Текст книги "Имяхранитель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/imyahranitel-68968.jpg)
Автор книги: Александр Сивинских
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он сам бы не решился сказать, откуда в нем подобная уверенность. Однако готов был ручаться чем угодно – не ошибается. Семьсот лаймитов и тысяча с небольшим зрителей. Ну, пусть сотня туда-сюда, а скорей даже меньше. Неожиданно для него самого выяснилось, что он умеет определять навскидку количество голов в толпе. Определять приблизительно, однако довольно верно. Его этому… учили? А ведь, похоже, что так! Кто и когда, он не помнил, для чего – не знал, и все-таки в том, что учили, причем основательно, сомнений не возникало.
Люция посмотрела на него с любопытством, однако от комментариев воздержалась. Кивнула согласно. Зато Вик, кажется, усомнился в точности расчетов. Еще бы, ему так хотелось, чтобы народу было побольше! А иначе – какой интерес?
С пригорка можно было без труда охватить взглядом всю, выражаясь военным языком, диспозицию. Даже странно, что они оказались единственными наблюдателями, расположившимися на такой выгодной точке. Ну не принимать же в расчет нескольких колонов, присматривающих за оставленными здесь повозками, а также лошадей?
«Дело, наверное, в расстоянии, – подумал Иван. – Далековато для зрителей, одолевших немалый путь и предпочитающих находиться в непосредственной близости от ожидаемого действа».
А вообще, на взгляд имяхранителя, зрителей было все-таки многовато для того десятка карет, что находились поблизости. Неужели пришли пешком? Это ленивые-то, как кастрированные и перекормленные коты, аринцы? Ой, вряд ли.
Недоразумение рассеял Вик, заявивший, что, пожалуй, Иван все-таки прав. Народу действительно не может быть более полутора-двух тысяч. Поезд, на котором все эти зеваки, как следует понимать, прибыли (до разъезда «Ключи» рукой подать), больше не вместит. Не безразмерный.
«Ага, еще, значит, и поезд… А ведь до чего настойчиво мне предлагался таксомотор как единственно приемлемый вид транспорта!» – Иван запыхтел и недовольно покосился на вероломного паренька. Но тот был всецело поглощен разглядыванием места предстоящей церемонии. Иван, усмехнувшись, занялся тем же.
Лаймитское святилище находилось посреди ровной площадки, окруженной газовыми светильниками на невысоких столбиках. От когда-то стоявшего здесь строения осталась лишь часть каменной кладки. Сделано ли это было людьми или филигранно поработало время, но только все стены имели сейчас примерно одинаковую высоту – по середину бедра человеку. Линия стен была сложна – во всяком случае, для обыкновенного сарая. Внутри большого незамкнутого кольца находилось еще одно, диаметром значительно меньшее и также незамкнутое. Разрывы колец (возможно, в прошлом дверные проемы) имели одинаковую ширину и находились на одной линии, ориентированной точно на восток. Кольца стен соприкасались, точка касания лежала в аккурат напротив проемов. Тут же, будто продолжая своеобразную ось восток-запад, проходил последний, третий, идеально прямой отрезок стены. Он начинался в центре малого кольца и заканчивался снаружи большого.
В целом сооружение удивительно напоминало начавший раскрываться цветок. Сходство это было, по-видимому, для лаймитов особенно важно. Настолько важно, что его даже усилили нарочно. Камни кольцевых стен были выкрашены нежно-розовым цветом; «стебель» – глянцевым темно-зеленым. В середине капища, на самом краешке прямого отрезка стены, стояло огромное плетеное блюдо. Вызолоченное, искусно подсвеченное, наполненное оранжевыми и желтыми плодами, оно, без сомнения, изображало цветочный венчик.
Преисполненные радостного ожидания лаймиты заполняли пространство вокруг «цветка». Двенадцать избранных верующих располагались между каменными кольцами. Двое – в малом круге, непосредственно подле блюда. По-видимому, то были верховные жрецы. В более полном из них, похожем на колобок, Иван без особого удивления признал Лео. Второй, стройный юноша с прекрасными длинными кудрями, не мог быть никем иным, кроме Валентина. Оба были обнажены по пояс. Бедра перепоясывали шелковые шали – ярко-оранжевые с золотыми кистями. Кисти касались земли.
Лео, похоже, тяготился ролью гиссерва – очень уж напряженно держал «Вешний Нож». Чуть ли не со страхом, далеко отведя острие в сторону. Оружие пуще всего походило на короткую кривую саблю. Точно такой же клинок висел на бледной, изнеженно-гладкой груди Валентина. Поддерживающий шнурок сверкал, будто обсыпанный алмазной пылью. Ножны отсутствовали. Ивану при взгляде на «ножи» вспомнились давешние яванские клеванги из «Эспадона». Это вполне могли оказаться они.
«Ну, сударики, да вы тут, гляжу, сдурели совсем!» – крякнул про себя Иван.
Люция безмолвствовала, хладнокровно наблюдая за происходящим в лорнет.
Рядовые лаймиты щеголяли, как один, в привычных бахромчатых одеяниях. Серебристых лохмотьев между ними Иван, сколько ни вглядывался, не заметил. Минотавр либо отсутствовал, либо (что вернее) попросту маскировался.
Разделял лимонадов и зрителей ряд фонарей. Впрочем, главным препятствием к слиянию разнородных людских масс служили вовсе не столбы, а проворные молодцы, числом до трех десятков. Все они были в плотных матерчатых полумасках, закрывающих нижнюю половину лица, все при дубинках. Держались молодцы с уверенностью бывалых столичных городовых, собаку съевших на работе с большими толпами. Глядя на них, Иван подумал, что организаторы празднества оказались людьми предусмотрительными и для поддержания порядка пригласили профессионалов.
– Мегеру придется оставить, – с сожалением констатировала Люция. – Что, девочка, подождешь матушку здесь? – ласково приговаривая, обратилась она к лошади.
Кобыла звякнула уздой, фыркнула.
– Вот и ладненько, – сказала архэвисса. – Двинулись, добры молодцы?
Извлеченную из багажного сундука сумку с фламбергами Иван забросил за спину.
Расстегнутую.
* * *
– Прочь с дороги, шавка! – процедила Люция и взмахнула хлыстом.
Поперек морды у охранника легла быстро набухающая кровью полоса, полумаска съехала на шею. Он сначала растерялся, но скоро опомнился и прыгнул назад. Ощерился, выхватил дубинку. На помощь ему уже спешили напарники. Люция потянула из-за пояса пистоль. Иван выдвинулся вперед, закрывая архэвиссу собой, изогнул губы в недоброй улыбке. Дернул сумку за ремень. Совершив оборот вокруг его торса, сумка почти без остановки полетела в сторону – пустая. Фламберги, соприкоснувшись плоскостями клинков, загудели. Будто предостерегали. Рукоятки намертво прилипли к ладоням; держать их оказалось очень привычно и как-то необыкновенно приятно. Иван даже опечалился на миг, вспомнив, что пользоваться ими в будущем ему не придется. Впрочем, успокоил он себя, до будущего еще дожить нужно.
– Назад, волчья сыть! Жив-ва! – рявкнул он и сделал широкий шаг наперерез самому прыткому из охранников.
Тот вряд ли успел понять, что произошло. Удар рукоятью меча в лоб повалил его навзничь. Дубинка улетела в сторону.
Ближайшие к месту схватки аринцы, скучающие в ожидании начала церемонии, довольно загомонили. Послышались ободряющие выкрики в адрес обеих сторон. Кто-то азартно засвистал. В упавшего охранника полетел огрызок яблока.
Иван отступил, демонстративно подышал на хвостовик рукоятки и потер его о штанину. Он надеялся, что толщина лобной кости охранника соответствует стандартной для его профессии. По расхожему, хоть и шутливому мнению, городовые ежеквартально испытываются на способность выдержать удар молотком в лоб. Фламберг, конечно, потяжелей молотка, но бил Иван предельно аккуратно.
– Следующую башку снесу, – предупредил он почти дружелюбно, опуская обманчиво расслабленные руки по швам.
Охранники остановились, сблизились, принялись негромко переговариваться. Всего лишь четверо. Прочие оставались поодаль и наблюдали за развитием событий, не покидая своих мест в оцеплении. Пока. Именно что пока. Растерянности ни у ближних, ни у дальних не наблюдалось и в помине. «Жаль, – подумал Иван. – Мне жаль вас, парни. Лучше бы вам плюнуть на обещанную лимонадами плату и разбежаться, дав нам дорогу».
Переговоры закончились на удивление скоро. Вздутый Люцией охранник бочком направился к поверженному соратнику, демонстративно запихивая дубинку за ремень. Еще один кинулся бежать куда-то, и уж наверняка не просто так, а с определенной целью.
«Скверно, если у них тут имеется стрелок», – озабоченно подумал Иван, косясь по сторонам.
Оставшиеся двое начали двигаться. Не приближаясь и не отдаляясь, они перебегали влево вправо за спиной друг у друга. Влево, вправо. Приседали, хлопая над головой ладонями. И опять: влево, вправо. Хлоп, хлоп. Влево, вправо… Обезьяны, да и только.
– Они что, взбесились? – громко спросил Вик.
Иван не ответил. Происходящее его озадачивало и поэтому активно не нравилось. Иван начал опасаться, что инициатива, горг подери, каким-то неведомым способом потеряна. Уже потеряна. Причем бесповоротно. Смотреть неотрывно на кривляк-охранников означало наверняка проморгать кого-то другого, заходящего, к примеру, с тыла. Проигнорировать? А если они только того и ждут? Расслабишься – тут-то и метнут в лицо мешочек с измельченным красным перцем или чем-нибудь похуже. Вот и выбирай. Решив покончить с проблемой самым простым способом, имяхранитель двинулся вперед. Оглоушу клоунов и вся недолга!
Охранники одновременно по-заячьи завизжали, опустились на четвереньки и вдруг с нечеловеческой скоростью прыснули в стороны. Замерли вне зоны досягаемости на трех конечностях, покачивая дубинками над головами; сами раскачивались тоже.
– В-вашу так! – рявкнул Иван недоуменно и крутанул мечами. В ответ понеслась новая серия визга.
«Фрезами бы вас срубить!» – подумал он зло. Это была почти паника.
И тут выступила восхитительная Люция, обеими сторонами крайне близоруко упущенная из виду. Раздался знакомый хлопок лопнувшей оси – раз и другой, после чего безумные плясуны провалились в самые глубокие пропасти царства Морфея.
– Недоучки, – презрительно бросила архэвисса, переламывая верный пистоль пополам и загоняя в стволы новые стрелки. – Глаза отвести старухе да обломку – и то путем не могут. Э-эх, измельчал народишко. Вперед, мои рыцари!
Едва они двинулись с места, появился убегавший охранник. Да не один. Компанию ему составлял немолодой, приземистый красномордый мужчина в форме околоточного пристава со споротыми знаками различия. Движения красномордого напоминали медвежьи: тяжеловесны, преисполнены силы. Грандиозные фельдфебельские бакенбарды походили на пару валяных сапог, приклеенных к мясистым щекам. Брови грозно сошлись на толстой переносице, мясистый нос был сердито сморщен. Глазки превратились в точки, а губы плотно сжались. Череп его был абсолютно гол. Снятую полумаску он нес в руке вместе с кепкой, похожей на таблетку.
– А-а! – воскликнула архэвисса недобро. – Генерал Топтыгин! Так, так, так. Что же ты, каналья, не растолковал своим павианам, кто для них роднее матери и страшнее Тартара? Бросаются с дубинами, а не заладилось, так глаза пробуют отводить. Шкуру с них живьем содрать, вывернуть наизнанку и обратно надеть моей властью – легче легкого. А ты… сам-то помнишь, чье здесь все?
– Помню, матушка, – загудел человек, названный Топтыгиным. – А парни мои… с них какой спрос? Нездешние. Городовые, выписаны с Пантеонии на одну ночь. Откуда им знать, кого допускать, кого нет? Велено всех заворачивать, они и стараются. Да и шла б ты одна, матушка, так они куда ласковей были бы. А то ж сей облом, – зыркнул он на Ивана, – что при тебе спутником… Хорошо его знаешь?..
Люция смерила отставного пристава ледяным взглядом.
– Ну, раз так, и ладно, – спешно пошел красномордый на попятную. – Сейчас, сейчас, матушка, выберем тебе место поудобней. В самой, так сказать, ложе. Эй, кто-нибудь… да вот хоть бы ты… как бишь тебя… Поди-ка сюда!
– О какой ложе ты мелешь? Мы пройдем к лимонадам, – непререкаемо заявила архэвисса.
– Так ведь…
Старуха уперла пистоль Топтыгину в горло. Тот побледнел, но остался тверд:
– Не могу, матушка. Хоть смертью казни, не могу. Так уж приучен: кто команду дал, тому и отменять. Ну, либо чину, еще более высоко стоящему. А про тебя мне ничего не было говорено… – Он враз осип: Люция надавила сильнее. – Пусть я не при службе давно, однако, принципы блюду. Через то и уважаем до сих пор. Не гневайся.
– Вот же кремень старик! – усмехнулась одобрительно Люция, отымая стволы. – Горг с тобой. Веди на лучшие места. Да смотри, чтобы с них доподлинно все видно было! Не одни затылки лимонадов.
– Не изволь сомневаться. Все увидишь, все услышишь, ничего не пропустишь. Я там заранее велел подмости соорудить. Прямо сердце чуяло, что ты, матушка, пожалуешь… А ты, облом, оружие-то убери, – буркнул он Ивану. – Размахался! Это без допуска-то, значит. Твое счастье, что я на пенсионе нынче.
Сумку искать было недосуг. Иван, недолго думая, обернул мечи курткой и взял под мышку.
* * *
Лаймиты выжидали, когда солнце опустится за горизонт полностью.
– «И вот последний луч светила угас. Темнота прыгнула, как волчица», – продекламировал выразительно Вик и засмеялся. Архэвисса покосилась на него с осуждением.
Фонари загорелись ярче, свет под блюдом с фруктами в центре капища полыхнул с новой силой. Гиссерв Лео, пристав на цыпочки, вскинул руку с Ножом Вешним к небу. Валентин, преклонив колено, опустил свой клеванг к земле. Лимонады разом выдохнули протяжное «о-о!» и торопливо сбросили одежды, оставшись в одних только оранжевых панталончиках. Среди них обнаружилось великое множество очень, ну просто чрезвычайно хорошеньких женщин, и Иван не сумел удержаться: подался вперед, пожирая глазами обворожительные фигурки. Вик довольно цокнул языком. Люция невозмутимо поводила лорнетом: стройных молодых мужчин тоже хватало. Вообще, в подавляющем большинстве лимонады были молоды и красивы. И все улыбались. Многие из мужчин оказались возбуждены – узкие эластичные панталончики скрыть того не могли никак. Необходимость для ритуала всеобщей любви воспринималась лимонадами буквально.
А вот Лео был явно не в себе. Произнеся короткую и довольно вялую речь о наступлении долгожданного и радостного часа, он принялся словно бы нехотя исполнять обряд. Брал с блюда фрукты, рассекал надвое и передавал половинки дюжине особо приближенных сподвижников.
– Ой, да когда же завяжется, наконец, хоть что-то любопытное? – недовольно сказал Вик. – Я засну скоро.
– Спи, – предложила Люция. – В твоем возрасте это куда полезней, чем облизываться на девичьи прелести.
Вик бурно возмутился. Что значит полезней? Почему бабушка всегда ставит физиологию вперед? А как же души прекрасные порывы, для развития которых необходимо возвышенное созерцание как раз таких вот сладостных картин?
– Себе противоречишь, – усмехнулась Люция. – То ты спать хочешь невыносимо, то сладостными картинами любоваться. Как предлагаешь тебя понимать?
– Как созревающего, и потому склонного к крайностям отрока, – пришел на выручку Иван.
– Верно, имяхранитель! – заулыбался Вик.
– Притом крайне малообразованного, – мстительно добавила Люция, не желающая прощать внуку оставление кадетского корпуса.
– Смотрите, смотрите, кажется, зашевелились! – вскричал отрок, уходя от дальнейшей дискуссии.
К Лео успел присоединиться Валентин, и дело «снятия кожуры» сразу пошло веселей. В считанные секунды апельсинами были наделены все двенадцать старших лаймитов. Рядовые участники церемонии начали по одному приближаться к наружным стенам святилища. Там правое плечо каждого щедро обливалось свежевыдавленным соком, звучало короткое звучное напутствие на неведомом языке. Причастившиеся, выплясывая, кто во что горазд, отходили в сторонку. Собравшись всемером, переплетались пальцами, смыкались орошенными соком плечами – точь-в-точь дольки апельсина, – образуя тесно сбитые ячейки. Свободными руками охватывали впередистоящих за грудь, притягивали к себе крепко, все крепче и крепче, вдавливаясь, вминаясь друг в друга – чреслами, животами, спинами и грудями – пока не превращались в удивительный многорукий и многоногий человеческий клубок, который, став поистине «едина плоть», принимался яростно ласкать самое себя. Семерки лаймитов постепенно соединялись в сплошную цепь, образующую живое кольцо вокруг святилища.
Стоны, хриплый смех и сбивчивое дыхание массовой оргии становились все громче и неистовей. Состав групп был различным, встречались даже однополые, и Ивану сделалось невыносимо гадко. Он наморщил нос, подавил яростное желание выругаться и отвернулся. Мандариновые деревца на фоне первых звезд выглядели куда более привлекательно, чем свихнувшиеся лимонады.
– Да смотри же ты, имяхранитель! – дернул его за руку тяжело дышащий Виктор. – Начинается!
Он нехотя оборотился.
Кольцо, напоминающее огромную омерзительную гусеницу или морское иглокожее, состоящее из десятков сегментов, пыхтящее множеством горячих устьиц, шевелящее сотнями щупиков, целенаправленно замыкалось. «Гусеница» поглощала все новые лаймитские клубки и оттого короткими толчками удлинялась, росла, будто бы стремясь поскорее впиться жадным ртом в собственный хвост. В трепетании слипшихся тел стал проступать ритм – так же, как и в какофонии звуков, складывающихся постепенно в завораживающую мелодию. Начальная неспешная торжественность церемонии нарушилась совершенно. Старшие жрецы более не ждали рассеченных фруктов от гиссерва, хватали их сами из невесть откуда появившихся корзин, раздирали пальцами и зубами и метались, втирая без разбору в торсы и лица лаймитов – куда придется.
Возбуждение передалось зрителям. Несколько человек, завороженных страстным действием сильнее остальных, срывая одежду, ринулись к лимонадам. Бешено заработали дубинки охранников. Генерал Топтыгин хватал обезумевших людей в охапку и швырял назад. Кто-то силился выбраться прочь и не мог протиснуться сквозь уплотнившуюся толпу; кто-то плакал навзрыд. Повсеместно вспыхивали и тут же угасали короткие нелепые потасовки. Близ помоста кого-то мучительно рвало. Вик, поддавшись общему психозу, дернул ворот, сделал движение вперед, но был остановлен беспощадной пощечиной Люции. Он безвольно опустился на корточки и тихонько, совсем по-детски, захныкал.
Просвет в кольце почти исчез. Через мгновение его заполнили собою двенадцать старших жрецов, обошедшихся без соединения в клубки. Почти неуловимое движение… и они поглощены единым махом. Прозвучал слитный вздох. Кольцо дрогнуло, по нему пробежала волна всплеснувших рук. Полторы тысячи ножек задвигались. «Гусеница» пришла в движение, все быстрее и быстрее разгоняя невообразимый лаймитский хоровод вокруг святилища.
Надрывно вскрикнув, Валентин обеими руками сдернул с чресл Лео Тростина шаль и дико ударил ногой в обнажившуюся промежность. Лео пошатнулся, болезненно скрючился, с запозданием обнимая бедра. Выпавший из его руки Вешний Нож сейчас же оказался подхваченным юношей.
Разводя клинки в стороны, Валентин двинулся наружу.
Он остановился в проеме внутренней стены, торжественно развернулся лицом к центру святилища и коснулся остриями камней. Фонари враз погасли, превратились в чадно коптящие огоньки. Валентин начал вполголоса, сбивчивым речитативом говорить. Слов было не разобрать, кроме одного, которое повторялось чаще других, короткого и трескучего – как будто совсем не сложного, однако такого, что повторить его Иван не взялся бы.
– Не-ет! – с отчаянием взвыл Лео и пополз к юноше, протягивая руку. – Нет, не смей, не смей! Ты не можешь!..
Валентин, не прекращая говорить, ждал его приближения.
Иван внезапно понял, что сейчас обязательно произойдет. Страшное, невозможное – произойдет. Он сорвался с места, походя откинул охранника, но и сам вдруг оказался сбитым с ног. Вскочил – и снова упал; звезды из глаз полетели веером.
Он встал на колени.
На него накатила густая душная волна, состоящая из запахов человеческого пота, половой секреции, пыли, апельсинового сока и еще чего-то, едкого, кислого. Он услышал совокупный топот множества ступней и звук дыхания множества глоток. Перед глазами летела нескончаемая череда испачканных голых ног. Невероятная лаймитская тысяченожка не желала пропускать его к своему гнезду, где скоро должна была вылупиться долгожданная кладка. Его попросту отбрасывало от этой безумной, чудовищной карусели, как отбрасывает от разогнавшегося точильного круга мелкие предметы. И попробуй-ка прижмись! Он посмотрел на саднящие ладони. Кожа была ободрана. Жгло лоб и щеку, слезился и закрывался левый глаз. Подбородок тупо саднило, точно его долго и со вкусом, без излишней жестокости, но и без пощады били свинчаткой.
Даже самый закаленный металл не способен устоять перед наждаком.
Иван выпрямился во весь немалый рост, заранее понимая, что уже опоздал.
Он не ошибся. Лео Тростина, удачливого торговца оружием, толстяка-жизнелюба, умелого рассказчика, игрока и выпивохи больше не существовало. Его тело лежало подле ног Валентина и выглядело так, будто его растоптал бык.
Валентин возвышался над ним, как молочно-белое фарфоровое изваяние. Безмолвное, недвижимое, прекрасное и жуткое одновременно. Длинные волосы раскинулись над головой короной, поднятые ветром пряди напоминали витые шпили. Шаль влажно облепила стройные ноги; золотые кисти с шипением искрили. Клеванги по-прежнему касались жалами стен. Камни стен раскалились, потрескивали от страшного жара, шли трещинами и постреливали мелкими осколками; краска вздулась пузырями. Кое-где поднимались струйки дыма. Растущая вблизи стен трава потемнела и скукожилась.
Но Валентину, как и лаймитам, жар был нипочем. Они перестали быть людьми.
Аринцы безупречным обывательским нюхом почуяли, что карнавал, неожиданно обернувшись публичной казнью, грозит перейти в кровавое действо с их непосредственным участием, и поспешно рассеивались. И молчаливыми при этом их не назвал бы даже глухой. Охранники, вмиг растерявшие недавнюю удаль, стягивались к Топтыгину. Но и он, несмотря на звание-прозвище генерала, похоже, слабо представлял, как быть дальше.
Подошла Люция. От влажного, в розовых разводах носового платка, который она держала у лица, явственно припахивало вином. Иван вспомнил о круглой плоской фляжке, взятой старухой в дорогу, и ему тотчас нестерпимо захотелось промочить горло. Не обязательно вином, хотя бы водой. Он сглотнул, поискал глазами мальчишку. Не нашел. Не хватало еще чего-то. Ах да, куртки с мечами. Иван решительно не помнил, когда умудрился выронить сверток.
– Где Вик? – спросил он.
– Отправила к бричке вместе с вашими саблями. Ему тут не место.
– Ага, правильно, – сказал Иван. – Детям здесь вообще не место. Ну почему мы…
– Кончайте болтать, имяхранитель, – оборвав его, повелительно сказала старуха. – Идите туда, внутрь. Заберите моего внука, пока он не натворил еще чего-нибудь. – У нее вдруг сел голос.
– Сударыня, прошу, не тревожьтесь, – сказал Иван, взяв ее за руку. Добавил уверенно: – Я его вытащу. Только как мне туда попасть? И главное… понимаете, мальчик, похоже, слегка не в себе. В трансе, вооруженный… Короче говоря, – прекратил он юлить, – на что я имею право?
– Абсолютно на все, – сухо сказала Люция.
– На ВСЕ? – переспросил Иван. – То есть…
– Да, да, если не будет другого выхода. Топтыгин! – неожиданно громко гаркнула она. – Поди сюда. Да не один, дурак! Возьми еще вон того здоровяка. Ты, павиан, отдай свой намордник Ивану. И не сметь мне перечить, животное! Надевайте, надевайте, имяхранитель, не мешкайте.
Рожа павиана влажно блестела. Надо полгать, вспотел от усердия, когда лупцевал аринцев. Иван брезгливо принял тяжелую, промокшую насквозь маску.
– Зачем она мне?
– Проклятье! – взорвалась архэвисса. – Вы что, действительно совсем ничего не понимаете? Для чего, по-вашему, у этих работничков морды под повязками спрятаны? На светильники посмотрите внимательно. Принюхайтесь, наконец. Да мы же в гигантской опиекурильне!
Ага, сказал себе Иван. Выходит, ларчик открывается просто, секрет мы сами выдумали. Ой, не знаю, не знаю. Конечно, опийными парами можно объяснить многое. Многое, но далеко не все. Потому что эффективность наркотических курений на открытом воздухе близка к нулевой… а воистину сверхъестественный бег лаймитской карусели объяснить невозможно вообще ничем. Вообще. Самое малое, треть лимонадов движется спиной вперед. И это – почти что со скоростью призового скакуна! Нет, как хотите, но без вмешательства запредельных сил тут явно не обошлось, селезенкой чую. А стало быть, и впрямь нужно поспешать – мальчишка того и гляди угодит в еще большую беду. Иные боги, хоть и вполне лучезарные с виду, оказываются на деле самыми настоящими бесами, черными, как колодцы преисподней.
И – была уже принесена кровавая жертва.
Он молча напялил повязку на лицо.
– Генерал! И ты, павиан, – скомандовала Люция, – руки в замок! Живо, живо! Ну, поднатужьтесь. Сейчас вы перебросите имяхранителя через… через это. Расстарайтесь, и я вас не обижу.
– Мне может понадобиться дубинка.
– Топтыгин, – требовательно сказала архэвисса.
– Матушка!.. – встревожился тот. – Ты что ж это? Под монастырь меня… Лицензии ведь лишат! На каторгу в два счета… Нет, невозможно никак.
– Повсюду одни кретины, – сказала Люция устало. – Лицензии ты уже лишился, неужели не понятно? Горожане своих синяков тебе сто лет не простят. Зачем же еще со мной ссориться?
Топтыгин колебался; его рожа из красной превратилась в совсем уж багровую.
– Сударыня, а вы наведите на павиана пистоль, – посоветовал Иван. – Цельте в глаз. Дубинку придется отдать, спасая здоровье подчиненного. Так, генерал?
– Ясное дело! – с видимым облегчением согласился тот.
* * *
Вопреки ожиданиям внутри святилища оказалось совсем не жарко. От камней веяло прохладой – свежей и благоуханной. Иван осмотрелся, понимая, впрочем, что глазам верить нельзя совершенно. И, наверное, не только глазам. Это следовало учитывать.
Лаймитский хоровод, через который семь с избытком пудов его живого веса были переброшены охранниками поразительно легко, успел из гигантской многоножки превратиться в толстый, как двухсотведерная бочка, замкнутый водяной жгут. В колоссальный бублик из туго свитых бурливых струй, несущихся вкруг капища. Наперегонки со струями, по бокам и над ними мчались стаи серебряных летучих рыбок с карикатурными человеческими рожицами. В унисон разевались алые ротики, закатывались глазки. Слышался тонкий свист воздуха, рассекаемого голубыми плавниками и хвостами, и сладкозвучное пение а капелла хора мальчиков. Поверх этой поющей мелюзги, восседая на могучих плечах крылатого красномордого морского змея, чьи бакенбарды походили на приплюснутые детские валеночки, а нос – на орлиный клюв, гордо парила барракуда с лицом архэвиссы Комнин. В плавнике она сжимала двузубую острогу.
– Галлюцинации становятся все разнообразнее, – пробурчал Иван, после чего стянул бесполезную маску, утерся рукавом и отплевался: маска была обильно пропитана изнутри чем-то отвратительно клейким, вроде горохового киселя.
Затем он отыскал взглядом Валентина.
Юноша сохранял прежнюю величественно-неподвижную позу с разведенными в стороны руками, запрокинутой головой и царственно реющим венцом волос. Губы его беззвучно шевелились, глаза скрывались полуопущенными веками. О присутствии Ивана он, очевидно, не догадывался. Проще всего было обойти его сейчас со спины, тюкнуть легонько по затылку, забрать сомлевшего в охапку… но поступить так имяхранителю почему-то хотелось меньше всего. И даже сама мысль об этом вызывала чувство крайней ненависти к самому себе.
«Ужели это ты, о честь моя?», – хмыкнул Иван и полез через стену.
…Возле опрокинутого наземь золотого блюда нашлось штук пять апельсинов. Иван, ощутивший новый приступ жажды, смолотил их в один присест. Подивился странному горьковатому вкусу… испугался было – болван, вдруг они отравлены?.. В следующий миг, когда внезапно потемнело в глазах, испугался уже по-настоящему… а потом прозрел.
Стены были вовсе не по бедро – до неба. И не из камня – из цветочных лепестков. Небо, рыжее, зернистое, состоящее из мириадов ровненьких икринок (в каждой дергался готовый проклюнуться шустрый малек), висело совсем близко, палкой добросишь, – и прогнулось вниз, наподобие неопрятно раздутого брюха с вывалившимся пупом посредине. Пуповина истекала медово-тягучей струйкой. Подвижный, почти живой ее хвостик, шаловливо завитый спиралью, нацелился точно на макушку Валентина. По бокам от юноши вздымались неохватные деревья, уходящие кронами к небосводу. Там, где в серебристо-зеленую бархатную кору деревьев впились клеванги, из бугристых наплывов смолы выглядывали узкие звериные мордочки, вроде ласочьих. Розовые язычки ласок быстро облизывали кривые лезвия. С силой выбрызгивала игольно-тонкая струйка крови, пораненные язычки прятались и вновь появлялись; все повторялось. У ног мальчишки валялся жирно лоснящийся черный спрут с отрубленными щупальцами. Щупальца подергивались, свивались кольцами, точно хвосты придавленных каблуком червей. Из-под туши натекла огромная желтовато-гнойная лужа. На поверхности плавал одинокий цветочный лепесток.
– А, – без выражения сказал Валентин, увидев Ивана. – Это ты, чего-то там хранитель. Порешил Логуна. Теперь верни мои мечи. Где они?
– Твои мечи?
– Конечно. – Валентин пожал плечами, и сейчас же по его телу прокатилась крупная дрожь, гоня волну мгновенного метаморфоза. Грудная клетка расширилась, мускулатура чудовищно вздулась, лицо потяжелело. Через секунду перед Иваном предстал вчерашний минотавр, зарычал грубым голосом, не скрывая торжества: – Потрясающая штука эта императорская кровь! Даже мне, бастарду, преобразиться проще, чем переобуть сандалии. Теперь понимаешь, несчастный, с кем свела тебя справедливая судьба? Ну же, давай, поднатужься, соображай! О, боги, какое у него бездумное застывшее лицо. – Валентин поморщился. – Я сын того, чью дружбу ты когда-то предал. Или ты забыл Платона Ромаса, обломок?
Друг? Предательство? Невероятно!
– Я помню твоего отца, сиятельный князь. – Внешне Иван остался невозмутим, хотя внутри у него все пылало и корчилось, обугленное.
– Однако былой изменой не терзаешься.
– Нет.
– Ну, естественно. Убедил себя, что исполнил долг перед Перасом, верно?
– Нет.
– Тогда что? Что ты придумал себе в оправдание?
– Ничего. Мне не нужны оправдания. Ты обвиняешь в предательстве мертвеца. Я – обломок.
– Да, это так. А еще ты трус и подлец. Впрочем, сейчас ты скажешь, что для обломка любая низость в порядке вещей. Разумеется, я ошибся, принимая тебя за человека. Ненавидеть такое… насекомое – оскорбительно по отношению к памяти отца. Не теперешнего спившегося калеки, а того, настоящего отца, принца и мятежника. – Валентин встряхнулся, возвращая прежний облик. – А теперь отдай мне фламберги и убирайся прочь, обломок. Или ты бросил их там, возле зарубленного тобою старика?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?