Читать книгу "[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3"

Глава 3

Мёртвый капитан смотрел в потолок, и в его остекленевших глазах отражалась мигающая лампа, как маленький холодный маяк, посылающий сигнал тому, кто уже не ответит.

Я наклонился к его телу.

Сервоприводы в пояснице скрипнули, и правое колено прострелило болью, напоминая о себе с настойчивостью кредитора, которому давно задолжали. Пальцы левой руки нашли тактический карабин на поясе мертвеца, дёрнули, и металлическое кольцо с ключами оторвалось от крепления вместе с куском подкладки.

Связка звякнула в ладони, тяжёлая, увесистая, ключей восемь, каждый промаркирован номером камеры. Рядом с карабином, в нагрудном кармашке экзоскелета, нашлась магнитная ключ-карта, заляпанная кровью, которая ещё не успела подсохнуть.

Я выпрямился и подошёл к решётке камеры, за которой стоял Васька Кот.

Тощий аватар вжимался в прутья с той отчаянной силой, с которой вжимаются в стену за секунду до расстрела. Мелкий, жилистый, с острыми скулами и глазами, в которых ужас медленно отступал, уступая место чему-то похожему на надежду. Или на её судорогу перед смертью. Серая роба заключённого висела на нём, как мешок на вешалке, и было видно, что его не кормили нормально уже давно.

Я приложил карту к считывателю. Писк. Индикатор моргнул зелёным. Решётка дрогнула и поехала в сторону с тяжёлым лязгом, от которого Кот вздрогнул всем телом, хотя этот лязг означал свободу, а не пулю.

Васька вывалился в коридор и упёрся руками в колени, дыша так, будто пробежал марафон. Из камеры за его спиной, из полутьмы, где горела единственная лампа на четверть мощности, выступили ещё двое.

Я узнал их. Транзитники из первой казармы, те, что попались мне на глаза в первый день на «Четвёрке».

Американец, здоровенный бугай в тяжёлом штурмовом аватаре, который тогда выглядел как шкаф с ногами, а сейчас выглядел как шкаф, который уронили с пятого этажа. Помятый, с ссадиной на скуле и запёкшейся коркой крови в углу рта. Роба натянулась на его плечах до треска швов.

Рядом с ним, едва доставая ему до подмышки, стоял китаец. Юркий, подвижный, с синяком на пол-лица, который расплылся от скулы до брови фиолетово-жёлтым закатом. Глаза быстрые, настороженные, бегающие по коридору с той скоростью, с какой работает сканер на кассе самообслуживания.

Китаец выступил вперёд. Поклонился коротко, резко, с той машинальной вежливостью, которая у некоторых народов сидит в мышечной памяти глубже, чем инстинкт самосохранения.

– Капитана мэ-э мёртвый. Очень холосо! Мы си вами пойдём-а? Мы старэлять умеем! Старэлять, бегать, всё умеем! – заявил он.

Американец поправил робу на плечах, одёрнул рукава и посмотрел на меня сверху вниз, хотя «Трактор» был выше его на полголовы. Привычка. Люди с такими плечами привыкают смотреть сверху вниз даже на тех, кто их выше.

– Йес, мэн, – голос низкий, с тягучим южным акцентом, Техас или Оклахома. – Мы в долгу не останемся. Этот ублюдок хотел пустить нас в расход. Возьми нас, босс. Мы пригодимся.

Фид появился у меня за плечом. Я почувствовал его взгляд раньше, чем увидел, и этот взгляд говорил «нет» на языке, который не требовал перевода.

– Шеф, нахрена нам этот цирк? – вполголоса, сквозь зубы. – Бросаем их. Лишний балласт.

Логика Фида была прямой, как пуля. Тащить за собой троих зэков в робах посреди боевой тревоги было примерно так же разумно, как тащить за собой горящий факел по пороховому складу.

Но сапёрский расчёт работал иначе.

Мы убили старшего офицера СБ. Технически, он убился сам, поскользнувшись на крови, но кого это волнует? Мы взломали дверь гауптвахты во время боевой тревоги. Мы вытащили заключённых.

И слово четырёх наёмников против рапорта мёртвого особиста стоило примерно столько же, сколько обещания «РосКосмоНедра» на рекламных плакатах. То есть ничего.

А трое освобождённых зэков, которых капитан собирался пустить в расход по «протоколу номер семь», это три независимых свидетеля. Три голоса, которые подтвердят, что особист начал бойню первым. Что он стрелял связанных людей в камерах. Что «протокол» был не протоколом, а зачисткой концов. Не бог весть какой козырь, но в игре, где у тебя на руках одни шестёрки, даже семёрка может стать козырной.

Плюс лишние руки с оружием. Если удастся найти оружие.

– Берём всех, – сказал я. – За мной, след в след.

Фид промолчал. Стиснул челюсти, убрал возражения обратно за спокойные глаза и занял место замыкающего. Профессионал. Высказал мнение, получил приказ, выполнил. Без обид, без пассивной агрессии, без демонстративного несогласия. Армейская школа, которую не купишь за кредиты.

Семь человек и один динозавр вывалились из тюремного блока во внутренний двор «Востока-4», и двор встретил нас так, будто за те пятнадцать минут, что мы провели внутри, кто-то добавил огня.

Небо над базой полыхало. Прожектора резали дождевую морось косыми жёлтыми полосами, и в этих полосах мелькали трассеры, уходящие с южной стены в темноту джунглей длинными огненными пунктирами.

Крупнокалиберные пулемёты молотили, не переставая, и их тяжёлый стук вибрировал в грудной клетке «Трактора», как второе сердцебиение. Над стеной кружили два дрона с прожекторами, и их лучи скользили по кронам деревьев за периметром, выхватывая из мрака силуэты, при виде которых пулемёты начинали работать ещё злее.

Мы побежали.

Прижимаясь к бетонной стене ангара, где козырёк крыши давал хоть какую-то тень, семь фигур в разномастном обмундировании двигались быстрыми перебежками, от укрытия к укрытию.

Я впереди, ШАК за спиной, труба в правой руке, пистолет в левой.

Шнурок мчал у правой ноги, маленький и злой. Фид шёл замыкающим, автомат у бедра, голова крутится на триста шестьдесят.

Кира сканировала крыши через оптику, и ствол снайперки двигался плавно, как стрелка компаса, ищущая север.

Док бежал в центре, пригнувшись, рюкзак прижат к груди. Транзитники позади, босые, в робах, спотыкающиеся на мокром бетоне. Васька Кот последний, тощий как борзая, бежал бесшумно, инстинктивно выбирая сухие участки.

Тридцать метров мы прошли.

На тридцать первом бетон у моего виска взорвался.

Осколки хлестнули по визору, и правый глаз на секунду ослеп от мелкой крошки, впившейся в стекло. Ни единого звука выстрела. Вместо грохота, привычного «бам», от которого ухает в груди и закладывает уши, только сухой шелест.

Вжик. Вжик-вжик.

Три дырки в бетонной стене за моей спиной, одна выше другой, ступеньками, как метки на мишени.

Глушители.

Я рухнул на колено, утягивая за собой Ваську Кота, который стоял столбом, парализованный, с выражением человека, который только что вспомнил, что снаружи бывает ещё хуже, чем в камере. Моя левая рука вцепилась в ворот его робы и дёрнула вниз так, что он сложился пополам и ударился коленями о мокрый бетон.

– Снайперы! Глушители! Назад! – скомандовал я.

Фид метнулся к углу ближайшего склада, прижался плечом к ржавому ребру контейнера и вскинул автомат в направлении вспышек.

Палец нашёл спуск. Короткая очередь. Клик. Пусто. Затвор встал на задержку, и Фид уставился на оружие с тем выражением, с каким смотрят на друга, который подвёл в самый неподходящий момент.

Двенадцать патронов. Все двенадцать ушли одной очередью в темноту, потому что тело стреляло раньше, чем голова успела посчитать.

Кира лежала за бетонным бордюром, ствол снайперки на упоре, глаз у прицела. Один бронебойный. Один патрон в снайперской винтовке, цена которой равна годовому контракту. Стрелять им в темноту, наугад, по вспышкам, которые длились миллисекунды, было бы не тактическим решением, а истерикой. Кира не истерила. Кира ждала.

Новая серия ударила по бордюру перед ней, выбивая каменную крошку веером. Целенаправленно. Точно. Без лишних патронов. Так стреляют люди, которые знают, что делают, и которым платят за результат, а не за расход боеприпасов.

Это не охрана базы. Охрана палила трассерами с южной стены, орала по рациям и подсвечивала цели дронами. Охрана работала шумно, грязно, как работают испуганные люди с большими стволами.

Эти работали тихо. Глушители, быстрая смена позиций, синхронные сектора огня. Они брали нас в клещи, зажимая между стеной ангара и контейнерами, и каждая новая позиция перекрывала путь отступления на десять градусов точнее, чем предыдущая.

Профессионалы. Люди «Семьи» или ещё кого похуже.

– Уходим обратно в блок! В подвалы! – заорал я, и голос утонул в грохоте пулемётов на стене, но группа услышала, потому что когда командир орёт «назад», слышат даже глухие.

Мы вкатились в здание гауптвахты. Америкашка протиснулся последним, и пули высекли искры из дверного косяка в сантиметре от его бритого затылка. Он нырнул внутрь, рухнул на пол, перекатился и выматерился.

Дверь. Сломанная, перекошенная, с вырванными петлями. Не запирается. Через минуту, может быть через две, они будут здесь.

Я схватил свою трубу и вогнал её в петли, пропустив сквозь проушины на створке и на косяке. Металл заскрежетал, труба встала враспор, и дверь зафиксировалась.

Это их задержит. Минута, может, полторы, прежде чем они вышибут или подорвут.

Но это на полторы минуты больше, чем у нас было секунду назад. На Терра-Прайм и за это спасибо.

Я побежал по коридору мимо трупа капитана, и подошвы «Трактора» шлёпали по луже его крови, оставляя рифлёные отпечатки на полированном бетоне. План здания проступал в памяти, нечёткий, собранный из обрывков тактических схем, которые Ева подсовывала на периферию зрения. Тюремный блок, коридор камер, пост дежурного, лестница вниз, и там, на нижнем уровне…

– У особиста должна быть комната вещдоков. Быстро! – обозначил я.

Фид обогнал меня.

Длинные ноги «Спринта» работали как поршни, и он первым оказался у двери с табличкой «Хранилище конфиската», обшарпанной, с облупленной синей краской. Замок электронный.

Фид не стал искать ключ. Разбежался, вложил массу лёгкого аватара в удар, и ботинок врезался в створку рядом с замком. Металлическая дверь гулко отозвалась на такое издевательство, но даже не шелохнулась. Я уже подходил к двери с ключом-картой мёртвого капитана, бросил недоуменный взгляд на молодого бойца и спокойно провел картой. Диод тут же сменился на зелёный, замки щелкнули и дверь открылась.

Свет вспыхнул автоматически, яркий, люминесцентный, и я увидел то, от чего на секунду перехватило дыхание.

Металлические стеллажи. Четыре ряда, от пола до потолка, набитые конфискатом. Ящики с маркировкой. Оружие на вешалках. Подсумки, разгрузки, кобуры. И патроны. Цинки, коробки, блистеры, россыпью и в упаковках, промаркированные по калибрам, разложенные по полкам с аккуратностью библиотекаря, который любит свою работу.

Капитан-особист конфисковал чужой хабар не для того, чтобы сдать его в арсенал. Он конфисковал его для себя. Склад личных трофеев, маленькая сокровищница крысы в погонах, набитая тем, что прилипло к жирным пальцам за годы вымогательства на блокпосте.

– Фид! Пять-сорок пять, третья полка! – указал я.

Фид уже был там. Руки схватили ящик с патронами 5,45, сорвали крышку, и пальцы замелькали с бешеной скоростью, вгоняя латунные цилиндрики в пустые магазины.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Один магазин, второй, третий. Фид набивал их с той яростной, голодной торопливостью, с какой набивают рот едой после трёхдневного голодания.

Я взглянул на доктора. Тот смотрел на меня, держа в руках дробовик капитана с выражением лица, говорящим: «Добру пропадать не стоит».

Кира нашла свою коробку сама. Бронебойные, 12,7 миллиметра, в зелёной картонной упаковке с армейской маркировкой. Она вскрыла коробку ногтем, и на ладонь высыпались тяжёлые остроносые патроны, каждый длиной с указательный палец.

Кира брала их по одному и вставляла в обойму методично, с тем холодным удовлетворением, с каким садовник сажает семена, точно зная, что каждое из них прорастёт. Только прорастало здесь другое.

Я нашёл свои цинки на нижней полке. Патроны для ШАКа, 12,7 на 55, тяжёлые медные «сигары» в промасленной бумаге. Сорвал обёртку. Пальцы привычно нашли паз магазина, и патроны пошли один за другим, тяжёлые, скользкие, вкусно щёлкающие при каждой подаче.

Один. Два. Пять. Десять. Двадцать. Полный магазин. Загнал его в ШАК, передёрнул затвор, и лязг металла прозвучал в тесном помещении как аккорд, от которого внутри что-то встало на место.

ШАК снова в игре. И я вместе с ним.

На стойке у стены лежало конфискованное оружие мусорщиков и вольных старателей. Потёртое, побитое жизнью, но рабочее. Я схватил помповый дробовик, ободранный до голого металла, с треснувшим прикладом, перемотанным армейским скотчем, и кинул американцу.

Тот поймал на лету, передёрнул цевьё, проверяя механизм, и на его помятом лице расплылась улыбка, широкая, белозубая, совершенно неуместная в данных обстоятельствах.

Китайцу достался пистолет-пулемёт. Клон какой-то местной поделки, компактный, с укороченным стволом и складным прикладом. Китаец схватил его обеими руками, проверил затвор, магазин, предохранитель, и на его побитом лице проступил оскал, который на любом языке мира означал одно: теперь посмотрим.

Ваське Коту я протянул тяжёлый револьвер. Шестизарядный, с длинным стволом, из тех, что носят ковбои в старых фильмах и контрабандисты на новых планетах. Кот взял его двумя руками, и ствол заходил ходуном, потому что руки всё ещё тряслись.

– Стреляй только если кто-то подойдёт вплотную, – сказал я. – Сможешь?

Кот сглотнул. Кивнул. Руки уже тряслись чуть меньше. Или мне показалось.

Со стороны главного входа донёсся глухой взрыв. Стены дрогнули, с потолка посыпалась пыль, и я услышал, как моя труба, вогнанная в петли двери, со звоном вылетела из проушин вместе с кусками металла.

Дверь рухнула внутрь. За ней послышались шаги. Тяжёлые, синхронные, размеренные. Тактические ботинки по бетону. Чёткий ритм людей, которые не торопятся, потому что торопиться некуда.

– Наверх! В холл! – скомандовал я.

Мы поднялись по лестнице.

Холл тюремного блока встретил нас полумраком и гулким эхом далёкой сирены. Фид перевернул стол дежурного, обрушив кружки и бумаги на пол, и залёг за ним, выставив ствол автомата. Кира ушла вправо, за бетонную колонну, и ствол снайперки нырнул в щель между колонной и стеной.

Док, американец и китаец рассредоточились по периметру, заняв позиции за всем, что могло остановить пулю. Кот забился за опрокинутый шкаф для документов, и из-за шкафа торчал только ствол револьвера, дрожавший мелкой дрожью.

Я встал за центральной колонной, ШАК у плеча, ствол направлен на дверной проём, из которого поднимался дым от взрыва, медленный, серый, пахнущий пластитом и горелой изоляцией.

Шаги приближались. Синхронные. Механически точные.

Из дыма появились фигуры.

Пять силуэтов, один за другим, как вырезанные из одного трафарета. Одинаковые матовые серые экзоскелеты, обтекаемые, без углов, без выступающих элементов, без единого опознавательного знака.

Ни шевронов «РосКосмоНедра». Ни эмблем «Семьи». Ни номеров, ни нашивок, ни позывных.

Чистые, серые, безликие, как пять капель ртути, вылившихся из одной пробирки. Забрала опущены, и за тонированным стеклом не видно лиц. В руках штурмовые винтовки с коллиматорными прицелами, и лазерные целеуказатели горят красными точками, как глаза крыс в темноте.

Они двигались как единый организм. Пять тел, одно движение. Первый контролирует центр, второй и третий берут фланги, четвёртый и пятый прикрывают тыл и верх. Идеальный тактический веер, который я видел только на учениях спецподразделений, да и то не у всех.

Они использовали нападение на периметр как отвлекающий манёвр. Пока вся база палила по тварям на южной стене, эта пятёрка зашла с другой стороны. Тихо, точно, профессионально. Они знали, куда идут. Знали, кого ищут. Знали, что я здесь.

Красные точки лазеров поползли по моей броне, по груди, по плечу, по забралу. По столу где прятался Фид. По Кире за колонной. Пять точек на пяти телах. Пять пальцев на пяти спусковых крючках. Одна секунда до того, как холл тюремного блока превратится в мясорубку, из которой не выйдет никто.

Они не стреляли.

Старший группы сделал полшага вперёд. Остальные четверо замерли, как статуи. Он поднял левую руку, коротко, ладонью вниз, и красные точки на наших телах застыли, прекратив ползти.

Команда «стоп». Дисциплина, от которой мне стало холодно внутри «Трактора», потому что такая дисциплина стоит дорого, и люди, которые за неё платят, обычно могут позволить себе намного больше, чем пять серых костюмов.

– «Трактор», позывной Кучер, – голос из внешнего динамика шлема, искажённый, металлический, лишённый интонации, как будто говорила машина. – Мы не хотим тратить время. Отдай нам контейнер с Ядром Матки. Положи на пол и отойди. И вы все останетесь живы.

Они пришли за Ядром. Не за Гризли, не за информацией, не за мной. За маленьким красноватым артефактом в бронированном контейнере на моём бедре, который пульсировал слабой биосигнатурой и к которому тянулся Шнурок.

Откуда они знают? Гризли видел Ядро. И знал, что оно у меня. И прежде чем попасть в подвал к Грише, мог успеть передать информацию. Или её передал кто-то другой.

Неважно. Важно то, что пять стволов смотрели мне в лицо и предлагали обмен.

Я крепче сжал цевьё ШАКа.

Пальцы правой руки впились в насечку рукоятки, и починеный чип прострелил запястье короткой болью, которую я проглотил, как глотают горькую таблетку.

– Ты адресом ошибся, – сказал я. Голос ровный, спокойный, голос человека, которому нечего терять, потому что он уже всё потерял и теперь просто идёт до конца. – Я свой хабар не раздаю первому встречному в сером костюме. Пошли нахер с моей базы.

Из-за моей ноги раздалось шипение. Шнурок. Маленький троодон высунул голову из-за ботинка «Трактора», распушил перья на загривке и зашипел на серых с такой яростью, будто весил не пять килограммов, а все пятьсот.

Янтарные глаза горели, и в полумраке холла они казались двумя маленькими кострами, разожжёнными посреди мёрзлой пустыни.

Старший серых медленно поднял винтовку. Ствол пошёл вверх, и красная точка лазера переместилась с моей груди на лоб, остановившись точно между глаз. Четверо за его спиной подняли оружие синхронно, как механизмы одной машины. Пять стволов. Пять лазеров. Пять пальцев на пяти спусковых крючках.

И тогда на его плече зашипела рация.

Статика. Треск помех. Сигнал пробивался сквозь глушилки, рваный, дрожащий, как голос из-под воды, и динамик на плече серого захрипел, зашуршал и выплюнул звук в тишину холла.

Голос.

Молодой. Хриплый. Срывающийся:

– Папа! Папа, не дури! Отдай им Ядро!

Колени «Трактора» дрогнули. Гидравлика работала исправно, давление в норме, сервоприводы в штатном режиме. Но колени дрогнули, потому что дрогнул не аватар. Дрогнул тот, кто сидел внутри.

Я знал этот голос. Знал интонацию, лёгкую хрипотцу на согласных, манеру глотать окончания слов, привычку повторять «папа» дважды, когда волнуется. Знал, потому что слышал его двадцать лет.

Потому что этот голос говорил мне «доброе утро» из детской кроватки, и «пока, пап» на пороге школы, и «не звони больше» в последнем разговоре перед тем, как Сашка улетел на Терра-Прайм.

Сашка. Мой сын.

ШАК опустился. На миллиметр. Пальцы ослабли на цевье, и в груди, там, где у «Трактора» не было сердца, а у меня было, что-то сжалось с такой силой, что перехватило дыхание.

Голос из рации на плече человека в сером экзоскелете. Голос, который просил отдать самое ценное. Голос сына, которого я приехал спасать.

Который просил меня сдаться.

Глава 4

Голос висел в воздухе холла, как пуля, застрявшая в кевларе. Вошла, но не прошла. И от этого было больнее.

«Папа».

Красные точки лазеров по-прежнему лежали на моей груди, на плечах, на лбу, и пять стволов по-прежнему смотрели мне в лицо, но я их не видел.

Я видел кухню. Нашу кухню на Бирюлёвской, с жёлтыми шторами, которые Ленка повесила ещё до развода, с треснувшим кафелем над плитой и магнитиками на холодильнике, привезёнными из Турции, Египта и Анапы.

Сашка сидит за столом, ему десять, перед ним тарелка с борщом, и он ковыряет ложкой, потому что не любит свёклу, и говорит: «Пап, а правда, что ты умеешь обезвреживать бомбы?» И я отвечаю: «Правда». И он спрашивает: «А страшно?» И я вру: «Нет».

Полсекунды. Кухня погасла. Вернулся холл, дым, стволы, красные точки.

Я сделал шаг вперёд. Из-за колонны, на открытое пространство, туда, где лазеры скрестились на мне. ШАК в руках, ствол не опущен, но и не поднят. Между выстрелом и сдачей. Между отцом и солдатом.

– Дай рацию, – сказал я. Голос дрогнул. Впервые за трое суток на Терра-Прайм, впервые за тридцать лет службы, за Судан, Ливию, Сирию, за все минные поля и все похоронки, голос Романа Корсака дрогнул, и я ничего не мог с этим сделать, потому что голос дрожал не от страха. От другого. – Я должен убедиться.

Старший серых чуть повернул голову. Движение едва заметное, миллиметровое, но боец справа отреагировал мгновенно, качнув стволом на два градуса вправо. Безмолвный обмен через тактическую сеть шлемов. Решение принято.

Из рации на плече старшего снова зашипело, и сквозь помехи прорезался голос, молодой, напряжённый, с той нотой контролируемого отчаяния, которое бывает у людей, привыкших держать себя в руках, но стоящих на краю:

– Дайте мне поговорить с отцом. Переключи на внешний.

Старший медленно отстегнул рацию с плечевого крепления. Тяжёлая коробка тактической связи, армейского образца, матовая, с короткой антенной. Он сделал два шага вперёд, и каждый шаг отдавался гулким ударом в тишине холла. Потом нагнулся и пустил рацию по полу.

Она проскользила по кафелю с негромким шорохом и остановилась у моего правого ботинка, ткнувшись в рифлёную подошву «Трактора». Как записка, переданная через весь класс. Как граната с выдернутой чекой, положенная к ногам.

Я нагнулся.

Сервоприводы скрипнули. Левая рука подобрала рацию, и пальцы сомкнулись на корпусе, тёплом от чужого тела, с шершавой прорезиненной поверхностью, которая пахла оружейной смазкой и синтетическим потом.

Я отошёл за колонну. Не потому что хотел спрятаться от серых. Спрятаться от пяти стволов за бетонным столбом было бы примерно так же эффективно, как спрятаться от дождя под душем. Просто мне нужна была секунда. Одна секунда, в которой существовали только я и голос в рации.

Нажал тангенту. Пластик продавился под большим пальцем «Трактора» с тихим щелчком.

– Сашка?

Статика. Шорох помех, похожий на шум прибоя. Потом голос пробился, рваный, с провалами, но живой, господи, живой:

– Пап. Я здесь.

Два слова. Два коротких слова, и каждое из них весило больше, чем весь «Трактор» вместе с бронёй, оружием и грузом. Я прислонился затылком к бетону колонны.

Закрыл глаза. Открыл. Мигающие лампы на потолке расплылись, и я моргнул, потому что глаза «Трактора» не умели плакать, но тот, кто сидел внутри, помнил, как это делается.

– Докажи, – сказал я. Голос выровнялся. Привычка. Тридцать лет работы в местах, где эмоции убивают быстрее пуль, научили складывать их на полку и закрывать дверцу. Полка трещала, но держала. – Что ты разбил в гараже, когда тебе было двенадцать, пытаясь починить дедовский мотоблок?

Секунда статики. Длинная, тягучая, как жвачка, прилипшая к подошве. За этой секундой стоял либо мой сын, который помнил, либо чужой человек, который не мог знать.

– Не разбил, а просрал. Твой любимый торцевой ключ на семнадцать, – голос из динамика, с лёгкой хрипотцой на согласных, с привычкой глотать окончания. – Я уронил его в сливную яму, а тебе сказал, что украли пацаны.

Я прикрыл глаза. Выдохнул. Долго, медленно, через фильтры «Трактора», и выдох вышел хриплым, рваным, похожим на стон.

Мышцы лица расслабились, и вместе с ними расслабилось что-то внутри, какой-то узел, который был затянут с того момента, как Гриша сказал «все убиты, связи нет, приказано списать». Узел не развязался. Просто перестал резать.

Сашка. Живой. На «Востоке-5». За глушилками, за мутантами, за Пастырем. Но живой.

– Сашка… – голос мой был уже севший, тихий. Голос, которым говорят вещи, которые не предназначены для посторонних, но который слышали и Фид за столом, и Кира за колонной, и пять серых в экзоскелетах, и Шнурок у моей ноги. – Мне командир базы сказал, что вас всех перебили. Что ты мёртв.

Тяжёлый вздох раздался в эфире. Сквозь помехи он прозвучал как порыв ветра в трубе.

– Я жив, пап. Но я заперт. Здесь настоящий ад. Пастырь держит периметр, его тварями кишит всё вокруг. Мутанты сжирают каждого, кто пытается выйти за стену. Мы сидим в центральном бункере, нас осталось двадцать три человека, и каждую ночь становится на одного-двух меньше. Связи нет. Дроны не летают. Эти люди… – пауза, и в паузе я услышал, как он подбирает слова. – Они вышли на меня через закрытый канал. Они могут пробить глушилки на короткое время, но забрать меня отсюда не могут. Слишком опасно, у них нет транспорта для эвакуации с боем. Только пехота.

Двадцать три человека. Из скольких? Из ста? Из двухсот? Сколько их было на «Востоке-5», когда Пастырь пришёл?

– Держись, – сказал я. Тон изменился. Дрожь ушла, и на её место встало то, что всегда вставало, когда задача обретала форму. Железо. Бетон. Сапёрский расчёт. – Я приду за тобой. У меня есть транспорт. У меня есть проводник, который знает слепые зоны глушилок. У меня есть группа. Мы придём.

Секундная пауза. Потом голос Сашки взорвался:

– Нет!

Одно слово, и в нём было столько злости, столько накопленной ярости, что динамик рации захрипел, не справившись с громкостью.

– Папа, млять, ты в своём репертуаре! Какого хера ты вообще припёрся на эту планету?! Тебе пятьдесят пять лет! Сидел бы на пенсии, в гараже, чинил свой мотоцикл! Я когда узнал, что ты подписал контракт, чуть монитор не разбил! Ты вообще головой думал?!

Я слушал молча. Рация у уха, спина к колонне, пять стволов за бетоном, а я слушал, как мой сын орёт на меня из-за глушилок, из-за стены мутантов, с расстояния в сотни километров, и голос его срывался, ломался, как ломается у двадцатилетних, когда страх выходит наружу в виде злости:

– НЕ СМЕЙ СЮДА ИДТИ! Слышишь меня?! Не смей! Я не для того выживаю тут каждую ночь, чтобы мой отец, пенсионер, сапёр в отставке, влез в это дерьмо и сдох!

Он замолчал. Дышал тяжело, хрипло, и в эфире было слышно каждый вдох, каждый выдох, и между ними стояла тишина, в которой умещалось всё, что мы не сказали друг другу за те годы, когда перестали разговаривать.

– Я здесь только из-за тебя, – сказал я. Тихо. Ровно. Так говорят вещи, которые не обсуждаются. – И я отсюда без тебя не улечу.

Молчание. Долгое. Пять секунд. Семь. Десять. Я считал, потому что привычка. Потому что на десятой секунде тишины начинаешь думать, что связь оборвалась, что глушилки снова сомкнулись, что голос ушёл навсегда.

На двенадцатой секунде Сашка заговорил. Тише. Устало. Злость выгорела, оставив после себя пепел, в котором тлели угли чего-то, что он не хотел называть вслух:

– Тогда сделай, как я прошу. Отдай им Ядро. Оно нужно мне. Это мой единственный билет отсюда. У них со мной сделка, пап. Если они принесут Ядро, я буду свободен. Они переведут оплату, и я куплю себе выход. Прошу тебя. Не дури. Отдай им камень.

Щелчок. Глухой, окончательный, как звук захлопнувшейся двери. Статика хлынула в динамик белым шумом, потом и она погасла. Глушилки сомкнулись. Канал мёртв.

Сашка жив. Но заперт. И просит отдать Ядро. У Сашки «сделка».

Сапёрский мозг включился автоматически, без разрешения, без просьбы, потому что за тридцать лет он научился включаться именно тогда, когда сердце хочет его выключить.

Факт первый: Сашка заперт на «Востоке-5» с Пастырем и двадцатью двумя выжившими. Связи нет, выхода нет, каждую ночь кто-то умирает.

Факт второй: серым нужен только артефакт. Они частная военная компания. Им платят за результат, и результат измеряется предметами, а не людьми.

Факт третий: Сашка говорит «если они принесут Ядро, я буду свободен». Свободен от чего? От кого? От Пастыря? Ядро как выкуп? Как валюта для того, кто контролирует базу?

Факт четвёртый, главный: если я отдам Ядро серым, что помешает им исчезнуть? Раствориться в джунглях, улететь на том же вертолёте, с которого когда-то спрыгнул Пастырь.

Переведут они кредиты Сашке или нет, эти кредиты не остановят мутантов. Деньги на счету не спасут от когтей и кислоты. Ядро для Сашки, это козырь, единственный, последний, и если его забрать, Сашка останется за столом с пустыми руками, в комнате, где все остальные играют краплёными картами.

Эти ублюдки темнят. Продают Сашке надежду за артефакт, который стоит миллиарды. «Коммерческая сделка». Красивые слова для грабежа, который маскируют под рукопожатие.

Я вышел из-за колонны. Лицо каменное. Пять лазеров вернулись на мою грудь, как верные собаки вернулись к хозяину, и красные точки заплясали на бронепластинах «Трактора» в ритме моих шагов.

Рация полетела по полу обратно к старшему. Проскользила по кафелю с длинным шорохом и остановилась у его ботинка, точно так же, как минуту назад остановилась у моего. Круг замкнулся.

– Ядро я вам не отдам, – сказал я.

Тишина. Щелчки затворов, пять штук, синхронных, слившихся в один сухой металлический аккорд. Пять стволов поднялись на два градуса выше. Лазеры переползли с груди на лицо.

Я поднял левую руку. И выставил своё условие:

– Но я пойду с вами. До «Пятёрки». Лично. И там, на месте, передам Ядро своему сыну. Из рук в руки. Вместе вытащим его оттуда.

Старший серых качнул головой. Медленно, размеренно, с механической точностью маятника в часах, которые отсчитывают время до чего-то неприятного.

– Исключено. Мы не занимаемся эвакуацией и не берём пассажиров. Тем более таких приметных, – ответил он.

Затем сделал паузу. Ствол его винтовки качнулся, лениво, почти небрежно, как качается указательный палец учителя, делающего замечание тупому ученику.

– Отдай Ядро. По-хорошему, – закончил он.

Из-за перевёрнутого стола прозвучал голос Фида, злой, звенящий от напряжения:

– Ни хрена себе у твоего сынка дружки! Бросают его там подыхать и ещё батю доят!

Старший серых повернул голову к Фиду. Забрало блеснуло в свете стробоскопа, и из динамика шлема вышел ответ, холодный, ровный, лишённый эмоций, как строка в бухгалтерской ведомости.

– Мы не его друзья. Мы частная военная компания. У нас с объектом «Александр Корсак» коммерческая сделка. Он сообщил нам координаты Ядра, мы забираем Ядро и переводим оплату на его счёт. Наша работа заканчивается здесь. Эвакуация в контракт не входит, – сухо объяснил старший.

Объект «Александр Корсак». Мой сын. Строчка в контракте. Источник информации. Координаты за кредиты. Коммерческая сделка, в которой одна сторона получает артефакт стоимостью в годовой бюджет планеты, а другая получает цифры на счету, которые нельзя потратить, потому что магазинов на заблокированной базе, осаждённой мутантами, как-то не предусмотрено.