Текст книги "У меня девять жизней"
![](/books_files/covers/thumbs_240/u-menya-devyat-zhizney-38607.jpg)
Автор книги: Александр Мирер
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Брахак торопился. Колька пошел спортивным шагом, чтобы не отстать. По дороге отметил, что слон поднялся, переминается с ноги на ногу, на спине – ременная сетка. Собаки исчезли со своей поляны, в траве прыгали черные молнии – крысы подбирали остатки корма. Проскакала обезьяна в зеленой перевязи, с большой дубиной за спиной. Лица у охотников были хмурые…
Что-то случилось.
В медицинском доме сидели охотники с луками. Вокруг стола орудовали пушистые серые звери, размером с таксу. Хрустели зубами, подрезая стол вместе со спящим Рафаилом.
Володя стоял рядом в полной растерянности и вскрикивал: «Да что случилось?», и его рука, протянутая к столу, выглядела ужасно беспомощно.
Брахак, не останавливаясь, взял его за руку и подвел к лежанке, где еще валялись листья и палочка мела.
Пушистые звери, стрекоча, как жатки, продвигались вдоль стола, пришлепывали по траве плоскими хвостами.
Кудрявая девушка успела надеть охотничью одежду, и теперь кормила Рафаила каким-то снадобьем – он жевал, не просыпаясь…
– Что происходит, наконец?
– Спокойно, – сказал Колька. – Сейчас разберемся.
Володя смотрел на него с надеждой.
Брахак рисовал, двигая лопатками.
Две параллельные линии, по бокам – кудряшки… Ага, карта. Это просека, а вокруг нее – лес. Так-так, вот поляна с баросферой, вот боковая аллея, – смотри, четко работает… – а вот и прямоугольничек и внутри него
– изображение человека. Рафаил лежит, понятно.
– Разбираешься, Вовка?
Тот утвердительно посопел.
Просека уходила далеко, на край листа. Кружочки – дома, много домов. Человечки, еще, еще… Понятно. Поселок или город, далеко отсюда.
Брахак поднял голову, проверил их реакцию, и рядом с изображением Рафаила нарисовал слона. Стер человека пальцем и мгновенно повторил его на спине у слона, и тремя движениями разместил трех слоников по дороге в город. Над дорогой нарисовал круг с лучами – солнце. Вот оно что – предлагается эвакуация. Не так далеко, полдня пути – четверть круга солнца…
Да что – предлагается. Рафаила уже опустили на землю вместе с ложем. Ждут лишь их согласия и одежду притащили, накрест перевязанную ремешком.
– Какая еще эвакуация? Надо уходить.
И вдруг Колька понял, что здесь, наряду с деловой суетой, происходит нечто скрытое от посторонних и очень важное. Он понял это, когда Брахак нарисовал солнце и посмотрел на девушку вопросительно. Девушка опустила глаза, а охотники, наоборот, смотрели с любопытством и ожиданием то на Брахака, то на пришельцев.
«Ах ты черт… Похоже, медицинская красотка чего-то требует, а Брахак поступает по-своему, – думал Колька. – Впрочем, сейчас не до психологии».
– Уходим к баросфере, Володя? Дело ясное…
Володя кивнул. Колька взял мел и провел черту напрямик от медицинского дома к баросфере. Брахак удовлетворенно улыбнулся, повернул голову к охотникам, но девушка опередила его. С лицом, темным от гнева, она прыгнула вперед и схватила Кольку за руку. Заговорила быстро, яростно
– спохватилась, что ее не понимают, – бросилась к Рафаилу и вцепилась в носилки. И смотрела. Господи, как она смотрела! «Не сохранишь, не убережешь – говорили ее глаза. – Нет… Убьешь его. Он будет спать, а ты – будить его, но он будет спать – вот так, и жизнь будет вытекать из него – вот так, смотри! – и он умрет. Не отдам!»
– Оказывается, дело неясно, – сказал Володя, смущенно покашливая. – Она ведь врач, правда?
– Смотри, застрянем мы здесь… Вот дикая кошка! Кому верить, непонятно.
– Врачу.
– А, дьявол с вами, – сдался Колька. – Может, это Земля все-таки. Пошли.
…Охотники подняли спящего и вынесли в жару и духоту, в резкий запах слонового тела. Быстро прикрутили носилки к ременной попоне. Серый холм поднялся, пошел, а за ним – охотник и девушка с луками на изготовку и Колька с пистолетом. Пошли под деревьями, в тревожной тишине, навстречу солнцу. По пути с дерева съехала обезьяна и запрыгала рядом со слоном, держась рукой за бивень.
Лес молчал. Только слон вздыхал, растопыривая уши. Люди едва поспевали за ним – миновав поляны, он плавно, как автомобиль, набрал скорость.
Шли длинной, бесконечно прямой просекой.
Далеко впереди сливались в темное пятно лента неба, пронзительная зелень солнечной стороны и черно-коричневая полоса тени. Было так жарко, что даже обезьяна не выбегала на солнечную сторону – трусила слева по сухой канаве или прыгала с ветви на ветвь, строя слону дружелюбные гримасы.
Пеший охотник улыбнулся Кольке, без стеснения оглядывая его бойкими глазами. Борода у него была совсем короткая, молодая. Любопытные глаза остановились на пистолете – с просительным выражением.
Первый человек заинтересовался техникой. Остальные ее не замечали. Колька перевел предохранитель, проверил спуск и протянул парню пистолет. Тот принял, стал рассматривать подробности насечки, пластмассовые накладки на рукоятке. Его коричневые длинные ноги сами находили дорогу. Потрогал защелку, нажал, вытянул магазин. Осмотрел, вложил обратно – ловок! Вернул пистолет. Посмотрел на Кольку оценивающим взглядом. «С оружием не знаком, ствол держал на себя, – думал Колька. – Жаль, нельзя бабахнуть для пробы. Где это я читал, что слоны пугливы?» Лицо охотника было нервное, городское…
– Колия? – спросил охотник и представился: – Ахука.
Зачем-то достал из-за нагрудника свой амулет. Небесно-голубой жук.
– Хороший, – сказал Колька.
В этих навозниках или жужелицах был свой смысл. У Брахака и Джаванара они красные, у этого… Ахуки – голубой. У девушки какой жук? Колька плохо запоминал цвета. Темно-синий, кажется…
Жарко. Душно. Три полосы сходятся впереди. Мотается слоновый хвост. С носилок торчит Рафкина босая нога. Идет Ахука механически-бодрым шагом, весь мокрый, ноги блестят. Далеко позади угадывается собачий лай, еще какие-то звуки, но все вязнет в раскаленном воздухе, как в топленом жире.
…После часа пути устроили привал. Девушка тут же полезла на слона, как мальчишка на крышу. Колька с жадностью напился из ручья, лег и дремал в изнеможении, пока не услышал голос Володи:
– Колюня, вставай, вставай. Дальше поедем на лошадях.
…Он влез на лошадь, покрытую толстой мягкой зеленой попоной. Покорно пожал плечами, увидев, что попона эта – лист с прожилками, сухой и мягкий, как поролон.
Девушка ехала на слоне, как погонщик, – покачивался тонкий, прямой силуэт на фиолетовом небе.
Последующий путь был виден смутно и не отложился в памяти. Они проезжали поперечные просеки, поляны, перешли вброд быструю мелкую реку. С последними лучами солнца стал слышен шум многих голосов, музыка. Закачались в сумерках зеленые стены. Колька помог снять Рафаила, внести его в дом и уложить, и сам рухнул и уснул.
4
Кольке снилось, что академик Богатырев стоит на коленях и, подняв веснушчатое лицо, орет громыхающим басом: «Раджта-ам, гоониа-а!»
Он проснулся от боли в ногах. Зеленый дом был в точности похож на вчерашний – тот же зеленый ковер на полу, зеленые, слабо светящиеся стены. Показалось даже, что давешняя скачка через лес, поющее дерево и Брахак с его сединами и мудрым взглядом были во сне.
– Да-да, стандартное жилье, – сказал Володя, перехватив его взгляд. – Доброе утро.
Он уже сидел с записной книжкой и карандашом.
– Доброе… Пишешь, значит…
– Дневник вчера не заполнял. Не знаешь, сколько мы вчера проехали?
– Километров шестьдесят, – предположил Колька и попытался протиснуть руку между листьями стены.
Его тянуло повторять все, что он делал вчера утром. Но сегодня снаружи не было гепарда, и поляна выглядела по-иному. Деревья низкорослые, с кудрявыми кронами. Одно дерево цвело сумасшедшим алым цветом. Когда Колька – высунулся наружу, донеслась далекая грустная музыка.
– М-да… Знаешь, что я вчера видел? Дерево-радиостанцию.
– Обожаю домыслы, – отозвался Володя. – Ты лучше посмотри, каков зоопарк!
Под лежанкой листья были относительно рыхлыми – Володя раздвинул их и показал Кольке внутренний войлокообразный слой – синие нити, вроде водорослей. Этот войлок был сплошь покрыт крупными бледными муравьями. В их гуще сидели, как начальники, лупоглазые крапчатые лягушки. Одна не успела спрятаться и вытаращилась на свет, растопырив пальцы с круглыми присосками. Почему-то муравьи не трогали лягушек. А пониже, у самого пола, проходил туннельчик – на всю длину стены. Стоило заглянуть в него, как с двух сторон выпрыгивали крысы, дерзко взглядывали на людей и скрывались. На полу, под травяным ковром, тоже кипел муравьиный город – действительно, зоопарк!
– Ладно, – сказал наконец Колька. – Нас-то не трогают, переживем… Но дерево-радиостанцию я видел. Тоже кругом в муравьях.
– Видел – описывай.
– Процентов на девяносто. Послушай, Вовка… Где мы все-таки?
Бурмистров нашел в дневнике страничку, изрисованную формулами, показал:
– Я сегодня рано проснулся, понимаешь… Посчитал на досуге…
– Ну-у, если ты прав, – поразился Колька. – Если ты прав, тогда мы живем!
Володя оперировал с известными формулами соотношения времени в земном пространстве и в СП, но ввел новое исходное предположение: при переходе от одного пространства к другому время стоит на месте, а поэтому энергия не расходуется. Теперь выходило, что запас энергии сохранится в «Криоле» не сутки, как считалось прежде, а четверо суток без малого.
– …Тогда мы живем! Ага… Ты утверждаешь, что квантовые часы останавливались закономерно? И у нас еще трое суток в запасе? Ну, ты – гигант…
– Сначала проверь как следует. Бери карандаш.
– Очкарь, бумажная душа, – нежно сказал Колька. – Тетрадочки-карандашики.
Володя внимательно смотрел на него, прижимая очки к глазницам:
– Я бы не стал принимать это за истину. Умозрительные выводы… – он пожал плечами.
– Послушай, – сказал Колька. – Вчера у нас была альтернатива: или Земля, или мы пропали. Так? Сегодня тройной выбор. Либо Земля, и нам некуда спешить, либо СП, и мы имеем трое суток на обследование…
– Или пропали, – закончил Володя.
– Да. И опять-таки нам некуда торопиться. Главное, что некуда торопиться, и наши шансы теперь составляют два к одному.
Они посидели рядом, плечо к плечу. «Ах ты, дружище, – думал Колька. – Настоящий исследователь… Мы везучие все-таки, могли же влипнуть черт-те во что, а не-в этот райский зоопарк. И здорово, что мы не супермены, потому что те сначала стреляют, а потом думают. Хороши бы мы оказались; если бы вчера открыли пальбу по врачам, когда они кормили слепых поросят Рафкиной кровью…»
– Ну их всех, – сказал Колька. – Не вешай носа, выберемся.
– Я не вешаю коса. Свисти, пора к Рафаилу.
Явился лохматый охотник, Ахука. Раз-раз, – не слушая возражений, промассировал гостям ноги, еще сведенные после верховой прогулки. Раз-раз
– умыл, накормил завтраком. Он был взбудораженный, очень решительный… За едой прокричал: «Тан, Та-ан-и!» С дерева съехал орангутанг, заковылял в соседнюю хижину. Вынес и подал хозяину подзорную трубу.
Колька чуть не подавился. Охотник передал ему трубу и взволнованно замигал лохматыми ресницами.
– Серьезное сооружение, – одобрил Колька.
Объектив был примерно трехдюймовый. Стекла отличной шлифовки, оправы
– полированные, серебряные. Тубус твердого дерева, в широкой части обтянут той же кожей, из какой были сделаны плавки. Увеличение… ого! Тридцатка или сороковка, очень приличный инструмент…
– Ваше мнение, товарищ инженер? – спросил Володя. – По-моему, работа не европейская.
– Работа ручная, корешок, оправы чеканные, тубусы не вполне круглые…
Колька навел трубу на вершины дальних деревьев. Краем глаза он видел, что Ахука засиял и заулыбался.
– Вовк… Прямо над просекой – еще поющее дерево.
Посмотреть не успели. Из-за кустов, образующих как бы палисадник перед хижиной, вышел Брахак. Свежий, подбритый, поглаживал круглую седую бородку.
– Теперь начнутся дела, помяни мое слово, – сказал Колька.
Дела начались немедля. Ахука возбужденно что-то рассказал Брахаку – старик выслушал неодобрительно. Охотник взял у Володи инструмент, поработал тубусом. Брахак поднял плечи…
– Показывает, что мы знакомы с оптикой, – определил Володя.
– Угу. А старик темнит. Ох, дорого бы он дал, чтобы от нас избавиться.
Брахак проговорил длинную фразу, развел руками, сел. Ахука посмотрел на него с мрачным торжеством и вызвал обезьянку. И пока она подтаскивала – в три захода – овальные листья для рисования, мелки и мокрую губку, парни посовещались, и Николай попросил:
– Рафаи, Рафаи!
Ахука схватил мелок, нарисовал спящего Рафаила и над ним – солнце, чуть приподнявшееся над горизонтом. Рядом второй рисунок, на котором Рафаил сидит, и тут же Володя разговаривает с Ахукой. У всех троих заинтересованный и глубокомысленный вид, а время, судя по солнцу, – несколько после полудня. Рисунки были артистические. Володя сказал:
– Прекрасно рисует! Показывает, что Рафа до полудня не проснется.
– Нет, он чего-то еще добивается…
Ахука досадливо сморщился, подумал, тронул Володины очки, потом прикоснулся к пистолету, потом, совершенно неожиданно, к красному жуку на груди Брахака. Показал своего, голубого, и изобразил удивление – почему, мол, красный? У меня – голубой… Спросил что-то у Брахака. Тот с неохотой показал: не понимаю. А-а! Показывают, что для них многое непонятно! – догадался Колька. Но это ведь само собой разумеется… Чего он хочет, охотник?
Ахука сказал: «Каопу!» и прикоснулся к голове. «Каопу, каопу», – подтвердил Брахак. «Нк-и!» – Ахука похлопал себя по руке, а Бракак успел запомнить кое-что, но первым понял хозяев Володя:
– Это по твоей части, Колюня. Предлагают изучить язык.
– За два-то дня? – горько откликнулся Николай.
– Если мы сумеем уйти через два дня.
– Типун тебе на язык! Сейчас я им нарисую…
Он торопливо изобразил два круга солнца и баросферу – его поняли. Брахак сразу оживился. Честное слово, он хотел поскорее спровадить пришельцев, что за притча такая! Ахука, напротив, помрачнел и нарисовал совсем уже невероятную сценку. Нарисовал себя, Володю и Николая за разговором – ошибки не могло быть. У каждого изо рта выходило облачко, как рисуют в комиксах.
…Брахак был любезен дипломатически. Ахука сверкал раскаленными очами и еще раз, и еще, и еще показывал, что сегодня гости сумеют разговаривать! И Колька поверил и сказал почти благоговейно:
– Вовк, а они могут. Пойдем?
– Собственно, мы ничем не рискуем…
– Пошли! – провозгласил Колька. – Почтеннейшая публика, чудеса продолжаются.
5
Их повели не по просеке, а вроде бы задами, по извилистой аллейке между зелеными куполами хижин. Очень тих был этот город. Шуршали шаги редких прохожих, неизвестно откуда доносилась струнная музыка, да покашливали вверху обезьяны. То и дело попадались узкие, чистые ручейки с травянистым руслом. В них проплывали животные, похожие на бобров. В одном ручье паслась маленькая антилопа.
Встреченные люди были все на одно лицо – крупные, красивые, в стандартных плавках. Прохожие не выказывали особого любопытства и деликатно отводили глаза после беглого взгляда. Колька крякнул. Он думал – толпой побегут, будут пальцами тыкать: гляди, рыжий!
Тут же и Володя зашептал:
– Как вышколены, а? Я себя чувствую неотесанным провинциалом.
– Наше дело исследовательское, – сказал Николай. – Смотри себе, не стесняйся.
…Ахука показал вперед – пришли. Дома кончились. Открылась огромная поляна – холм, покрытый плюшевой травой. С вершины холма вздымался граненый ствол «поющего дерева», массивный, как обелиск. Ниже по склону, редким ожерельем его окружали деревья с чешуйчатыми, мохнатыми, красно-бурыми стволами. Их перистые листья перекрывали всю поляну, как колоссальный тент, а могучие доски корней были разукрашены яркими цветными картинами, другие картины лежали прямо в траве, и было это так здорово, что Колька задохнулся. Дымчатый золотистый воздух висел между деревьями.
Поднимаясь к вершине холма, он старался быть внимательным и спокойным. Старался смотреть и запоминать. Здесь было много людей. Некоторые рисовали, обратив к ним лица с характерным замкнутым выражением,
– вскидывали темные, с голубыми белками глаза и опять опускали к рисунку. Группы в пять – семь человек сосредоточенно разговаривали. К одной компании обезьяна подтащила гроздь бананов. Чуть подальше грохотали струны
– человек сидел и играл на басовом инструменте, сверкая бритым блестящим черепом. Слушатели кивали, раскачивались в такт. Одна женщина лежала в траве, подперев щеки ладонями.
На вершине холма чернел вход а пещеру – узкая, высокая арка. Здесь трава была выбита до земли. Рядом с входом сидел охотник в форме – нагрудник, шорты, шапочка, – и при нем угрюмая обезьяна с дубиной… Колька поежился. Вдруг стало неуютно. Несколько минут они простояли у входа, под бухающие, глубинные удары огромного инструмента – бритоголовый все играл, раскачиваясь: «Баба-бам-м… ба-ба, ба-ба-бам-м… ба-ба…»
Из пещеры вышел белый человек.
– Все-таки Земля, – быстро сказал Николай.
– Заговори с ним.
Белокожий человек прикрывал глаза старческой узловатой ладонью. За его спиной стояли двое «коричневых» с решительными лицами.
– Ду ю спик инглиш? – отчетливо прозвучало на поляне. – Парлата иль испаньола?
Вместо ответа старик поклонился, сделал приглашающий жест и бочком, как краб в глубину, скрылся в пещеру.
Ахука выскочил вперед и – повторил жест белого.
Парни переглянулись и пошли за ним в темноту.
Пещера оказалась освещенной. Едва привыкли глаза, как стали различаться стены узкого туннеля. Фигуры людей и полоса дороги были, как водой, облиты слабым зеленым светом. По отлогому спуску люди плыли вниз, погруженные в этот странный свет, и впереди открылась ярко-оранжевая арка, и в нее по-рыбьи бесшумно нырнул старик с сопровождающими.
– Отличный кондиционер, воздух сухой и чистый, – донесся до Кольки голос Бурмистрова.
Передние исчезали за оранжевой аркой, поворачивая направо.
Акустический фокус. За поворотом тишина сменилась гулом хора на спевке. Длинный прямой туннель, по всей длине сидят люди. Поют. Слева – то же самое. Насколько хватает глаз, бесконечным рядом, сидят голые люди на пятках, поют.
…Таким было первое впечатление: длиннейший оранжевый туннель с низким круглым сводом и такой же длинный ряд людей, сидящих с очень прямыми спинами перед невысоким парапетом. Потом они увидели. За парапетом, в каменном желобе покоился гигантский членистый червь. Тысяча или больше метровых оранжевых бугроватых шаров, соединенных в бесконечную, монотонную цепь. Слипшихся боками. Нависающих над парапетом. Уходящих далеко, в оранжевую мглу.
Старец выбросил руку, показывая на ближний шар. Провозгласил: «Нарана! Нарана!»
Сквозь хор человеческих голосов прорывались невыносимо визгливые, не людские, почти ультразвуковые вскрики. От режущего запаха подступал кашель.
Это было совершенно ни на что не похоже.
…Николай вырвался из оцепенения, шагнул вперед, вплотную к парапету. На уровне его глаз была бесконечная волнистая череда визжащих шаров. Они лежали, на треть погруженные в оранжевую густую жидкость, кисель, трепыхавшийся мелкими волнами.
Володя придерживал очки двумя руками.
– Увеличенная модификация существ-анализаторов, я полагаю?
– Они, голубчики, – пробурчал Колька. – Существа…
Режущий формалиновый дух, розоватые, мясистые тела в редких черных волосках, мерзкие ротики-щелки. Чавкают, слившись боками. Белые муравьи, просвечивая оранжевым, суетятся на бугристых телах – облизывают…
– Логическое завершение, – бормотал Володя. Живая магнитофонная станция.
– Ну, ты держись, в общем, – ответил Колька. – Вперед, разведчики, во имя Науки…
Ахука смотрел на них, сочувственно выставив бороду. Старец вернулся и делал неловкие приглашающие движения. Колька сказал:
– Веди, веди, старый краб!
Шар, около которого они стояли, ответил внезапным визгом: «О-и-и!» Это было ужасно, в сущности. Неподвижная безглазая глыба говорила, пошевеливая впадиной-воронкой… Старец тут же подскочил и глухим басом, с оттенком подобострастия пропел что-то. Воронка умолкла.
– Нарана, нарана! – экзальтированно повторил старец.
Пошли, пробираясь по узкому проходу за спинами людей, которые перекликались с этим, тихо, протяжно распевая гласные, а это визжало, отвечая. У людей были сосредоточенные, усталые лица. Володя вслух считал шары, потом сбился и бросил. Некоторые были побольше, другие – поменьше. В нескольких местах за этим, сгибаясь под сводом, ходили люди. По одному, наклонившись, осторожно переставляя ноги. Что-то делали там, сзади, невидимое.
Пришли в тупик, к глухой стене. От двух крайних мест поднялись грустные парни, поклонились, поднеся руки к груди. У них были, жуки нового цвета, фиолетовые.
Бледный старец сказал несколько слов, один парень подошел к Кольке, второй – к Бурмистрову. Пригласили сесть в метре друг от друга. Володька, торжественно-бледный, перед своим шаром, Колька – перед своим. Край желоба закрыл чавкающие ротики, перед самым лицом оказалась оранжевая тьма воронки. – йе… – пропел парень с фиолетовым жуком.
Колька догадался повторить звук.
– У-у…
Повторил и это.
– А-а…
Пожалуйста… Как в музклассе, пой себе «ре» третьей октавы. Сольфеджио.
Учитель быстро запел, обращаясь к этому. Воронка шевельнулась, ответила тонким визгом: «Й-иуи-аье-е», в разных тонах. Колька почувствовал
– от него ждут, чтобы он поговорил на своем языке. Он посмотрел на учителя. Тот кивнул, заламывая густые брови.
– Ну, что я вам скажу… Жила-была курочка… то есть баба. Была, понимаете, у нее эта – курочка Ряба. Ну что, хватит?
Воронка опять запела – длинно, грустно, замедленно, как пастушья жалейка. Учитель выслушал ее и произнес: «Каопу», Николай повторил сразу правильно, подмигнув Ахуке. Тот медленно улыбнулся. Старец закивал, восторженно сжимая руки.
– Каопу, – повторил учитель и пропел два звука: «у-о», первое в «до», второе в «ми». Колька тоже повторил и пропел. Вот как – предмет можно обозначить и словом, и пением без слов.
«Э, нет – эта штука посложней магнитофона, Бурмистров!» – легко подумал он, и в этот самый момент с ним случилось нечто, чего он никогда потом не мог объяснить и понять. Слова полились рекой в его мозг. Воронка их выпевала, учитель произносил, а он впитывал – все легче и легче, с наслаждением легкости и удачи. Слово влетает, как ласточка в гнездо, ложится на место, как кирпич в стену, голова приятно согревается, и так весело, хорошо на сердце! Он чувствовал, что дважды повторять не надо, запомнит и с одного раза, и учитель перестал повторять слова, и началась группа абстракций – знать, запоминать, верить, изучать, действовать, соотноситься – в бешеном, нарастающем темпе… Но он был и сам не промах, о учителя, Николай Карпов брал английский по кембриджской программе! Он даже успевал оценивать их методику, успевал гордиться собою и отвечал Воспитателю все более сложными фразами. Потом он перестал ощущать себя, а слова, летящие из оранжевой воронки, четырехзвучные-четырехнотные слова, стали видимыми. Они выплывали из воронки, как оранжевые много-рельефные фигуры. Другие были серебристыми, переливались радужной пленкой. Форма их и мера были геометрически-совершенными, причем буквам соответствовала горизонтальная плоскость, а тону и продолжительности звука – две вертикальные, и эта чудесная геометрия озвучивалась голосом Воспитателя, повторявшим слова на раджана. Но голос отставал от мягкого лета фигурок. Они говорили свое, и оказывалось, что мир также устроен геометрически-совершенно, стоит лишь понять сущность и выразить ее символами. Жизнь, обладание, смерть, рождение, счастье? Не более чем звуки! Четырехмерные звуки, вечно изменчивая вибрация времени…
– Потешно! – расхохотался он. – Ты разве не сущностна, разве ты – чрезмерный звук? Как мне называть тебя?
– Нарана, – был ответ, что означало «Великая Память».
Он больше не смеялся. Было счастье: слушать молча и запоминать. Ибо высшее счастье – не в действии, но в памяти, и в ней же истина. В памяти – истина.
– Погоди, – взмолился он. – Я не могу без действия!
– Слушать и мыслить… – сказала Нарана, и вдруг его схватили за плечи.
Голос извне приказал:
– Поблагодари Нарану и Воспитателя! И встань!
Он улыбался. Пропел, улыбаясь: «Пришелец без касты благодарит и уходит». Кровь, горячая, как неразведенный спирт, отливала от мозга.
– Встань, встань! – твердил голос Ахуки.
Он со счастливой улыбкой посмотрел на них. Ахука и Брахак. Их лица были неподвижны – серые каменные маски. Он воскликнул:
– Хорошо ли я владею речью, друг Брахак и друг Ахука?
Они воткнулись в него глазами, – да что с ними?
– Что тревожит тебя, друг Ахука?
Краска стала возвращаться на лицо охотника, Брахак сделал успокоительный жест. Старец, Хранитель Великой Памяти, покачал головой и засеменил к выходу. Он вовсе не был светлокожим – выцвел в подземелье.
Медленно, с тем же сверлящим взглядом, Брахак выговорил:
– Как твое имя?
– Коля, ты ведь знаешь, друг Брахак! – и по-русски: – Володь, да посмотри на меня! Они же меня не узнают!
– Повернись… Почему не узнают? Все в порядке…
Ахука засмеялся коротким, невеселым смехом.
– Не-ет, внешностью ты не переменился, пришелец… Вставай же, я тебе помогу. – Взял за плечи, поддержал. – Обошлось, во имя Равновесия…
Колька не спросил, что обошлось. Он охнул, нестерпимые мурашки бежали по ногам, кололи иглами. Разминаясь, постанывая, взглянул на часы. Шестнадцать ноль пять?! А тогда было десять без минут – просидели шесть часов! Как миг единый…
– Идите за мной, поспешайте, – приказал Ахука.
Подгонять не приходилось – двадцать часов они не видели Рафаила, и стал заметен гнет подземелья, пригибал головы. Душно, тяжко… Мимо поющих, шевелящихся оранжевых глыб, мимо неподвижных людей, скорее на волю… Но что за чудище, – думал Колька, – это же гигант немыслимый, не зря они его боятся… показалось им, что со мной беда. Рисковали, значит. Игра того стоила, ай да Великая Память!
Вдруг остановка. От Уха Памяти поднялся человек и загородил им дорогу. Длинный, ясноглазый; костлявые плечи подняты.
– Ахука, – проговорил костлявый, – надо ждать беды.
– Пропусти, мы торопимся.
– Наблюдающий небо, остерегись!
– Остерегись ты, Потерявший имя! – Ахука, как зверь, оглянулся, увидел нагоняющего Брахака и рывком обошел незнакомца. Тот грустно улыбался, и Колька постарался запомнить его тощую фигуру. «Чудак печальный и опасный», как сказал Пушкин, – возьмем его на заметку.
Наверху было жарко. На холме играли другие музыканты, и слушатели были другие. Брахак, сжав губы в линейку, отозвал Ахуку. Их разговор был тих и краток, но кое-что удалось подслушать.
Брахак советовал охотнику оставить пришельцев в покое. Особенно этой ночью… Высказался и вернулся в подземелье, – мрачно, не попрощавшись. Ахука же ринулся с холма, в беспощадном темпе привел гостей к лечилищу и выговорил одним дыханием: «Я произношу важное. Без меня лечилище не покидайте – я вернусь до заката». С дерева съехал орангутанг, держа под лапой колчан, лук и другое снаряжение, и Ахука исчез.
Володя посмотрел ему вслед и нырнул в лечилище.
Колька еще немного постоял на поляне, хмурясь от головной боли и соображая. Вот они узнали язык, и по логике должно стать легче, а стало непонятно и тягостно. Главное – непонятно, и поговорить не с кем. Плохо, плохо…
Он чувствовал – дело оборачивается очень плохо.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?