282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » Александр Проханов » » онлайн чтение - страница 13

Читать книгу "За оградой Рублевки"


  • Текст добавлен: 25 апреля 2014, 23:10


Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Все это шумно поедалось. Несколько рюмок упало на пол. Прелестные служанки меняли блюда, подбирали оброненные салфетки. По столу проносились серебряные зайчики, отраженные от зеркального шара. Вдалеке, созданная из голубых лучей и лазерных вспышек, танцевала гибкая женщина. Служанки сунули в руки гостей затейливые складные книжицы со страницами в виде сердца, с красной надписью «Крези-меню», словно кто-то расписался губной помадой. И все углубились в чтение, не зная, на чем остановить свой выбор, окруженные легкомысленными островитянками.

– Посидеть напротив девушки с раздвинутыми ногами… Однако!.. – хмыкнул профессор богословия.

– Выпивая алкогольный напиток, вы можете «занюхать» сладким местом очаровательной девушки, – хохотнул полковник милиции.

– Измазать гостя сливками и облизать. – задумчиво прочитал ювелирный торговец.

– Танцевать с девушкой, придерживая ее обнаженную грудь! – цокнул языком кремлевский аналитик.

– Свальный грех, – покачал головой известный политик.

– Ну что ж, давайте отдадимся соблазнам, – произнесла черноголовая гадалка, – Грех – пережиток умирающих религий. Галактики и созвездия, цветы и драгоценные камни не ведают греха. Пусть каждый выберет себе «блюдо» по вкусу. Разойдемся, чтобы насладиться, а потом соберемся и поделимся впечатлениями.

Покинули застолье, разбрелись по волшебному острову, по его закоулкам, укромным полянкам и заповедным тропинкам, сопровождаемые легкими девами в прозрачных слюдяных облачениях.


Платным аттракционом с модным названием «За стеклом» решил воспользоваться университетский профессор с факультета журналистики. Обнаженная женщина, ослепительно улыбаясь, уселась в широкое стеклянное кресло, озаренная лучами прожектора. Старик по-собачьи залез под прозрачное седалище. Завертел головой, поднимая глаза вверх. Стал лизать лиловым языком стекло, к которому, как к стенке аквариума, прилепилась сочная розовая улитка. Впился в нее безумным поцелуем, засучил вялыми ногами, бессильно сник на полу.

Молодой политик, ратовавший в Думе за «контрактную армию», уединился в отдельном номере с рослой мускулистой женщиной, облаченной в кожаный лифчик, в кожаные плотные шорты. Перетянутая ремнями, вооруженная хлыстом, она приковала наручником обнаженного политика с специальному кольцу, вмурованному в шершавую стену. Стала его избивать, нанося хлыстом сочные удары. Политик вскрикивал, рыдал, дергался на цепи, жадно целуя протянутую руку своего жестокого палача.

Жены «новых русских» пошептались, полистали «меню» с перечнем игривых услад. Постучали лакированными коготками в полюбившуюся им строчку. Взяли за галстуки сидевших рядом лысого очкастого зла-тоторговца и рыжего, тяжеловесного чиновника президентской администрации. Вывели из-за стола, как двух покорных бычков. Повели в комнату, где стояла огромная пышная кровать с подушками, кружевами, под бархатным балдахином. Совлекли с нетерпеливых, разогретых телес легкие ткани. И все четверо повалились на упругое просторное ложе, свиваясь в змеиные петли, в гибкие мучительные клубки, отражаясь в огромном зеркале, среди туманного блеска.

Профессор богословия, туманно улыбаясь, пощипывая маленькую бородку, отдал себя во власть смуглой восточной красавицы с узкими вишневыми глазами. Она уложила обнаженного гостя на теплый, обрызганный благовониями топчан. Нанесла на его упитанное, в розовом жирке и темных курчавых волосиках тело легкий слой крема. Стала мять, нежно втирать, погружая в профессорскую плоть чуткие пальцы, прижималась к нему своими маленькими теплыми сосками, роняя на него душистые волосы. Профессор томно вздыхал, издавал курлычущие звуки. Не мог раскрыть отяжелевшие от наслаждения веки. Чувствовал, как по его лопатками бегает жаркий влажный язычок. Как вдоль спины, по желобку, скользит струящаяся быстрая змейка.

Милицейский полковник погрузил свое жилистое, костяное тело в перламутровую ванну, наполненную розовой чудной пеной. После дня, проведенного в тюремном изоляторе, среди железистого едкого воздуха, зловонья коридоров, тусклых изможденных лиц, теперь наслаждался, чувствуя, как маленькая ловкая ручка прислужницы скользит по его волосатой груди. Смотрел, как она заносит перламутровую ногу над краем ванны. Как ловко ныряет в пушистую, будто сбитые сливки, пену. Чувствовал ее, словно рядом извивалась глянцевитая самка дельфина, касалась его нежными ластами.

Пышная пожилая модельерша, похожая на императрицу Екатерину Вторую, милостиво улыбалась молодому слуге, который совлекал с нее нарядный туалет, осторожно отстегивал алмазную брошь, освобождал от тесного лифа тяжелую голубоватую грудь с темными запекшимися сосками. Пожилая дама позволяла молодому пажу касаться своих сутулых мягких плеч, опавшего складчатого живота. Поощряла движения его опытных проворных рук, которые настойчиво и нежно вели ее к пышной кровати, опускали в душистую прохладную глубину.

Американский политолог, наблюдавший за свободой слова в России, голый, тощий, в ржавых волосиках на голове, груди и паху, склонился над обнаженной русской красавицей, которая, словно спящая царевна, закрыв глаза, лежала на узком ложе. Тут же стоял серебряный поднос со множеством флаконов, бутылок и тюбиков. Американец хватал туб. Выдавливал его над красавицей, покрывая ее сладкими разноцветными кремами, тягучими вареньями, оплывающими языками меда. Сажал ей на соски смуглые изюминки. Накрывал пупок янтарным ломтем ананаса. Клал на лобок фиолетовую гроздь винограда. Склонялся над ней и, высунув длинный, как у муравьеда язык, слизывал сладкие вензеля. Обсасывал виноградины. Осторожно надкусывал изюминки. А потом упал ржавой бородкой на ее дышащий живот, покрытый сливками и сладким желе. Стал жадно чавкать, глотать, семенить ногами. Повалился на ковер, корчась, разбрасывая вокруг желто-розовые сладкие хлопья. А красавица поставила ему на затылок свою узкую, с красным педикюром, стопу.

Ведущий телепрограммы «Час Свиньи», объевшийся, с изжогой в желудке, оказавшись в маленькой тесной комнатке, снимал с себя мятую, неопрятную одежду. Обнажал свое рыхлое бабье тело, круглый, отвислый таз, жирную безволосую грудь. Комната была в черных обоях, с черным бархатным покрывалом на просторной кровати, с огромным, льдисто сверкающим зеркалом, в котором отражалась его согнутая, с опущенной головой фигура. Он не сразу заметил, что во мраке комнаты находится огромный бритоголовый негр в набедренной повязке, похожий на зулусского племенного вождя. И лишь когда жадно засверкали его белки, огромные, как фарфоровые изоляторы, сочно сверкнул в открытых губах красный мокрый язык, только тогда телекомментатор понял, что он не один в комнате и сладострастно, по-женски, подманивая самца, повел жирными оплывшими плечами.

Гадалка распустила по спине смоляные волосы. Сбросила свой темный, расшитый серебряными звездами покров, оставшись в остроносых туфлях. Встала на четвереньки, отражаясь в трюмо гибкой звериной спиной. Одна из служительниц возложила ей на темя маленький венок красных роз. Другая пахучим вазелином стала растирать ей круглые ягодицы и бедра. Заиграла музыка, марш из оперы Верди «Аида». В комнату, сквозь портьеру ввели серого, в яблоках, осла, чья нервная голова с темной челкой и мохнатые уши были украшены венком алых роз. Осел жадно вдохнул воздух, выворачивая влажные ноздри. Глаза его выкатились и стали сиреневые от страсти. Он натянул ремни ошейника и устремился к стоящей на четвереньках женщине, издавая глухой страстный храп.


Ангел, посланец гневного Бога, летел над ночной Москвой, похожей на огромную светящуюся водоросль, всплывшую из темных глубин океана. Мерцали несметные огненные брызги. Тянулись гибкие, наполненные ртутью, щупальца. Как драгоценные раковины, льдисто светились подсвеченные высотные здания, древние монастыри и дворцы. Ангел летел, осматривая неправедный город, когда-то святой, благодатный, хранивший заповеди великих учений, сберегавший мощи великих пророков и страстотерпцев. Теперь город был осквернен святотатством, был полон клятвопреступников, лжецов, извращенцев. В богатых церквях облаченные в золотые ризы служители освящали греховно нажитые богатства, учили паству повиноваться злу и насилию. Во дворцах, утопая в роскоши, жили злодеи, обокравшие вдов и сирот, отъявшие у народа хлеб, воду и воздух. В министерствах сидели мздоимцы, забывшие о благоденствии граждан, ставшие казнокрадами, расхитителями последнего достояния некогда цветущей и богатой страны. В библиотеках и художественных студиях сидели лжеучителя и псевдопророки, занятые написанием лживых книг и фальшивых картин, прославлявших за деньги богоборцев и узурпаторов. В Кремле, в золоченых палатах, на троне, в горностаевой мантии, сидел маленький, похожий на кузнечика человек, надевший на узкий лоб усыпанную алмазами корону, окруженный льстецами, шутами и карлами, и на его узконосой туфле играл привезенный из Якутии огромный, солнечно-жаркий бриллиант.

Ангел летел над Садовым кольцом, где только что произошла ночная перестрелка, и на асфальте у колес разбитого джипа валялся окровавленный труп и брошенный, с опустелой обоймой, пистолет. Он миновал толпу молодых людей, передававших из рук в руки шприцы с наркотиками, и в их исколотые вялые вены вместе с брызгами сладкого яда вливалась смертоносная неизлечимая зараза. Он миновал сквер, где похожие на лесных зверьков и полевых землероек бомжи и нищие делили дневное подаяние, пили водку и таскали друг друга за волосы. Ангел пролетал над входом в ночной клуб, над которым пульсировала неоновая стеклянная женщина, прикрывавшая пах радужным павлиньим пером.

В ночном клубе, в душном и жарком сумраке, шла оргия. Танцевали в бриллиантовых лучах обнаженные танцовщицы. Мужья менялись женами, уводили их в спальни. Голые, трущиеся друг о друга тела, мужские и женские, напоминали лежбища тюленей, и среди потных, глазированных тел выделялся огромный, натертый до блеска негр, подымавший за ноги златокудрую кричащую женщину. Кого-то истязали, и тот, кого мучили, кричал и просил о продолжении мучений. Бессильный слюнявый старик с мутными, наполненными слизью глазами, смотрел, как у его ног сплелись две юные, похожие на русалок красавицы. Мальчик, напоминавший амура, сидел верхом на старухе, бил ее по жирной спине, и старуха трясла огромными желтыми кулями грудей, ползла и смеялась.

Ангел прилетел в ночную Москву, чтобы исполнить волю гневного Бога и испепелить погрязший в пороках и злодеяниях город. Он направил на площади и проспекты, на золоченые купола и озаренные шпили свои длинные узкие пальцы, с которых готовы были сорваться ослепительные режущие лучи. Огненными лезвиями рассечь на части обреченный град. Превратить в пожары его жилища. Окутать взрывами его небоскребы и храмы. Обрушить в раскаленные ядовитые кратеры его дворцы и притоны.

Ангел был готов исполнить наказ гневного Бога. Его указующий перст стал удлиняться, словно луч синего ночного прожектора. Скользнул по ночному окну, за которым, в бедной квартире, босая, в ночной рубахе, стояла на коленях молодая женщина и молилась иконе Богородицы. Это была вдова моряка-подводника, утонувшего в океане вместе с огромной атомной лодкой. Рядом в колыбели спал ее малолетний сын. Молодая женщина молила Богородицу, чтобы та сберегла ей сына, чтобы страшная доля его отца, погибшего среди огня и черной воды, миновала ее любимое чадо. Еще она молила, чтобы муж услышал ее, и свершилось чудо, и они вместе оказались на летнем лугу, среди колокольчиков и ромашек, и она снова сплела ему бело-желтый, душистый венок. Еще она молилась о Родине, верно служа которой, погиб ее муж. О России, о которой он написал ей стих в своем последнем письме, перед уходом в опасное плавание.

Ангел услышал ее молитву. Прочитал на ее губах бессловесный стих. Жестокий синий лазерный луч, вспыхнувший на острие пальца, погас. Москва была спасена. В ней оставались праведники. На их хрупких плечах, тихих молитвах, невидимых миру слезах держался огромный, утопавший в пороках и преступлениях город.


Среди ночи, когда посетители «найт-клуба», опустошенные, не имевшие сил подняться из-за столов, чтобы вновь и вновь предаваться безумным игрищам, ближе к утру, когда сами стены, потолок, бутылки на столах, лица, обнаженные шеи и груди покрылись бисером ядовитого пота, вдруг вспыхнул на эстраде яркий свет. В освещенном конусе появился человек, облаченный в красную косоворотку, чернобородый, стриженный под горшок, с пробором посреди намасленной головы. Радостно и свирепо сверкнул белками, простучал по помосту черными начищенными сапогами, и все узнали в нем Григория Распутина, царского любимца, прорицателя и любодея. Он стучал каблуками, бил в тугой звенящий бубен, постепенно превращался в огромного босоногого мужика, державшего в мускулистых руках блестящий топор, с напяленным на голову балахоном, сквозь который в прорезях сверкали жестокие глаза палача. Палач играл топором, напрягал мускулы, шлепал по доскам босой толстопалой стопой. И вдруг превратился в хрупкого Арлекина с набеленным лицом, печальными, опущенными книзу губами, в белом шелковистом трико, с костяным расписанным веером. Мучительно изгибался в лучах. И вдруг превратился в гимнаста, стройного, прекрасного, с мускулистым голым торсом, вьющимися смоляными кудрями, того, что стоял при входе, принимал у гостей пальто и шляпы. На его плече красовалась таинственная звезда, окруженная волшебными письменами. Красные свежие губы жарко дышали. Он вскинул вверх напряженные руки, из которых посыпалось золото. Его чресла взбухали. На лбу, прорывая кожу, вырастал бриллиантовый рог. Гости, восхищенные представлением, вставали с мест, тянулись к помосту, ожидая для себя новых сладострастных забав. И по мере того, как приближались к атлету, превращались в свиней. Мохнатое, хрюкающее, клыкастое стадо металось среди столиков, опрокидывало стулья, толкало мокрыми рылами испуганных визжащих прислужниц. Хозяин заведения гнал их железным жезлом к выходу, изгонял из заведения на Садовое кольцо.

Стадо, тесно сбившись, с ревом и хрюканьем, вздыбив волосяные загривки, пробежало по Садовой до метро «Парк культуры». Пронеслось мимо Крымского моста к Фрунзенской набережной. Прокатилось зловонным комом вдоль гранитного парапета. Свиньи, одна за другой, крупными прыжками, поджав передние ноги, кидались в реку, тонули в ней, оставляя на текущей воде круги отражений. И рулевой на ночном буксире, перевозивший щебень для строительных работ, испуганно протер глаза, глядя на черных, падающих в реку животных.

УБИТЬ ОТЦА

Этот текст я писал в палаточном городке Ханкалы, после рейда в Аргунское ущелье, где войска генерала Молтенского громили банды Басаева.

Командир группы армейского спецназа капитан Елизаров, длинноногий и жилистый, как лось, гонялся по чеченским горам за бандой Мансура, и ему казалось, что он преследует оборотня. Попадая в кольцо блокпостов и засад, обложенный минными полями и рыскающим спецназом, обнаруженный самолетным радиоперехватчиком и вертолетным тепловизором, взятый на мушку снайперами и артиллерийскими наводчиками, Мансур кидался через плечо, превращался в лесную лисицу, горного барана, разноцветного фазана или плеснувшую в речке форель. Исчезал бесследно. Мансур был неутомим, отважен, умен, а также заколдован духами гор, которые превращали его в розовое облако, в осеннее дерево, в скользкую неприметную тропку. Все пули и снаряды, выпущенные в его сторону, рвали пустоту, пронзали свитки тумана, осыпали листву осенних желтеющих рощ… Его отряд из ста человек то рассыпался на малые группы, – выставлял на дорогах фугасы, обстреливал посты, истреблял старейшин и мулл, перешедших на сторону «федералов». То вновь собирался в крупное подразделение, – нападал на колонны, громил комендатуры, устраивал встречную охоту на рыскающий в горах спецназ. Мансур был независим и горд, действовал отдельно от группировок Басаева и Хаттаба. Ссорился и вступал в скоротечные жестокие схватки с полевыми командирами забредавших на его территорию банд. Он отличался беспощадной жестокостью к пленным, держал в горном лагере гарем русских пленниц. Кормил себя и бойцов, владея на равнине скважинами с маслянистой зеленой нефтью. Отправлял в Ставрополье «наливники», войдя в сговор с администрацией районов, военными комендатурами и дорожными блокпостами, которые за деньги пропускали по дорогам нефтяные колонны Мансура.

Капитан Елизаров возвращался из рейдов, мокрый, простуженный, смертельно усталый, уповая на день, когда закончится спецоперация, и войска, неуклюже проминая дороги, дымными стальными колоннами спустятся с гор в низину. И тогда – отдых в теплых палатках, баня, телевизор, ласковые санитарки из медсанбата, встреча с закадычным другом, капитаном Жалейко, с кем в детстве жили в одном дворе, играли в одной футбольной команде, вместе поступили в училище, и теперь повстречались в Чечне, на этой бесконечной треклятой войне.

Подымут стаканы с водкой, отражающие красные поленья в печурке.

– Что скажешь? – спросит Елизаров друга, глядя, как блестит на его раскрытой груди серебряная ладанка.

– Пробьемся, – ответит Жалейко, громко сдвигая стакан.

От майора МВД, который за деньги передавал чеченцам боевую информацию, Мансур узнал, что из Ханкалы, укрепленной крепости русских, выходит колонна с гуманитарным грузом – мукой, строительным лесом, учебниками для школ. Предатель, выйдя в эфир на частоту Мансура, сообщил, что колонна слабо защищена, движется к ущелью, где нет блокпостов, без вертолетов сопровождения, чьи действия затруднены из-за вечного, висящего над кручами тумана. Мансур обрадовался сообщению русской собаки, готовой за деньги отдать товарищей на растерзание чеченских пулеметов.

По тропам, одолевая горы, отряд Мансура вышел к дороге и сел в засаду среди желтых кустов, откопав неглубокие лунки, укрепив на камнях пулеметные сошки, забросав листвой гранатометные трубы. Мансур приближал черный выпуклый глаз к пулеметному прицелу, за которым тускло светилась дорога, и слушал по рации «моторола» переговоры русской колонны. Она медленно приближалась, следуя за одинокой боевой машиной пехоты, преодолевая крутые подъемы. Когда показался грязно-зеленый тучный червяк колонны, – остроносая «бээмпэ» с задранной пушкой и тяжелые, окутанные гарью грузовики, Мансур легонько взмахнул рукой. Граната, как черный клубочек, сбрасывая кудельки дыма, понеслась к «бээмпе», прожгла борт, и грохнувший взрыв выбил из люков рыжий огненный сноп и мутный туман. Грузовики взрывались от попаданий гранат, из кабин выскакивали оглушенные, в пятнистых камуфляжах, водители. Мансур поднес к губам серебряный перстень с узорной арабской вязью, дохнул на него и послал очередь в убегавших солдат.

Колонна горела, пахло жареным хлебом. Чеченцы ходили вдоль дымящих грузовиков, пристреливали раненых водителей, забирали из кабин автоматы. У гусениц боевой машины стоял на коленях раненый капитан, которого держал за волосы пулеметчик Арби. Мансур наклонился к капитану, всматриваясь в его закопченное, страдающее лицо, полные слез голубые глаза, худые скулы, поросшие золотой щетиной.

– Ну что будем делать, капитан? – спросил он, скаля в бороде крепкие белые зубы, наслаждаясь предсмертным страхом врага.

– Пробьемся, – ответил раненый русский.

Арби сильнее потянул волосы, открыл голую, дышащую шею капитана. Мансур быстрым взмахом лезвия перерезал пленному горло.

Елизаров был послан на подмогу колонне, и когда подоспел, увидел горящие скелеты машин, перебитый конвой и зарезанного друга Жалейко. Он снял с него серебряную ладанку Богородицы, велел переложить мертвеца на днище командирского бэтээра и всю дорогу сжимал в кулаке перепачканную землей и кровью руку Жалейко.


Армия вгрызалась в горы, сдавливала кольцо, прочесывала селенья. Выпугивала из каменных, прилепившихся к склону домов пригревшихся боевиков. Открывала огонь, оставляя на околице простреленных бородачей, над которыми тут же начинался женский истошный плач, и тучный белогривый мулла приступал к заунывному погребальному чтению. Мансур ускользал, как почерпнутая из горной речки вода, от которой на грязной, закопченной ладони Елизарова начинали блестеть и переливаться мозоли и ссадины. Горы, поросшие ржаво-красными осенними лесами. Пустые, в синих тенях провалы. Зубчатые белоснежный хребты, розовые на заре. Все это складывалось в таинственное, свернутое в спираль пространство, по которому перемещался Мансур. Уходя от преследования, вдруг оказывался в тылу у спецназа. Исчезал, словно по законам загадочной геометрии перемещался на другую сторону пространственного лепестка, оставляя спецназу потревоженную привалом полянку, горсть расстрелянных гильз, обрывок окровавленного бинта.

Вот и теперь медлительный самолет радиоэлектронной разведки уловил позывной Мансура, передал на командный пункт координаты предполагаемой цели. Туда, по приказу генерала, обрушился огневой налет артиллерии, пикировали один за другим вертолеты, штурмовики сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, от которых трещали горы, разламывались могучие вязы, полыхали пожары.

Елизаров с группой на двух бэтээрах двигался на место удара, надеясь найти среди воронок ошметки растерзанных боевиков, искореженный синий «лендровер» Мансура, его изломанное, с оторванными конечностями, тело.

Качаясь в люке, пропуская над собой багряную мокрую ветку, вдруг нежно подумал об отце, которому давно не писал в маленький городок под Тамбовом. Постаревший, страдающий от ран и контузий, полученных под Кандагаром, отец писал ему долгие, похожие на наставления письма, научая засадам, продвижению по заминированным трассам, общению с местным населением. Полковник афганской войны, словно завидовал сыну, который вместо него колыхался на мокрой броне, смотрел, как сверкает перламутровый речной перекат под ребристым колесом бэтээра. «Отец, слышу тебя», – с нежностью и печалью подумал Елизаров, посылая в далекий городок луч своей сыновьей любви, ветку багряного кавказского дерева.

Они прибыли на место удара, и не было растерзанных боевиков и разбитого «лендровера», а валялись на склоне две убитых взрывом коровы. Елизарову померещилось, что в небе, над горами мелькнуло носатое лицо Мансура, беззвучно над ним хохотавшее. Прапорщик в комбинезоне, похожий на сумчатое животное, с торчащими из карманов рожками, гранатами, фонарем, сигнальными ракетами, устало сказал:

– Товарищ капитан, разрешите резануть от коровьей ляжки. Личный состав по шашлыку стосковался.

– Резани, – разрешил Елизаров.

Смотрел, как орудуют бойцы над коровой, высекая из нее сочные, красные ломти.


И снова Мансур вышел на связь, обращаясь в эфир с открытым посланием: «Нужны медикаменты. Оставь на прежнем месте…» – что означало крайнюю степень отчаяния. Боевики, растревоженные войсками, покидали насиженные селенья, метались среди артналетов и бомбежек, несли потери. Уставали от непрерывного преследования армейского спцназа и подразделений «Альфа», испытывая нужду в боеприпасах, аккумуляторах для раций, в медикаментах и продовольствии. Запеленгованный сигнал был тут же передан в штаб. На пеленг выслали группу Елизарова.

Продвигались на двух бэтээрах до рубежа высадки, а оттуда пешком, груженные пулеметами и тяжелыми автоматами, с двойным боекомплектом, по скользким тропкам. Огибали неодолимые кручи, пересекали пологие склоны, продирались в зарослях. Посылали электронные импульсы в космос, где, невидимая за облаками, в ослепительной синеве, висела серебристая бабочка спутника. Посылала Елизарову его координаты, которые тот сверял с измятой, зачехленной целлофаном картой.

Вышли в район засады, где тропа растворялась в мелкой, текущей воде. Группа разделилась на части. Елизаров с пятью бойцами оседлал тропу, приказав окопаться. Вторую пятерку спустил по склону, подальше от тропки, чтобы передовой дозор боевиков не смог ее обнаружить, – миновал, оставляя в своем тылу.

Он сидел в кустарнике, уложив пулемет, переобуваясь, выжимая воду из липкого шерстяного носка. По соседству снайпер-мордвин удобно улегся в окопчик, присыпая палой листвой разворошенную землю, уложив на бруствер винтовку с глушителем и трубкой прицела. Елизаров смотрел на тропу, собираясь отползти и укрыться в гуще кустов. На тропе, увеличиваясь, подымаясь на склоне, показалась черная широкополая шляпа. Следом худое, поросшее щетиной лицо. Сутулые плечи с автоматом ближнего боя. Долговязая, в длинном пальто фигура чеченца. За ней появилась, закачалась каракулевая папаха. Головной чеченский дозор вышел к месту засады. Так случайно, не видя стрелка, садится над его головой глухарь. Так выходит на ствол против ветра не чующий опасность кабан.

Елизаров, почти на виду, боясь напугать добычу, тугим поворотом глаз позвал снайпера. Тот услышал вращенье его глазных яблок. Елизаров кивнул на дорогу, и снайпер, прицелившись, убил чеченца в старомодной широкой шляпе. Второй, чмокающий, словно детский поцелуй выстрел, пробил папаху. И там, откуда появились чеченцы, загрохотало, запламенело. Чеченский отряд, напоровшись на засаду, не стал отступать, а пошел на прорыв, используя испытанную тактику боя. Сначала шквально били пулеметы, наполняя пространство свистом и лязганьем пуль, прижимая спецназ к земле. Когда кончался боекомплект, и пулеметчики меняли цинки, начинали стрелять автоматы, всей поражающей мощью. Так, чередуя оружие, чеченцы продвигались вперед, не давая врагу подняться. Приближались и истребляли его в упор.

Елизаров, распластавшись, вжимаясь в слякоть, вслепую, взмахом руки, кинул вперед гранату. Солдаты повторяли его движение, заслоняясь стеной разрывов. Вторая группа ударила в тыл чеченцев, и те, опрокинутые внезапным ударом, теряя людей, побежали по склону. Им вслед с двух огневых рубежей били пулеметы спецназа.

Осматривая место боя, Елизаров увидел убитых чеченцев, висящих в кустах, как на колючей проволоке, кто в прыжке, кто в падении. Среди худощавых, одетых в кожаные куртки стрелков лежал огромный убитый негр, в камуфляже и желтом свитере. Негр – так звали бандглаваря, который соперничал с Мансуром. Коварный чеченец подвел соперника под пули спецназа, устранил его руками Елизарова.

Негра сначала несли на брезенте к месту, где поджидали их бэтээры. Прикрутили тросом к броне. Привезли в расположение и сбросили в грязь среди палаток.

Все приходили и смотрели на негра. Снайпер-мордвин включил «кассетник», поставил песню «Ай-яй-яй, убили негра ни за что, ни про что…» – и бойцы курили, пританцовывали вокруг черного мертвеца в желтом свитере.


Мансур понимал, что война неуклонно приближалась к концу. Русские встали стеной на грузинской границе, перекрывали потоки оружия. Армия училась войне в горах, громила лагеря и убежища. ФСБ разбросала по селам агентурную сеть, и испытанные командиры отрядов, с пробитыми черепами, в кровавых лохмотьях, один за другим экспонировались на московских экранах. Наблюдая, как осень с равнин подымается в горы, одевая их желто-красным покровом, и первые заморозки превращают мокрый спальный мешок в жесткий негнущийся короб, и пики хребта сверкают, словно белые ледяные кристаллы, Мансур решил, что с первым снегом покинет Чечню, прорвется сквозь границу и уедет в Турцию. В Трабзоне в дорогом отеле отмоет с тела пороховой нагар, облачится в удобный красивый костюм. Станет гулять, не таясь, по прекрасному городу, есть отменную пищу в дорогих ресторанах, играть на рулетке, ложиться в пенную ванную вместе с длинноногой красавицей. А когда наскучит праздная жизнь, и он ощутит в желудке ноющий голод войны, то отправится в Афганистан к талибам, вольется в боевые отряды, где воюют друзья-чеченцы. Предчувствуя расставание с Родиной, он захотел побывать в родном селе Галсанчу, навестить мать и отца.

В сопровождении двух верных бойцов, по нехоженым дебрям, по студеным водам горных ручьев достиг села и сидел, притаившись, в зарослях, глядя, как туманится легким дымом труба родного дома, и на выгоне пасется корова. Эта мирная корова, и дым очага, и желтый пожухлый выгон, и одинокий, старый на выгоне вяз, под которым мальчишкой играл в деревянные нарды, вызвали в нем больную тайную сладость, словно сквозь камень просочилась нежная влага. Дождался, когда погаснет розовый далекий хребет и село накроет тенистая синь. Оставил бойцов на околице, пригибаясь, гибко сбежал к дому.

Мать обняла, гладила мягкой рукой жесткую сыновью щетину, морщины и складки лба, притягивала его лицо к своей теплой домашней кофте. Отец, строго и зорко, с горьким блеском из-под косматых бровей, осматривал его худое жесткое тело, избитое о камни, обожженное, с метинами пуль и осколков.

– Пришел проститься, – сказал он отцу, когда мать отошла к плите, завозила сковородками и кастрюлями. – В Чечне больше воевать невозможно. Из Турции тебе напишу.

– Останься. Сдайся властям добровольно. Они тебя по амнистии выпустят. Напишу письмо Кадырову. Он меня, как почетного учителя, помнит.

– Не выпустят. Слишком много я русских убил. Либо тут же застрелят, либо упекут на всю оставшуюся жизнь в Сибирь… Вот, отец, спрячь где-нибудь во дворе. Это вам с матерью на жизнь…

И он передал отцу завернутую в платок пухлую пачку долларов, заработанных им на войне.

– Мы, чеченцы, попали в беду. – Отец горько вздохнул, молитвенно пропуская сквозь коричневые пальцы белую шелковистую броду. – Ты мог бы учиться, поехать в Москву, в университет. Был бы сейчас юристом, или банкиром, или художником. А ты, как волк, бегаешь по лесам, и за тобой с вертолетов охотятся. – Благослови, отец.

Мансур чувствовал, как ослепило влажным блеском глаза. Взял и поцеловал сухую отцовскую руку.

Когда уходил, заметил на дверном косяке зарубки – мальчиком прислонялся затылком к дверям, и отец, молодой, счастливый, делал ножом нарезку.


Мулла Ибрагим – ходжа, тучный, в белой чалме, в долгополом облачении, отслужил молебен в сельской мечети, где собрались пожилые смиренные мусульмане, чьи дети воевали в мятежных отрядах. Время от времени с гор в село привозили обезображенные бородатые трупы, и тогда мулла читал над свежими могилами боевиков погребальные суры Корана. Теперь, в завершении службы, он проповедовал мусульманам мир, смирение, любовь к ближним. Призывал покончить с войной, помириться с русскими, вернуть из лесов и ущелий ожесточенную, обреченную на смерть молодежь. Ему внимали, соглашались, печально вздыхали, молясь о возвращении сыновей. Ибрагим-ходжа вышел из ворот мечети и, переступая лужи блестящими заостренными калошами, шел вдоль каменных домов, ярко-зеленых железных изгородей, отвечая на поклоны встречных мужчин и женщин.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4
  • 4.6 Оценок: 27


Популярные книги за неделю


Рекомендации