бдительности! У нас тоже недавно было комсомольское собрание, выступал полковой комиссар… Но для каждого, кто разбирается в политике, ясно, что пока что войны не будет. Ты сообщение ТАСС-то читала?
– Да. Я читала, – тихо сказала Вера.
– Ну так вот! Такие вещи зря не публикуют, – уверенно сказал Анатолий.
Он взял Веру под руку. Его твердо произнесенные слова, его прикосновение успокоили Веру. В самом деле, чего она вдруг всполошилась? И почему зашел разговор о войне? При чем тут война? Все тихо и мирно. Анатолий рядом. Впереди много хороших, радостных дней…
– Куда мы идем? – спросила Вера, когда они свернули с главной улицы и пошли по плохо освещенному, уходящему вниз переулку.
– К реке, – как-то слишком уж беспечно ответил Анатолий, – тут есть чудесная речка. Я уже днем успел искупаться. Знаменка. Знаешь?
Еще бы ей не знать! Тихая, ласковая речка. Сейчас метров сто вниз, потом направо и еще раз направо. Только берег там довольно высокий, обрывистый. А если пройти подальше, то станет пологим, песчаным.
Вера украдкой взглянула на часы. Половина одиннадцатого.
– Послушай, Толя, уже поздно, – сказала Вера, и голос ее неожиданно прозвучал просительно, даже жалобно.
– Ну и что же? – весело откликнулся Анатолий. – Папы, мамы дома нет, некого бояться…
Он шел чуть впереди Веры, ведя ее за руку.
Асфальт кончился, и сейчас они шли в полутьме, преодолевая неровности берега…
Они шли в темноту, к обрывистому берегу реки. Вера знала этот путь, в прошлые годы не раз ходила здесь одна. Но то было днем, а сейчас надвигалась ночь, и небо было беззвездным, все сильнее дул ветер, и как-то внезапно похолодало.
– Куда мы идем? – снова спросила Вера.
– К реке… посидеть, – ответил Анатолий, и голос его прозвучал неожиданно глухо, с затаенным волнением.
Внезапно он остановился и сказал:
– Здесь!
Он с размаху опустился на землю, потянув за руку Веру; она тоже села, до боли оцарапав себе колено о какую-то колючую ветку, и в то же мгновение он обнял ее и крепко прижал к себе.
– Не надо… Толя! – прошептала Вера, слегка отталкивая его от себя.
– Нет, надо, надо! – услышала она его хриплый голос. – Я устал от всего этого, пойми, устал. Ты или не любишь меня, или не веришь…
– Нет, нет, я люблю, я верю, – беззвучно говорила Вера.
Но он не слышал ее, да и она сама не слышала себя, ее сердце билось так, что заглушало все, все на свете; она ничего не видела перед собой и ничего не ощущала, ничего, кроме его рук, кроме его ладоней, кроме пальцев, которые, казалось, прикрывали теперь ее всю, каждый кусочек ее тела.
Ей стало страшно. Но это был новый, доселе еще незнакомый страх, безотчетный, смешанный с приближением чего-то неотвратимого.
– Толя, Толенька, подожди, подожди! – воскликнула она.
И вдруг она почувствовала, что свободна. Еще мгновение назад ей казалось, что заключена в клетку, зажата в невидимых жарких стенах. А теперь стены точно упали, порыв холодного ветра обдал ее всю, с головы до ног…
– Ну хорошо, – услышала она отчужденный голос Анатолия. – Хорошо. Пусть так. Отсюда и досюда. Все точно. Все размеренно. Это и называется любовью…
Он был по-прежнему здесь, рядом, но произносимые им слова, казалось, звучали откуда-то издалека.
– Нет, Толя, нет, – с отчаянием сказала Вера, – ты неправ. Я люблю тебя, у меня нет никого ближе тебя, я просто боюсь, что ты уйдешь…
– Уйду? – с недоумением переспросил Анатолий, и Вера почувствовала, как раздраженно передернулись его плечи. – А… ты вот о чем…
– Нет, нет! – Она схватила его за плечи, точно желая удержать. – Ты не понимаешь меня. Просто я боюсь этого, боюсь, можешь ты меня наконец понять!..
Неожиданно Вера почувствовала, как что-то сжало ей горло, она разрыдалась.
– Вера, Верочка, что с тобой, что с тобой? – повторял Анатолий не то испуганно, не то сочувственно. – Ну хорошо, прости меня, не будем торопить время…
– Нет, нет, – прервала его Вера, – пусть все будет, пусть, я не хочу, чтобы ты думал, что я боюсь тебя, что я на что-то рассчитываю, пусть все будет, пусть!..
Она обвила руками его шею и судорожно притянула к себе. И снова почувствовала, как его опять ставшие такими большими ладони прикрывают ее тело…
Яркий свет внезапно ослепил Веру. Двое парней стояли совсем рядом. Один из них держал в руках карманный фонарик.
От неожиданности Вера резко оттолкнула Анатолия, все еще не видя ничего, кроме бьющего в глаза яркого, резкого луча света. Раздался громкий, преувеличенно громкий, наглый смех.
Но в следующую минуту он неожиданно оборвался, потому что Анатолий бросился на парня, стоявшего ближе к нему. Фонарик упал и теперь лежал на земле, как огромный светляк. В стелющемся по земле луче стебли травы казались неестественно большими и толстыми. Они дрались молча, остервенело, но недолго. Потом Вера услышала шум падения, всплеск воды и снова смех, на этот раз короткий и прерывистый.
– Толя, Толя! – закричала Вера.
Луч фонарика снова взметнулся вверх, потом переместился в сторону, вниз, и Вера увидела, что Анатолий стоит по колено в воде.
– Толя, Толя! – в отчаянии звала его Вера, только сейчас обнаружив, что в двух шагах от нее обрыв, вскочила на ноги, сделала движение вперед, к обрыву…
Один из парней грубо схватил ее за плечо и сказал со смехом:
– Могу заменить, девушка! Зачем он вам нужен такой… мокрый…
– Я тебе сейчас покажу, сволочь! – раздался снизу голос Анатолия.
Потом снова послышался звук падения. Видимо, Анатолий пытался вскарабкаться вверх по обрыву, но поскользнулся и снова упал.
Те двое засмеялись.
Вера не видела их лиц, слышала только их голоса, их наглый смех. Сама не сознавая, что делает, она резко повернулась и с размаху попыталась ударить парня по лицу. Но не попала, – парень легко увернулся, снова скользнул лучом фонарика по Анатолию – тот теперь растерянно стоял на узкой кромке берега, и потоки воды стекали с него, – потом снова перевел луч на Веру.
– Брось ты ее, Кильтя, – лениво сказал второй парень, – я думал, и вправду классный товар. А она так… чижик.
Свет фонаря погас, и Вера услышала, как хрустят ветки под удаляющимися шагами.
– Развесь своего хахаля на вешалке, пусть сохнет! – раздался уже издали голос. И снова смех. Потом все смолкло.
– Толя, милый, как ты? – крикнула Вера.
Она услышала его медленные, чавкающие шаги по отмели.
– Толя, подожди, я сейчас спущусь к тебе! – уже едва не плача, произнесла Вера, безрезультатно пытаясь отыскать в темноте пологий спуск.
Молчание. Никакого ответа. Только удаляющиеся чавкающие шаги там, внизу.
– Толя, Толя! – с отчаянием крикнула она еще раз.
Анатолий не отвечал. Злясь от стыда и унижения, он молча и быстро шел по берегу.
Начался дождь. Все сильнее дул холодный ветер. Но Анатолий шел и шел по берегу, не разбирая дороги, стараясь как можно скорее уйти от этого места…
Она была уверена, что утром он непременно придет. Но он не приходил. Вера знала, где живет Анатолий, но заставить себя пойти к нему не могла.
Ночь она провела без сна. Ей казалось, что она все еще стоит под безжалостным лучом фонаря, беззащитная, видная всем и отовсюду.
Об Анатолии она думала со смешанным чувством жалости и обиды. Понимала, что́ должен был переживать он, стоя по колено в воде, весь облепленный тиной, под градом насмешек тех хулиганов.
И все это ему пришлось пережить из-за нее.
Да-да, она понимает: раздражение, мужское самолюбие, чувство беспомощности, комичная пошлость всей ситуации. И все же как он мог уйти, оставить ее одну на берегу, ночью!.. А если бы те парни вернулись?..
Да, ей было жалко его, жалко себя. Лицо Веры охватывал жар стыда, как только она вспоминала о том, что произошло. Но заставить себя пойти к Анатолию не могла.
«Он придет, – говорила себе Вера, – не может не прийти. Не может не понимать, как я сейчас себя чувствую. Он придет!»
Но Анатолий не приходил.
…Вера прождала его все утро, потом не выдержала, сказала себе, что пойдет на реку, надела купальник под платье, сложила вещи в сумку – халат, резиновую шапочку, полотенце, вышла из дому, но к реке не пошла. Сама того не сознавая, она направилась к той улице, где жил Анатолий, в надежде встретить его случайно.
Нет, не встретила. Она издали посмотрела на дом, где поселился Анатолий; он показал ей его еще вчера, когда они шли по городу после кино, – маленький, одноэтажный, деревянный домик, легко отличимый по водопроводной колонке, черневшей рядом…
Она постояла минут двадцать, наблюдая за домом, но никто не показывался на двухступенчатом резном крыльце, никто не входил в этот домик, никто не выходил из него.
До ушей Веры донесся далекий стук, точно удары дятла, и прошло несколько мгновений, пока она сообразила, что это один из уличных репродукторов передает сигналы точного времени.
Она машинально посмотрела на свои часы. Без минуты одиннадцать!.. Только одиннадцать!.. Это ее немного успокоило. Еще рано. Незачем так волноваться. Может быть, он только что встал или даже еще спит. А может быть, недавно вышел из дому, и они разминулись.
Вера повернулась и пошла обратно. Но не к реке, а домой. Она подумала, что Анатолий может прийти как раз в тот момент, когда ее не будет дома, и заторопилась.
Теперь в невидимых репродукторах звучала песня. Мужской голос старательно выводил: «Любимый го-ород может спа-ать спокойно…»
«Как это глупо, что радио гремит здесь с утра до вечера», – раздраженно подумала Вера. Эта мысль пришла ей в голову только сейчас. Вчера она просто не прислушивалась к звукам, доносившимся из репродукторов. А теперь вспомнила, что и в прошлые годы радио звучало здесь весь день, с утра и до полуночи. Так, видимо, было заведено. Песни, лекции, пьесы – все подряд…
Через десять минут она была снова в своей комнате. Нет, никто не приходил, никто ее не спрашивал.
Неожиданно Веру осенила горькая догадка: «Он уехал!» Еще сегодня утром уехал в Ленинград. То, чего она боялась все эти месяцы, наконец случилось. Ему все надоело. Он уехал. Он решил уехать еще вчера, там, на берегу. Вера посмотрела на часы. Без четверти двенадцать. Его нет. В тоске она легла на кровать, зарыла лицо в подушку, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать. Но яркий, острый, как кинжал, луч фонарика, казалось, пробивался сквозь подушку и слепил ей глаза.
Все страдания, которые по разным поводам приходится переносить человеку в течение всей его жизни, относительны, и подлинную их глубину можно понять лишь в сравнении.
И если бы Вера могла бы хоть отдаленно представить себе то, что ей предстоит пережить в самом ближайшем будущем, то все, что она ощущала сейчас, показалось бы ей не горем, а даже радостью.
Да, она воспринимала бы как счастье и это впервые обрушившееся на нее любовное потрясение, потому что оно случилось еще тогда, «в те дни», когда небо казалось ей безоблачным, порядок жизни разумным и неизменным, когда о больших, общенародных горестях и лишениях вспоминали лишь в прошлом времени, связывая их с далекими уже Гражданской войной, интервенцией, разрухой.
И хотя жизнь страны, в которую вплеталась, как одна миллионная, и жизнь Веры, была далеко не безоблачной – ее сложности и противоречия будут много лет спустя пытаться осознать и объяснить люди, – для Веры и для миллионов ее современников эта жизнь представлялась окрашенной в светлые тона созидания.
В глазах людей отражались отблески огней первых пятилеток. Социальная гордость, готовность жертвовать собой во имя общего дела, сознание, что они стоят в первых рядах борцов за переустройство мира на новых, справедливых началах, определяли их поступки…
Жить стало лучше и веселее, с этим были согласны и старые и молодые.
Нет, это не были годы изобилия, людям еще очень многого не хватало. Но пожилые могли сравнивать. На их глазах ушла в прошлое карточная система, а с нею и пустые, украшенные лишь банками желудевого кофе и муляжами ветчинных окороков витрины, бесконечные очереди за хлебом и картошкой, в которые надо было становиться с раннего утра… Жить стало лучше.
Жить стало веселее, и это первой почувствовала молодежь, заполняющая бесчисленные танцплощадки, там и сям открывающиеся кафе. Летом по вечерам из окон домов неслись звуки патефонов, на эстрадах гремели джаз-оркестры… И казалось, что так будет всегда, что с каждым годом жить будет лучше и веселее.
И хотя в последнее время к этому ощущению все чаще и чаще примешивалось чувство тревоги, связанное с угрозой войны, оно не заглушало, не могло заглушить в людях уверенность, что завтрашний день будет лучше, светлее, богаче, чем сегодняшний.
Так думала, в это верила и Вера.
Ей еще не с чем было сравнивать свое сегодняшнее маленькое горе, и поэтому оно казалось ей огромным и непоправимым.
«Я тоже поеду, – сказала себе Вера. – Я тоже вернусь в Ленинград. Мне нечего делать в этом скучном, пошлом, жестоком городишке».
«Ну, если он все же не уехал? – подумала она с надеждой. – Нет, все равно. Тогда уеду я».
Она вскочила и стала торопливо снимать с плечиков свои платья. Потом вытащила из-под кровати пустой чемодан, раскрыла его…
Снизу послышался звук открываемой двери. Это, наверное, тетя Маша вернулась с рынка. Только бы она не поднялась наверх, не увидела бы Верины сборы…
Вера застыла недвижимо. Пусть тетя Маша подумает, что ее нет дома. Пусть займется хозяйством, затопит плиту, начнет звенеть кастрюлями, посудой. Тогда под шумок можно будет уложиться.
Но пока внизу было тихо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?