Текст книги "Милый танк"

– Я люблю танцевать. Знаю, что прекрасно танцую. Я мечтаю о настоящей сцене, о настоящем балете. Ушац обещает эту сцену и этот балет. Он заказал мюзикл «Исход», специально для меня. Обещает главную партию. Я смогу, наконец, воплотить мою мечту. Он пользуется этим и держит меня в рабстве.

– Но почему в Праге? Почему не можете танцевать в России?

На Манежной их подхватила метель и помчала на блистающей карусели. И в этой карусели всё кружило, сливалось, менялось местами. В гостинице «Москва» голый негр целовал проститутку. В Историческом музее, под стеклом, красовался меч Дмитрия Донского. В кремлёвском дворце, в малахитовом кабинете подписывал указ Президент. В белоснежном манеже, на выставке драгоценно сияли картины. В ресторане «Националь», на мерцающих крошках льда лежала белуга. Карусель летела, площадь свивалась в свиток. Негр с проституткой целовались в кабинете Кремля. На ломтиках льда, усыпанный блестками, лежал княжеский меч. В музее, под стеклом пялила золотые глаза белуга. Струя машин отрывалась от земли и летела в метели, роняя ворохи красных углей.

– Почему не хотите танцевать в России? Сейчас в России время русских танцев, – Ядринцев был вовлечён в кружение, вовлечён в её страхи, вовлечён в московское ночное безрассудство, пьянящее и чудесное. В ресторане «Националь» подавали к столу картину, принесённую из Манежа, в неё втыкали вилку, резали на ломти, перчили и солили. – Сегодня Россия танцует русский танец, ведёт хоровод, пляшет вприсядку. У танцоров отлетают подмётки, рвутся рубахи, но народ танцует.

– Ушац говорит, что России больше нет. Нет русского балета, музыки, литературы. Нет ценителей искусств. Россия навсегда погибла.

Ядринцева тяготили её признанья. Слова огорчённой женщины, её неуместная мука мешали любоваться метелью, мешали обнять её, поцеловать губы с облачком жемчужного пара.

– Ирина, ну посмотрите вокруг. Разве что-нибудь погибло? Кремль величавый, державный. Дворец янтарный, с каменными кружевами у окон. Манеж полон картин в золочёных рамах. И вы, такая прелестная в этой московской метели!

Но она не слышала Ядринцева.

– Он говорит, что здесь скоро случится огромная беда, огромное несчастье. Будет война, революция. Будут гореть библиотеки, рушиться дворцы. Снова казни, аресты, пытки. Здесь воцарится невиданный в мире злодей. Бежать, бежать!

Красная площадь возникла внезапно. Ядринцеву казалось, она всплывала из русских глубин по случаю народных гуляний, стрелецких казней, солнечных парадов и мрачных погребений. А потом вновь исчезала, погружалась в глубины, унося с собой купола, кресты, колокольни, могилы в стене, ковчег мавзолея, золотые часы, лунное лицо мертвеца, чёрные метеориты брусчатки. Площадь таилась в глубинах русского времени, пока вновь не возникала нужда в плахах, торговых лотках, танках и катафалках. Ядринцев и Ирина смотрели, как в метели сияет золото Ивана Великого и трепещет, не в силах улететь, флаг на крыше дворца.

На площади звенел каток. Музыка, вспышки, блеск коньков, разноцветные конькобежцы. Ядринцев счастливо закрыл глаза. Он нёсся, обнимая Ирину, вызванивая на льду сверкающие вензеля. Ирина в шёлковом платье кружилась, сверкала коньками, высекая летучие искры.

– Ирина, вы чудесная, достойны самого светлого счастья. Вас околдовал злой волшебник. Вас нужно расколдовать. Ваш танец восхитителен, вы созданы для успеха, для поклонения. Вас ждёт триумф. В России родится великая музыка, несравненный балет. Вы будете танцевать главную партию. Вами будут восхищаться. Из зала станут кричать: «Браво!» В золочёной ложе появится Президент и пошлёт вам букет красных роз.

Ирина улыбнулась, подняла глаза. В них закружилась сверкающая спираль катка, полыхнуло ночное солнце Ивана Великого, хлынули стоцветные переливы. В её глазах отражались самоцветы, изразцы, перламутры, кресты, слюдяные окна, цветные лампады, витые узоры храма Василия Блаженного.

Ядринцев с детства восхищался храмом и, восхищаясь, боялся. В храме скрывалась громадная тайна, непостижимое знание. Его соорудили ясновидцы, которым открылись сущности мира. Они воплотили эти сущности в камне. Мудрецы новых времён, созерцая храм, извлекут из него смыслы, законы и тайны, которые Господь вдохнул в мир при его сотворении.

– Архитекторы, сотворившие храм, были чудотворцы. Таких храмов не было на Руси, не было в мире. Творцы удалились в глухую пустынь, постились, молились, и к ним слетел ангел, принёс чертёж рая. По этому чертежу они построили храм. Это образ Русского рая, – Ядринцев расколдовывал Ирину, отводил от неё злые чары. Он похитил женщину, чтобы снять с неё порчу, привёл на святое место.

– Мне кажется, это волшебные цветы, – Ирина осторожно протянула руку, словно хотела коснуться цветка. – Клумба, на которой растут дивные цветы. Архитекторы, построившие храм, были садовники. Среди русской зимы цветы, и на них падает снег.

Ядринцева восхитило сравнение. Оно родилось в оттаявшей душе, от которой отступили злые чары.

Цветы взросли из семян, посеянных с неба. В метели горели райские маки, табаки, колокольчики. Раскрывали бутоны райские тюльпаны и гиацинты. Благоухали райские астры и хризантемы. От храма исходил аромат летнего сада. Среди куполов и шатров летали бабочки. Трепетали их алые и лазурные крылья.

– Храм похож на фаянсовое расписное блюдо, полное чудесных плодов, – Ирина искала сравнение, – яблоки, сливы, виноградные кисти, груши, персики, абрикосы. Истекают медовым соком. Над ними вьются золотые пчёлы.

Чары отлетели. Ядринцев и Ирина стояли под деревьями райского сада. Она держала узорное глазированное блюдо. Он срывал с ветвей и клал на блюдо румяные яблоки, медовые груши, синие виноградные грозди, фиолетовые сливы, розовые плоды манго, коричневые финики, оранжевые апельсины. Блюдо полнилось плодами, Ирина устала держать. Он поднял из травы упавшее молодильное яблоко, положил среди других плодов и принял блюдо из её рук.

– Эти главы, как праведники со всего света, из всех народов и верований. Пришли в Русский рай, в тюрбанах, чалмах, колпаках, в косматых шапках, в золотых шлемах. Встали на узорном ковре и молятся о спасении мира. Передают друг другу чашу с «живой водой», льют на землю. Вода проливается дождями, осыпается снегами. Мы с вами стоим в метели, прилетевшей из Русского рая, – Ядринцев смотрел на её восхищённое лицо, высокие брови с тающим снегом, на глаза с разноцветными отражениями собора. Она закрывала глаза, и отражения гасли. Главы, шатры, купола в тёмном небе горели, как огромный разноцветный фонарь. Она открывала глаза. Собор превращался во множество отражений.

– Я много раз любовался собором. Летом, зимой, днём и ночью. Вы показали мне собор в новом свете.

– В каком?

Ядринцеву казалось, что собор опустился из космоса. Голубые планеты, золотистые луны, огненные светила, серебряные галактики, летучие метеоры, волшебные радуги. Собор прилетел из Вселенной, в несравненной красоте и величии опустился из Вселенной на площадь.

– Ирина, вы чудесная. Не уезжайте из России. В России русского человека ожидает скорое чудо.

– Какое?

Метель летела, затмевала собор. Он исчезал и вновь появлялся. Её лицо светилось в метели. Сверкали в глазах отраженья. Ядринцев похитил заколдованную женщину, расколдовал и теперь отпускал на свободу. Пора было прощаться. Он положил руки на её плечи, засыпанные снегом, притянул к себе и поцеловал в глаза. Слышал, как дрожат на губах её ресницы.

В глубине её шубки глухо зазвенел телефон. Она сунула руку в мех, извлекла телефон, приложила светящуюся пластину к платку. Сквозь платок и беличью шапку было плохо слышно. Она включила громкую связь.

– Ты где? Я тебя потерял.

– На Красной площади, у храма Василия Блаженного.

– Что ты там делаешь?

– Любуюсь.

– А где Ядринцев?

– Рядом.

– Передай ему, что красть чужие предметы не прилично. Не забудь, что мы идём к Костоньянцу. Тебе танцевать.

– Я помню.

– Не застуди свои прелестные ноги и плечи. Пусть Костоньянц ослепнет. Целую.

Пластина телефона потухла. Ирина спрятала трубку в глубине шубки. Ядринцев слышал искажённый телефоном властный голос Ушаца, едва уловимую тревогу собственника, потерявшего из вида принадлежащую ему дорогую вещь. Прозвучавшее повеление принуждало к повиновению.

Ирина казалась погасшей. Отражения в глазах исчезли. Рука, прятавшая телефон, дрожала. Чары вернулись. Расколдованная женщина возвращалась к чародею.

– Спасибо за чудесную прогулку. Спустимся к набережной. Я посажу вас в такси.

Ядринцев испытывал горечь. Он провёл чудесное время. Сверкающая, как люстра, Москва. Волшебная метель. Женщина, пленившая его. Сказочное видение храма. Это время кончилось, не имело продолжения. Женщина, кутаясь в шубку, скользнёт в тёплый салон такси и исчезнет, чтоб никогда не возникнуть.

Они спускались к набережной вдоль кремлёвской стены. Снег летел над брусчаткой, лизал камни, задерживался в швах. Каждый брусок был в белой оправе, блестел, как чёрное стекло. Из метели, из белого завитка, выпали двое. Их вытряхнуло на брусчатку из белого мешка. Чёрные, в остроконечных капюшонах, они наклонились вперёд, борясь с ветром. Ядринцев увидел, как надвинулось мокрое губастое лицо. В косом оскале блеснул золотой зуб. Казалось, губастый хохочет, но вместо смеха в свистящих выдохах излетала ругань.

– Сука! Русская сука! В рот тебя!

Хрип, чавканья чужого языка. Ядринцев заслонил Ирину, толкнул её себе за спину. Видел близкое, в шрамах лицо, узкие, с красными белками, глаза. В кулаке блеснул синий лучик ножа.

– Резать суку! Русский баран!

Кривой, с горящим зубом, оскал. Гогот, похожий на храп. Стальной синий лучик ножа. Второй в капюшоне сгрёб нападавшего, поволок. Они кричали, бранились, пропадая в метели. Белый завиток оторвал их от земли и унёс.

Это было отвратительно и ужасно. Мерзкими были мокрое, с кривым оскалом лицо, золотой зуб, кровавые глаза. Гадкой была оторопь Ядринцева, неуменье защитить Ирину, испуг при виде синей стали ножа. Но ужаснее всего было знамение, посланное ему у подножия храма. Оно явилось в минуту обожания, из волшебной метели, божественного сияния храма. Послание из чёрных глубин, что разверзлись и окликнули его, маня в свою глубь.

Ирина, несчастная, боялась идти, продолжала прятаться за его спину.

– Всё хорошо, всё кончено. Их сдуло, – Ядринцев держал Ирину под руку, слыша, как дрожит она, продуваемая сквозь мех шубки.

– Я замёрзла, – пролепетала она.

– Я отвезу вас к себе.

В такси она жалась в угол салона, со страхом глядя в спину шофёра, смуглого небритого азиата. Квартира Ядринцева помещалась в большом новом доме в Хамовниках. Там же, в одной из комнат, располагалась мастерская. Лифт, тихо скрипя, вознёс их на верхний этаж. И пока лифт всплывал, слабо похрустывая, Ядринцев смотрел на бледное несчастное лицо Ирины. Снег таял на воротнике её шубки. И он не умел объяснить, почему женщина, случайно возникнув, следует за ним, словно чей-то замысел удерживает её рядом.

В прихожей он снимал с неё шубку. Синий шёлк платья, который она раздувала в неистовом танце, взволновал его. Он помог ей сбросить промёрзшие сапожки и одел её стопы в домашние чувяки с кроличьим мехом внутри.

– Я сделаю глинтвейн. Будем греться, – он провёл её в комнату, зажёг торшер, усадил на диван, откинув ковровые, с персидским узором, подушки. Она покорно села. В её острых плечах, в бессильно опущенных на колени руках, в ногах, что она погрузила в меховые чувяки, была беззащитность. Улетучилась страсть, питавшая ослепительный танец, погасло озарение, посетившее её у храма.

Ядринцев открыл холодильник, достал оранжевый шар апельсина. Извлёк бутылку «Мукузани», тронутую наполовину, закупоренную фиолетовой винной пробкой. Отыскал в кухонном шкафчике пакетик с корицей, вытряхнул на ладонь пахучий ломтик. Поставил на конфорку маленькую эмалированную кастрюлечку с рукоятью. Влил чёрное, дохнувшее ароматом вино. Всыпал сахар, видя, как краснеет, пропитанный вином песок. Рассек апельсин на сочные, в каплях, круги, кинул в вино. Уронил хрупкий ломтик корицы. Зажёг газ, накрыл напиток цветастой эмалированной крышечкой, сберегавшей летучие благовония. Ждал, когда закипит напиток. Чувствовал, как в соседней комнате, под торшером, среди персидских подушек, сидит женщина, принесённая в его дом таинственным танцем.

В его доме и прежде появлялись женщины, не задерживаясь на сквозняке его ветреной жизни. Жена и сын уехали в Америку, жена вышла замуж за инженера «Дженерал электрик», а сын кончал колледж, надеясь поступить в технический университет и пойти по стопам отчима, изготовляя прицелы и дальномеры для американских танков. Дом Ядринцева был мужским жилищем. Строгое расположение предметов, сухая геометрия мебели, редкие вспышки цвета. Дом был изделием дизайнера. Появление в доме женщины приводило к сумбуру, к нарушению уклада, который, после ухода женщины, приходилось тщательно восстанавливать.

Цветастая крышечка на кастрюльке задребезжала. Наружу вырвался пьянящий винный аромат. Ядринцев достал две фаянсовые кружки и налил чёрно-красный, терпкий, обжигающий напиток. Понёс в комнату, держа кружки, как священные сосуды.

– Осторожно, маленькими глотками. Приворотное зелье.

Ирина приняла кружку обеими руками. Ядринцев видел её длинные, обнимающие кружку пальцы. Она поднесла кружку к лицу и задохнулась от жаркого дурмана. Закрыла глаза и стала пить, заслоняя лицо кружкой. Ядринцев пил обжигающую сладость, и глаза туманились от жгучих испарений.

– Чудесно. Я согрелась, – она благодарно улыбнулась. Он видел её губы, потемневшие от вина. Ему захотелось их поцеловать, почувствовать вкус апельсина, вина и корицы.

– Что это было там, на набережной? – теперь, когда вино растопило страхи, она искала объяснения ужасному случаю.

– Два пьяных таджика. Метель их принесла и метель поглотила. Может, их вовсе не было.

– Я видела кровавые глаза, нож. Они хотели убить. Откуда они взялись?

– Померещились.

– Они вышли из собора. Я видела. Растворилась ограда, и они вышли из-за ограды.

– Собор святой, благодатный, а это два беса.

– Собор – двенадцатиглавый змей. Его хвост погружен в бездну, а двенадцать голов вышли наружу и жалят Кремль.

Она снова дрожала. Из метели смотрели два жутких кровавых глаза, сверкал синий лучик ножа. Ядринцев видел толстый, свитый в жирные узлы хвост, погруженный в бездну. Двенадцать чешуйчатых голов, красных, зелёных, жёлтых, раскрыли пасти, изливали синее ядовитое пламя. Собор, образ Русского рая, коренился в адской бездне. Русская душа выбирала между раем и адом.

– Они померещились, – повторил Ядринцев. Тронул кожаные чёботы на её ногах, осторожно снял, освободив из меха стопы. Сжал ладонями её пальцы, чувствуя их упругую гибкость. Она вставала на пальцы, когда кружила, раздувая синий шёлк. Он повёл ладони, чувствуя гладкость, плавность ног. Когда шёлк скрыл его руки, она вздрогнула, на секунду забилась в его ладонях и слабо сказала:

– Здесь светло.

Он выключил торшер. В темноте сел на диван и обнял её, целуя теплую шею. И опять закружился синий вихрь её платья, и чёрный веер её волос, и сверкнуло мгновенным блеском бедро, понеслась, засыпая глаза, метель, возник чудесный, с вазами и лепниной, дворец, всплывали и лопались графины, полные водянистого света, и волшебная клумба райских цветов с хризантемами и ромашками, и мудрец в голубой чалме подносит пиалу с чаем, и синий аэродромный огонь, и звон перехватчика, самолёт выпадает из чёрного неба, вспыхивает в аметистовом свете, и прожектор полощет белый шёлк парашюта, она обнимает его, их подхватывает завиток метели, белый завиток её танца, завиток судьбы, без лиц, без имён, без тел, в бестелесном круженье они исчезают в ослепительных вспышках, где рождаются сверхновые звёзды, осыпаются из Вселенной тихой росой.

Они лежали в темноте на широкой кровати. Два их телефона на тумбочке бесшумно загорались и гасли, оставляя на потолке бледный отсвет. Но они не откликались на вызовы.

Глава вторая

Леонид Семёнович Ушац, галерист, продавец картин, модератор художественных проектов, обладал обаянием, привлекавшим к нему художников-авангардистов. Он умел превратить выставку в художественное событие, о котором писали, на которое откликались ценители, которое влекло богатых коллекционеров и преуспевающих политиков. Тех, кто понимал силу творческой выдумки, облагораживающей унылый образ депутата, губернатора или сенатора.

Леонид Семёнович Ушац исповедовал «эстетику магического конструктивизма». Картина или инсталляция обладали энергетическим зарядом. Представленные на выставке, заряды складывались в энергетическое поле. Ушац овладевал этим полем, замыкал на себя. Он становился лазером, превращая рассеянную энергию в луч. Напитавшись энергией отдельных зарядов, он выстреливал луч колоссальной разрушительной силы. Ударял в мишень, которой мог быть ненавистный человек, или неугодное учреждение, или политическое событие, будь то выборы или партийный съезд. Не всякий удар по неугодному объекту приводил к его разрушению, но непременно к порче, к ослаблению, к трещине, впоследствии порождавшей крушение. Извержение луча сопровождалось выбросом огромной энергии и истощало Ушаца. Его сочная жизнелюбивая плоть иссыхала, он превращался в старика, и требовалось время, чтобы он вернул себе прежний моложавый, жизнелюбивый облик.

Инсталляция «Милый танк» собрала ценителей, создающих энергетическое поле. Яростное разрушение берестяного танка породило сгусток тёмной энергии. Сгусток был преображен Ушацем в луч и направлен на танковый конвейер «Уралвагонзавода», где строились танки для войны с Украиной. Луч ударил в конвейер – и тот дал сбой. Танк новейшей конструкции, с непробиваемой бронёй, могучей пушкой и космической связью задержался на конвейере и попал на эшелон с опозданием, замедлил поставку танков к украинской границе.

Ушац не стал удерживать Ирину Велиникину, когда она, в пику ему, пожелала уйти с Ядринцевым из музея. Он не был доволен её танцем. В танце отсутствовали разнузданные фигуры варьете «Коти», привлекавшие темнокожих эмигрантов и дряхлеющих пражских эротоманов. Танец на танке был сдержанный, почти целомудренный. Сказался вывих ноги, полученный накануне, когда она танцевала на вечеринке магната Мирзоева, торговца мехами. Сегодняшний танец был для неё чрезмерным. Тем более что предстояла ночная вечеринка у Костоньянца, торговца тихоокеанской рыбой, чёрной и красной икрой. Его богатство не афишировалось, хотя приближалось к списку «Форбс». Отпуская Ирину с Ядринцевым, Ушац испытывал лёгкую досаду, далёкую от ревности. Ирина порой устраивала ему маленькие сцены, в виде пустяшных неповиновений. Одним из таких неповиновений было нежелание селиться в его московской квартире, а непременно в отеле «Сафмар» на Тверской. Он звонил Ирине, напоминая о Костоньянце, и его позабавила мысль, что она мёрзнет среди кремлёвских соборов, слушая искусительные разглагольствования Ядринцева.

Фуршет завершался, Ушац собирался уйти. К нему подплыла, колыхаясь на волнах, розовая медуза, телеведущая Илона Меркель. Её розовый тонкий шёлк скрывал прозрачный студень, который бесформенно переливался. В этом студне не было груди, живота, бёдер, всё сливалось в зыбкий шар. Этот шар подкатился к Ушацу, принеся с собой аромат цветочных духов.

– Лёньчик, ну какой же ты искусник! Великолепное представление! Обряд танкопоклонников. Ванечка Ядринцев очень талантлив.

– Ну, положим, не очень. Даже совсем неталантлив, более того, бесталанен, – Ушац уклонялся от запаха духов, напоминавшего дезодорант.

– Правда, Лёньчик? Тогда зачем ты его пригласил?

– Пусть среди нас будет хоть один русский. Хоть и антисемит.

– Да, да, Лёньчик, я читала его стих. Там что-то про иудейского пророка и православного царя. Что-то черносотенное.

– Но это не мешало тебе на нём виснуть.

– Разве я похожа на ту, что виснет? – Илона Меркель шевельнулась, и студенистая сфера под розовым шёлком заволновалась и не сразу успокоилась.

– А какие настроения на телевидении? По возможности я смотрю твои программы. В них много шарма.

– Ах, Лёньчик, атмосфера ужасная. Почти все наши уехали. А я всё не решаюсь. Уеду, кому я там нужна?

– С твоим талантом ты везде нужна.

– Уж если уходить с телевидения, так хлопнув дверью. Какой-нибудь жест. Подскажи.

– Появись на экране в обнажённом виде и крикни: «Слава Украине!»

– Так и сделаю, Лёньчик, – Илона Меркель колыхнула студенистым шаром и отплыла от столика, как огромная розовая медуза.

До ночных увеселений оставалось время, и Ушац решил посетить Пилевского, совладельца химического холдинга.

Рем Аркадьевич Пилевский был из последователей реформаторов, царивших в России вместе с Гайдаром, Немцовым и Чубайсом, – «великий треножник», как называл их Ушац. Реформаторы царили, пока с ними жестоко не обошлась русская история, умело, во все века, расставлявшая для реформаторов плахи. Пилевский, испытав сладкий укус власти, отравленный ею, не мог примириться с историческим поражением, был «переписчик истории», мечтал о новой партии. Пригласил Ушаца создать привлекательный образ партии, увлечь в неё молодежь. Проект сулил деньги. Ушац мысленно запускал в небо красочные, как летающие лодки, парапланы, именуемые – «Парапланы Пилевского».

Штаб-квартира будущей партии помещалась на Новокузнецкой, в особняке, хранившем следы давних владельцев, – мраморные лестницы, лепнина на потолке, окружавшая розовых купидонов. Под этими розовыми, с воробьиными крылышками, купидонами восседал за старомодным столом Рем Аркадьевич. Перед ним, внимая и прилежно стуча в клавиши ноутбуков, поместилось четверо юношей. «Смертники Пилевского» – хохотнул про себя Ушац, когда секретарша ввела его в кабинет, а хозяин милостиво указал на кресло с резной готической спинкой.

– Мы как раз с молодыми соратниками обсуждаем основы будущей партии. Вам, Леонид Семёнович, будет интересно услышать голоса молодёжи. Она идёт на смену нам, старикам.

Пилевский печально улыбнулся, но его злые глаза скользнули по молодым собеседникам, убеждаясь, что те не поверили в его стариковскую жалобу. Он оставался деятелен, общался с теми, кого когда-то звали олигархами, был свой среди банкиров и промышленников.

– Итак, друзья, на чём я настаиваю. Осторожность, осмотрительность! – Пилевский цепко воспроизвел последнюю фразу прерванного разговора. – Осторожность и осмотрительность!

Он был одет в дорогой малиновый джемпер, из ворота белоснежной рубахи выглядывала смуглая шея. Длинное сухое лицо было в абрикосовом загаре, добытом на лыжном курорте. Волнистые, с синим отливом, волосы были тонко прошиты серебряной нитью. Большой коричневый нос шёл горбом от самой переносицы, едва не достигал длинных язвительных губ. На этом лице всё было крепко, основательно и надёжно, и, тем не менее, оно казалось кривым. Нос свёрнут в сторону, подбородок смещён, рот съехал. Два глаза, большой и маленький, смотрели в разные стороны. Собеседник не знал, в какой глаз смотреть, какой из двух смотрит на тебя. Терялся, сбивался с мысли, и в эту распавшуюся мысль впивалась отточенная мысль Пилевского, который обращал разговор в свою пользу.

– Мы станем строить партию, исходя из заветов Егора Тимуровича Гайдара, – Пилевский обернулся к стене, на которой висел писанный маслом портрет Гайдара.

Портретист Фавиан, знакомец Ушаца, был классической школы, чужд условностей. В портрете была пугающая подлинность, отталкивающая достоверность. Плешивый, с поросячьим жирком, крохотной присоской рта, лупоглазый, Гайдар намешал в себе столько кровей, родословных, фамильных хворей и тайных пороков, что облик его приближался к шару, утрачивал половые признаки, казался не человеком, а самкой неизвестной породы. Ушац однажды видел Гайдара на выставке скульптур Эрнста Неизвестного. Тот прошёл, рыхлый, потный, хлюпающий, как полная воды калоша. На чмокающих губках постоянно лопался пузырик. Он шаром прокатился мимо каменных и бронзовых уродцев, оставляя в воздухе сладкий запах тления. Ушац угадал в Гайдаре скрытого извращенца, чья садистская сущность проявилась в реформах.

– Гайдар был Джордж Вашингтон, отец-основатель Новой России, – Пилевский смотрел на портрет. Маленький и большой глаз менялись местами, кривое лицо благоговело. Казалось, он смотрит на икону. – Старая Россия лежала перед ним, как огромная оглушённая рыба. В ней ещё билось имперское сердце, она могла взыграть, очнуться от удара, который нанёс ей Ельцин. Могла вновь нырнуть в океан мировой истории. Гайдар взрезал ей брюхо, выдрал с корнем советское сердце, пузырь, кишки. Россия лежала с выдранным нутром, но всё ещё хлюпала жабрами, дрожала хвостом. В девяносто третьем Белый дом захватили красные путчисты. Они уже готовили верёвки для виселиц, рыли расстрельные рвы. Министры разбежались, Борис Николаевич пил стаканами, войска заперлись в казармах. Власть валялась на асфальте, как оброненный кошелёк. Во всей России один Гайдар обладал волей к власти. Посадил меня в машину, взял пистолет. Мы ночью помчались в Кантемировскую дивизию за танками. Мы не знали, как в дивизии встретят нашу машину, быть может, расстреляют из танка. Гайдар вызвал к проходной комдива и под жерлами танковых пушек произнёс свою «танковую речь», великий образец ораторского искусства. Комдив отдал приказ танкистам, танки колонной вслед за нашей машиной вошли в Москву и с моста расстреляли мятежников в Белом доме. Как сказал мне Егор Тимурович, его пистолет был не заряжен, – Пилевский поведал притчу молодым партийцам. Это был урок партийной учёбы.

– Но почему, Рем Аркадьевич, почему дело Егора Тимуровича погибло? Почему вы не удержали власть? Почему у рыбы вновь забилось имперское сердце, и она нырнула в Мировой океан, эта русская имперская акула? – вопрос исходил от юноши, переставшего стучать по клавишам портативного ноутбука. На нём был тёмный, застегнутый наглухо френч, какие носят северокорейские вожди. Шелковистые тёмные волосы спускались до плеч. На бескровном лице горели чёрные, без белков, глаза с фиолетовой поволокой, какая вдруг появляется на расплавленном металле. Пальцы тонкие, синеватые, как у измученной девушки. – Почему вы уступили власть имперским громилам?

– Коля Иноземский, – Пилевский представил юношу Ушацу. – Мы, Коля, были слишком наивны, упоены победой. Создавали банки, фонды, корпорации. Строили дворцы, меняли названия городов и улиц, ездили в Америку и Европу. И забыли о «глубинном народе», о «народе-подпольщике», который в своём подполье хранит имперское семя. Мы не погрузились в глубь русского народа и не отыскали заветное имперское зерно, – Пилевский говорил печально, покаянно, опустив веки, чтобы скрыть бегающие порознь глаза, и раскаяние казалось искренним, от сердца. – Увы, Коля, увы!

– А как найти это имперское зерно, чтобы оно никогда не проросло? – спросил рыжий юноша, похожий на цыплёнка. Нос клювиком, волосы хохолком, веснушки разом выступили на розовом от смущения лице. Есть такая песня: «Вот оно, вот оно, вот волшебное зерно». Юноша был в строгом пиджачке, белой рубашке и узком галстуке, – стиль прилежного выпускника средней школы.

– Алёша Рябцев, – Пилевский представил птенчика и усмехнулся, тронутый его наивной застенчивостью. – Мой друг, я же сказал, что мы виноваты. Мы открывали дискотеки и ночные клубы, а надо было открыть «Институт изучения „глубинного народа”». Знатоки фольклора, «волшебных сказок», «звериных орнаментов», солярных знаков. Псалмы старообрядцев, трактаты «космистов», декреты большевиков. Нужно было по-новому прочитать Толстова, Шолохова. Твардовского. Тогда бы мы нашли русское «заветное зерно», истолкли в муку, испекли пирожок и скормили собаке. Увы, теперь ваш удел танцевать на дискотеках и по приказу имперского людоеда идти воевать на Украину, – глаза Пилевского ненавидяще сверкнули, сначала большой, затем малый, в каждом поочерёдно случилось электрическое замыкание.

– Рем Аркадьевич, а правда, что в последний год жизни Егор Тимурович разводил белых мышей? – парень с выбритыми висками, тяжелым подбородком боксёра, расплющенным, с вывернутыми ноздрями, носом враждебно уставился на Пилевского. Ощутив враждебность, желая её смягчить, Пилевский заулыбался.

– А это наш Виктор Лодочников, мастер апперкота и нокаута, – Пилевский воздел плечо и двинул кулаком, изображая удар. – Действительно, Витя, у Егора Тимуровича появилась страсть, многим казавшаяся странной. Он покупал в зоомагазине белых мышей, кормил рисовыми, пшеничными, овсяными зёрнами и скармливал огромному коту по кличке Карл. Каждой мыши он давал имя русского полководца, расширявшего пространство империи. Князь Олег, Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Кутузов, Скобелев, Жуков, Рокоссовский, Конев. Кот Карл съедал мышь, а вместе с ней имперскую мощь России. Несколько раз я покупал мышей для Егора Тимуровича. Они выскакивали из ящика и разбегались по Белому дому. Потеха! Мы ловили их по всем кабинетам. Егор Тимурович давал мышам имена русских имперских повелителей – князя Святого Владимира, Ивана Грозного, Петра Первого, Иосифа Сталина. Скармливал их коту Карлу. Но случилось несчастье. Мышь, которой он дал имя нынешнего имперского выскочки, застряла в горле у кота Карла, кот бросился на Егора Тимуровича и оцарапал его. Через неделю Егора Тимуровича не стало. Три смерти случились почти одновременно, – белой мыши, кота Карла и Егора Тимуровича.

Ушац, до сей минуты молчавший, восхищённо воскликнул:

– Да это настоящий художественный проект! Предтеча «магического конструктивизма»!

– К сожалению, проект несчастный, – горько произнёс Пилевский.

– Не все художественные проекты заканчиваются счастливо! – наставительно заметил Ушац.

– Как же нам создавать партию, Рем Аркадьевич? – юноша, бритый наголо, «яйцеголовый», с блестящим черепом, взирал холодными голубыми глазами. Такой цвет бывает у мартовских сосулек, в которых трепещет ледяное солнце. – Все оппозиционные организации закрыты, оппозиционные движения разгромлены, лидеры – кто в тюрьме, кто в бегах. Как в этих условиях строить партию, Рем Аркадьевич?

– Осмотрительность, осторожность, Кирюша! – Пилевский приложил палец к губам, превратив рот в гриб сморчок. – Не произносим слово «партия»! Мы учреждаем «Институт традиционных ценностей», на деле же создаём «Институт „глубинного народа”». Лучшие лингвисты, историки, богословы, краеведы. Изучаем поговорки и прибаутки, исследуем русский мат, постигаем ремёсла пимокатов, шорников, бондарей, скорняков, исследуем народную кухню и народную медицину. И в какой-нибудь прибаутке: «Марток, надевай трое порток», или в старом лапте, или в рецепте щей из крапивы отыщется «заветное зерно», спрятанное туда разбойником Кудеяром или старцем святым Питиримом. Найдём зерно, перетрём в муку, испечём пирожок и скормим собаке! – Пилевский излагал соратникам план организации, которая замышлялась как тайный орден, как скрытый проект, способный жить среди слежек, доносов, подслушиваний, бесчинства спецслужб.