Читать книгу "В таёжных дебрях Подкаменной Тунгуски"

Соревнование по стрельбе на Нижней Тунгуске

Как выяснилось после окончания сезона и встречи с моими товарищами Лёшей «Усом» и Анатолием – «папой Булкиным», похожее обращение с боезапасом было и в их экспедиции на Нижней Тунгуске. Для расстрела патронов (а это почти всегда происходило во время застолий), часто использовали стрельбу по движущимся мишеням. Для этого применялась опустошённая бутылка из-под спиртного, пущенная по течению реки (если таковая протекала рядом). Высокие результаты в этом снайперском соревновании считались очень престижными в полевых, преимущественно сугубо мужских коллективах. Как-то во время одного из праздников на Нижней Тунгуске, подвыпившие меткие стрелки, участвовавшие в этом соревновании, никак не могли попасть в одну из подобных плывущих мишеней.

Неважно видевший «папа Булкин» в довольно сильных очках, доселе не участвовавший в подобных баталиях, попросил разрешить и ему посоревноваться в стрельбе. Один из разгорячённых спиртным геологов высказал общее мнение, немного свысока протянув: «Да где тебе-то, если мы попасть не можем!». Однако Анатолий скромно настаивал на своей просьбе: «Может быть, я всё же попробую, пока бутылка не очень далеко уплыла?». Она действительно уплыла уже довольно далеко, и её горлышко над водой различалось с трудом, даже людьми с хорошим зрением. Начальник экспедиции снисходительно разрешил: «Да чего там, пусть пальнёт разок».

Разряженные ружья висели на общем столбе, и соревнования проходили из одной двустволки. Это ружьё в результате дебатов и передали «папе Булкину». Не обращая внимания на кривые ухмылки партийных «снайперов» за спиной, Анатолий вскинул одной рукой ружьё, и, держа его на весу, практически не целясь, с первого же выстрела разбил плывущую бутылку!

Среди соревнующихся воцарилась мёртвая тишина! Такого результата от выстрела навскидку, такой снайперской меткости от подслеповатого «папы Булкина» никто не ожидал. Немного опомнившись от шока, все тут же вспомнили про его общую армейскую, в том числе и стрелковую подготовку, и тогда стали понятны истоки только что продемонстрированного высокого снайперского искусства! Авторитет Толи в вопросах стрельбы из огнестрельного оружия поднялся на небывалую высоту, где и удачно продержался до окончания сезона! Немало способствовал этому тот факт, что Толя под благовидными предлогами уклонялся от участия в последующих стрельбах товарищей. Причём, автоматически повысился и его общий статус в экспедиции. Если плохо видящий Анатолий оказался столь искусным стрелком, то кто знает, какие ещё таланты скрывает скромный, но, похоже, много чего умеющий «папа Булкин»?! Только позже Толя признался нам, что попал тогда совершенно случайно. Этот его рассказ тоже немало позабавил нас.

«Отвальная»

В последний вечер перед заброской на точки, все три отряда в фактории Ошарово «правили отвальную». Было большое застолье с обильными алкогольными возлияниями. Большого разнообразия спиртных напитков на столе не было, зато присутствовал самый экзотический из них для новичков, прибывших с «большой земли» – питьевой спирт «сучок» (местное название из-за зелёно-белой этикетки). Водка и спирт были разлиты в граненые двухсотграммовые стаканы (по полстакана) и внешне отличить их друг от друга было невозможно. После напутственного тоста начальника партии Бориса Константиновича, я по ошибке выпил залпом, без подготовки спирт вместо водки. Глаза у меня полезли из орбит, на них выступили слёзы. Я попытался жестами попросить воды, чтобы запить этот огонь, и вздохнуть полной грудью.

Видя моё взволнованное состояние и, машущие, как водяная мельница в половодье, руки, незаполненные стаканами со спиртным, мои товарищи сразу поняли, как недопустимо для меня немедленно не выпить за столь славный тост нашего дорогого начальника! Ко мне пододвинули сразу несколько наполненных стаканов, а сосед справа просто сунул в мою протянутую руку полстакана спирта. Внутри у меня полыхало пламя.

В полной уверенности, что в поданном стакане вода, я одним глотком запил ранее выпитую огненную жидкость. Как ни странно – переживать перестал (а о чём собственно можно переживать, выпив залпом без воды, стакан спирта?!), моментально засоловел, и дальнейшее празднество прошло для меня несколько в тумане. Впрочем, это нисколько не помешало, а даже наоборот – поспособствовало мне поднять массы на окапелльное исполнение песни: «Как на дикий берег…, любо братцы, любо…, с нашим атаманом не приходится тужить» и других произведений этого жанра – широко известных и соответствующих моменту и месту прохождения празднества.

Наутро ощутил, что мне что-то мешает во рту. Взявшись за кусочек кожи на губах, вытащил изо рта клочья отмершей, сожженной спиртом слизистой оболочки, как выползок от ужа в период линьки! В этот праздничный вечер я понял, что пить с непривычки питьевой спирт – дело суровое до невозможности и под силу только настоящим мужчинам с лужёными глотками, закалёнными в бесчисленных битвах с «зелёным змием»! Во всяком случае, я после этого «сабантуя» относился к его употреблению с большой осторожностью, старался делать это реже и, по возможности, разбавлять его или заменять более щадящими организм напитками.

Если исключить этот эпизод, то празднование заброски в нетронутую тайгу прошло интересно и весело. «Бывалые» молодые геологи, прилетевшие сюда на третий сезон, делились с остальными участниками экспедиции – новичками – студентами, приобретёнными знаниями о способах борьбы с таёжными невзгодами: комарами, дождями, вечной мерзлотой, хищными зверями и другими всевозможными напастями. Рассказывали о неписаных таёжных законах, необходимости безусловного их выполнения и возможной каре за несоблюдение.

Правда, вновь прибывших нарушителей на первый раз предупреждали. Здесь не действовало правило уголовного кодекса – «незнание закона не освобождает от ответственности перед ним». В тайге – освобождало, если конечно это было не убийство или другое, и вне тайги известное, тяжкое преступление против личности.

Важность и значимость «старых таёжных волков» – молодых геологов при изречении этих истин не могла не вызвать улыбку. Однако они давали дельные советы, которые впоследствии пригодились в таёжной жизни.

Поздно вечером ушёл спать начальник экспедиции, и веселье продолжилось с новой силой, с музыкой из старого магнитофона и танцами на вечномёрзлой земле. Никого не смущало то обстоятельство, что ранним утром предстояла загрузка лодок полевым имуществом забрасываемых отрядов, и нелёгкий долгий и опасный путь по дикой реке с множеством порогов, перекатов, мелей и непредвиденных препятствий. Молодость есть молодость! Иногда охватывало чувство нереальности происходящего, оттого, что это буйное веселье с моим участием происходит в одном из самых отдалённых, глухих и труднодоступных «медвежьих» уголков России, на берегу самой Подкаменной Тунгуски.

4. Заброска

Окончание «Одиссеи»

Вычерпав ковшиком воду из лодки и заменив шпонку винта, я продолжил свой путь. Мне встретился ещё один более или менее серьёзный порог, хотя и меньший, чем пройденный. Однако теперь, наученный горьким опытом, с полной ответственностью подошёл к его преодолению. Перед каменистой грядой почти скрытой белыми барашками бурунов пристал к берегу, заранее внимательно осмотрел поверхность порога по всей ширине Подкаменной, имея для обдумывания не несколько секунд, а сколь угодно много времени. Затем выбрал наилучший маршрут, и спокойно прошёл порог не по стремнине, а по разведанному небольшому сливу недалеко от берега, лавируя между огромными валунами на своей лёгонькой маневренной лодочке. Больше таких встрясок мне не было уготовано, но и расслабиться, как в самом начале пути, я уже не мог, да и не хотел.

Теперь постоянно был начеку, и ни одна опасность уже не смогла бы больше застать врасплох. После того, как по неопытности и из-за излишней самоуверенности подвергся серьёзной опасности, хорошо усвоил, что спокойствие реки на большем её протяжении обманчиво, и в любую минуту коварная Подкаменная Тунгуска может подловить беспечного или зазевавшегося путника и показать свой грозный неукротимый нрав. Причём, в разные периоды времени порог или шивера могли появиться или исчезнуть на любом из участков реки, сложенном каменистыми, обычно магматическими породами. Зачастую всё зависело только от уровня воды в Тунгуске.

Позже я не однажды проходил этот грозный коварный, подловивший меня врасплох порог и по течению реки, и против него, правда, не по большой воде, и не по стремнине. В нём тоже нашёл довольно спокойный слив, расположенный примерно на середине между основным, центральным потоком и берегом. Он не был широким, но по нему проплыл не только мой вёрткий небольшой «Пеликан» с маленькой осадкой, но и широкие неуклюжие, глубоко сидящие «Прогрессы», загруженные доверху. «Речные танки» спокойно, один за другим плюхались по сливу в плёс. А посреди реки ревел всё ещё грозный, весь в белой пене и брызгах, слив основного потока реки. По боковому проходу я свободно смог подняться даже против течения Тунгуски на своём «Пеликане», с его слабым мотором.

Товарищи – геологи, которым я рассказал о преодолении этого порога, недоумённо смотрели на меня и многозначительно крутили пальцем у виска: «Жить, что ли надоело?! Не мог остановиться и осмотреть порог заранее?!». Моих объяснений о том, что поздно спохватился и попал в ловушку, откуда не было обратного хода, а был только путь вперёд: «Тунгуска, не спросив меня, без предупреждения, выдала мне билет в одну сторону – через порог!», они не принимали: «Ты же задолго слышал рёв воды, бьющейся о камни. Конечно, надо всегда держаться стрежня основного потока, но не на таком же пороге! Мало ли кто и что тебе говорил, надо же и самому думать! Интересно, что бы ты делал в низовьях реки?! Там на порогах почти каждый год не только лодки, а и баржи тонут!».

«Летучий голландец»

Ну, мой лёгонький резиново – деревянный «Пеликан» с его минимальной осадкой, особенно на высокой скорости, и сверхманевренностью сильно отличался от глубоко сидящих неповоротливых тяжелогружёных самоходных металлических барж. Причём, некоторые из них вообще через пороги проводили буксиры. Думаю, что при прохождении больших порогов в низовьях Подкаменной у меня не возникло бы столько проблем, лишь бы острыми камнями не прорезать надувные секции лодки («Пеликан» состоял из трёх изолированных друг от друга резиновых отсеков).

Для моей лодчонки самыми сложными были мелководные верховья. Впрочем, немного освоившись на реке, я легко проходил её каменные преграды, почти не сбавляя скорости. В критических ситуациях, влетая на каменистое мелководье и понимая, что винт моего «Ветерка» сейчас врежется в камни, просто нажимал вниз на ручку румпеля и, убрав газ, поднимал сапог мотора с вращающимся винтом над водой. Таким образом, в течение всего сезона удалось избежать поломок «сапога» мотора и сохранить большое количество предохранительных шпонок даже при плавании по обмелевшей реке в межень.

Более того, в разгар сезона я позволял себе на ровных спокойных изученных участках плёсов плыть лёжа в лодке на спине с сигаретой в зубах. Лишь иногда подправлял румпель сапогом, ориентируясь по доступной зрению части береговой линии. Со стороны это выглядело так, будто моторная лодка на полном газу плывёт без людей управляемая невидимой рукой. «Летучий голландец» Подкаменной Тунгуски. Встречные лодки были редки, но в подобном случае я сильно рисковал, поэтому приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить сквозь громкий фоновый звук своего мотора слабый далёкий приближающийся – чужого. Это был, конечно, чистой воды «выпендрёж».

Через некоторое время мы начали выслушивать то от одного, то от другого из проезжавших охотников о иногда появлявшейся на реке под вечер безлюдной моторной лодке – «Летучем голландце». Утром мне, ещё полусонной «сове», было не до игр, да и лодку можно было хорошо рассмотреть, и узнать её принадлежность. Местные жители рассказывали, что в надвигающихся сумерках видели моторную лодку непонятной марки, проплывшую навстречу на полном ходу и неизвестно куда потом девшуюся.

Дело в том, что таким способом я обычно плавал только неподалёку от базы перед самым возвращением из маршрута. Правда в сумерках никто толком не смог её рассмотреть, а когда некоторые попытались развернуться и догнать «Летучего голландца», то он исчезал, как будто испарялся в воздухе.

Придонный топляк вдоль берега плеса © Creative Commons

Один охотник говорил: «Я развернул свою лодку – «Крым», буквально минуты через три после того, как понял, что в той моторке никого нет. У меня стоит мотор «Вихрь» в 32 лошадиные силы, да ещё самостоятельно форсированный. Вообщем, не встречал на реке более быстроходной лодки, чем – моя, может развивать скорость больше 60 км/час, но безлюдную лодку я не догнал!».

Я от души веселился, выслушивая эти рассказы о таинственной лодке, и просил Колю никому не рассказывать, что это моих рук дело. Вот так и рождаются легенды! Интересно, что говорили об этом аборигены в следующем сезоне, если конечно, наши ребята не раскрыли им эту тайну.

Вечер на Подкаменной Тунгуске © фото Енисейского пароходства

Один раз я вверг в недоумение даже старожилов из соседнего отряда, подплыв таким способом к их базе. Все находившиеся там люди побросали дела и с изумлением наблюдали за ровно плывущей уже несколько сотен метров безлюдной лодкой с работающим мотором. Да ещё при подходе к базе невидимая рука направила «Пеликана» к их причалу! Я держал паузу лёжа в лодке до последнего момента и поднялся только метров за пять до берега. Мне удалось разыграть «стариков», потому что до меня никто такого способа плавания не применял.

Я забежал немного вперёд. А какие же выводы сделал из своего плавания? Что делать, это чисто русская традиция: создавать непреодолимые трудности, а затем героически их преодолевать. Во всяком случае, я получил хороший урок, и в будущем старался меньше принимать на веру полученные от людей сведения, критически относиться к любой информации.

Это был не первый и не последний случай в моей жизни, который помог убедиться в том, что создаются экстремальные ситуации, для выхода из которых требуются: героизм, самообладание, выносливость и прочие лучшие личные качества человека, там, где что-то не додумано, кто-то вовремя не предупреждён, в полной мере не проинструктированы сотрудники. В общем и целом, критические положения, происшествия и несчастные случаи происходят там, где процветает, или, хотя бы допускается разгильдяйство и расхлябанность. В полевых условиях для наступления неприятностей бывает достаточно просто расслабиться руководству, недоучесть каких-то неприязненных отношений между сотрудниками, или других мелочей, на которые на «большой земле» никто бы и внимания не обратил. Да они там и не имеют такого значения.

В городе общения с неприятным для тебя человеком всегда можно избежать, в крайнем случае, сократить его до минимума. Здесь же от ежедневного постоянного общения деться некуда. Недоучёт значимости такого конфликта привёл к тому, что в предыдущем сезоне в сибирской партии произошёл несчастный случай с одним из наших студентов – практикантов. У него с самого начала не сложились отношения с другим студентов нашего же вуза. Их полная психологическая несовместимость началась с мелких ссор, которые постоянно проходили на глазах у всей партии. Затем, накапливающаяся неприязнь стала приводить к более резким, агрессивным формам конфликтов. То один «случайно» прольёт над другим котелок с ледяной водой, то другой в ответ «ненароком» подтолкнёт под руку с кипятком. Дальше – больше: дошло уже до нахлобучивания на голову миски с горячей кашей и метания ножей.

Но геологи так и не смогли всерьёз оценить глубину ненависти, из ничего возникшей между студентами одного вуза, и предугадать её возможные последствия. До последнего дня товарищи подшучивали над их взаимной неприязнью, открыто смеялись над раз за разом возникавшими комическими ситуациями, невольно раздувая, и без того не по дням, а по часам разгоравшийся пожар войны между ними. Концовка этой истории получилась совсем не смешной. Начальник надеялся, что всё обойдётся, и не хотел вызывать дорогой вертолёт, чтобы разлучить непримиримых врагов. Не обошлось. Маленькие стычки довели до яростной, смертельной вражды и большой беды. В конце сезона один убил, зарезал насмерть другого охотничьим ножом. На глазах у всей партии неторопливо подошёл к недругу и изо всех сил ударил его прямо в сердце.

После нескольких часов плавания, когда, по моим расчётам, я должен был приблизиться к вожделенной точке окончания одиночного лодочного пробега, начал прижиматься к правому берегу и скоро увидел на левом берегу еле-еле заметную крышу небольшого домика метеостанции. Я напряжённо всматривался в берега реки из опасения проскочить мимо дома и потом гадать, проехал его или нет и, соответственно, куда плыть дальше: возвращаться назад или продолжать движение вперёд. От постоянного поиска вожделенного обитаемого жилья у меня начало рябить в глазах, поэтому, увидев, наконец, метеостанцию, я испытал чувство огромного облегчения и радости. У меня, что называется, «камень с души упал».

Первая и самая сложная часть пути в полном одиночестве по незнакомой реке без карты, с очень приблизительным абрисом на руках, закончилась. А если учесть, что я впервые в жизни взялся за ручку газа моторной лодки и проехал на ней чуть не сотню километров по полноводной порожистой реке, то будет более понятной глубина охватившего меня чувства радости от прибытия к этому промежуточному пункту назначения.

Румпель лодки по неопытности во время всего пути сжимал так сильно, что правая рука затекла, замёрзла и онемела. Мне с трудом, постепенно, поочерёдно разгибая палец за пальцем, удалось разжать кисть руки и убрать её с румпеля. Во время дальнейшего плавания учёл и этот промах, и держал румпель лодки не так сильно. А иногда даже ненадолго перехватывал его левой рукой и вообще, чувствовал себя во время движения более расслаблено, спокойно и уверенно, но без «шапкозакидательства» – с полной ответственностью. А сейчас, сбросив до минимума обороты мотора, я причаливал к «обетованному» берегу.

На метеостанции

Пристегнув лодку к глубоко вбитому в песчаный грунт берега металлическому штырю, поднялся по крутому склону к невысокому бревенчатому дому метеостанции. Приземистый, почти не видимый с реки дом занимал довольно большую площадь. Потолки в нём были низкими, от этого комнаты казались большей площади, чем были на самом деле. Между избой и опушкой тайги была довольно ровная площадка размером примерно двести на двести метров. Эта территория была очищена от деревьев, раскорчёвана и немного выровнена. На ней находились различные приборы для метеорологических наблюдений. Они располагались почти до самой кромки тайги, равномерно занимая всю расчищенную площадку. Здесь, в глухой тайге, за сотню километров от ближайшей фактории, приборы метеостанции выглядели величественно и казались техническим чудом цивилизации.

Меня встретили с распростёртыми объятиями все немногочисленные обитатели этого маленького замкнутого, оторванного от цивилизации мирка. Обслуживающий персонал метеостанции состоял из трёх человек: начальника и метеоролога в одном лице – Сергея, по кличке «Абвер», его жены, метеоролога и повара (три в одном) – Ирины, и радиста, истопника и на все руки мастера (…надцать в одном) – Володи.

Впрочем, на все руки мастерами здесь приходилось быть всем, так как бытовое обслуживание населения было поставлено из рук вон плохо. Это касалось не только метеостанции, но и ближайших факторий: Ошарово и Куюмбы. Справедливости ради, надо сказать, что в посёлках всё-таки были маленькие магазинчики, где продавали и продукты питания, и хозяйственную мелочь и, конечно, несколько видов спиртных напитков. В эти ларьки (это название, на мой взгляд, гораздо больше подходит данным торговым точкам, гордо именуемым аборигенами магазинами) приезжали на лодках люди за сто и более километров.

Сергей был мужчиной в расцвете сил, темноволосый, светлоглазый, лет тридцати пяти, среднего роста, всегда подтянутый, про таких людей говорят – «застёгнутый на все пуговицы». Ладно скроенный, по-кошачьи гибкий, он производил впечатление человека, всегда готового к опасности, которого невозможно застать врасплох. Он и на стуле-то сидел в собранном состоянии, как готовый к прыжку хищник. При этом, был доброжелателен, немногословен, хорошо воспитан, насколько можно было судить в полевых условиях затерянной в сибирской тайге метеостанции. Хотя людей воспитанных, по разным причинам покинувших крупные города и забравшихся на край земли, здесь хватало, и в процентном отношении к местным обитателям было не меньше, если не больше, чем в Москве.

«Абвером» Сергея называли потому, что он был раскрытым иностранными спецслужбами, «засветившимся» советским офицером внешней разведки, о чём мне было сообщено под огромным секретом. Впрочем, об этом знала вся немногочисленная округа, но конечно – под большим секретом! Так это было или не так – не знаю, но местным охотникам эта версия появления Сергея нравилась.

Ирина – невысокая светлоглазая хрупкая миловидная женщина лет тридцати, скромная, молчаливая. Приехала сюда вместе с мужем, исключительно ради Сергея. Женщин в округе было очень мало. Суровые условия здешней жизни не способствовали ни их приезду, ни, тем более, проживанию. А для худенькой, не привыкшей даже к обычному сельскому укладу существования городской женщины, жизнь здесь была просто подвигом. Правда, таких слов здесь никто не произносил.

Володе было около двадцати пяти лет. Высокий, худощавый, застенчивый парень, родом из деревни – он попал сюда по распределению. Время было советское, и выпускник ВУЗа обязан был после его окончания отработать три года по месту распределения. Володя сильно тосковал по «большой земле» и считал дни, оставшиеся до окончания отработки, чтобы быстрей уехать отсюда.

Всех проживающих и проезжающих поблизости аборигенов они знали, и появлению нового незнакомого человека искренне обрадовались. Это было заметно по тому, как они сразу побросали свои дела и засуетились, и по искренней радости на их лицах. Они не знали, куда меня посадить, чем угостить. Едва поздоровавшись, Ирина сходила в соседнюю комнату и принесла оттуда бутылку спирта. Мне тут же налили половину гранёного стакана, что было очень кстати, так как я замёрз и даже окоченел, «как на морском дне»! После преодоления грозного порога на пройденном участке Подкаменной, моя одежда промокла насквозь. Затем, во время движения, на постоянном свежем ветерке, она успела высохнуть. За время дальнейшего плавания мой противоэнцефалитный костюм несколько раз успел слегка намокнуть – когда я проплывал под полосами дождя или преодолевал небольшой порог или большой перекат, и просохнуть – когда путь пролегал по солнечным отрезкам реки. Поскольку сохла одежда прямо на мне, а я несколько часов сидел в «Пеликане» практически без движений, то в конечном итоге промёрз до костей.

В качестве местного деликатеса и экзотики угостили порезанным на тарелочке отварным медвежьим сердцем. Я выпил обжигающего спирта, закусил варёным медвежьим сердцем, и, хотя по телу стало распространяться приятное тепло, но полностью согрелся далеко не сразу. В ожидании прибытия нашего основного каравана, неспешно беседовал с обитателями «миниметеогородка» на все темы. Преимущественно, приходилось отвечать на вопросы типа: «Как там жизнь на «большой земле»? Что нового происходит? Как меняются люди и их взгляды на мир? Как живёт Москва?».

Время от времени повторял согревающие процедуры, благо количество закуски на столе неуклонно росло. Были даже свежие овощи, что говорило о самом высоком уровне приёма гостя. Наконец, ощутил тепло во всех частях тела, прекратилась постоянная мелкая дрожь, лязганье зубов. Продолжал беседу с Сергеем, Ириной и Володей в полусонном, расслабленном, благодушном состоянии. Беседа была неспешной, но текла безостановочно. По мере своих возможностей я пытался удовлетворить жадный интерес обитателей метеостанции к событиям и новым веяниям в Москве и, в целом в России, иными словами – на «большой земле».

Через пару часов подплыла флотилия наших «Прогрессов». Почти все члены экспедиции, работавшие здесь, на Подкаменной Тунгуске, уже третий год, были знакомы с маленьким коллективом метеостанции. Начались дружеские объятия, восклицания, обмен шутливыми высказываниями. Некоторые геологи передавали Сергею, Ирине и Володе какие-то свёртки, пакеты, коробки и коробочки. Оказалось, что сотрудники экспедиции привезли из Москвы, заказанные метеорологами в прошлом сезоне, необходимые им, небольшие по объёму и весу вещи. Сотрудники метеостанции приоткрывали пакеты, но распаковывать их полностью и рассматривать привезённые подарки не стали. Видимо, чтобы не тратить на это время общения с друзьями из экспедиции, или не смущать друзей – геологов оценкой этих подарков, или, наконец, просто для того, чтобы не комкать это удовольствие, а в спокойной обстановке сполна насладиться редким здесь развлечением.

Наконец все расселись, кто, как и где сумел, вокруг небольшого стола, выставили часть водки из экспедиционного запаса, чтобы не оставлять совсем без спиртного метеостанцию. Дружно выпили за встречу, с полчаса побеседовали, договорились о дальнейших встречах, и пошли к своим лодкам. Весь небольшой коллектив метеостанции в полном составе провожал нас до самых лодок, продолжая о чём-то договариваться с геологами, что-то друг другу оживлённо рассказывая. На свежем воздухе я очнулся от полудрёмы, почувствовал себя отдохнувшим, бодрым, готовым к продолжению пути.

Видя, как я промёрз, «Абвер» одолжил мне на время ватник «со своего плеча». Поверх него я приспособил целлофановую плёнку, и поплыл дальше, согретый и духовно, и физически. Тем более что на оставшейся части пути порогов не предвиделось, встретились лишь несколько перекатов, которые я за опасные препятствия уже не считал. Да и плыл теперь в составе всей флотилии, поэтому мог не думать о выборе маршрута в реке, а спокойно шёл в кильватере впереди идущего «Прогресса». Я провёл на метеостанции более двух часов. Всё это время не был оставлен заботами гостеприимных и хлебосольных хозяев, поэтому оставшийся путь проделал в приподнятом настроении, чуть ли, не с песнями!