Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Глава 4. Философ и Сенатор. День четвертый
Декабрь 82 года до н. э.

Ночь выдалась холодная. Поутру иней лежал на кустах лавра и на каменном фаллосе, установленном посреди огорода. Ледяной узор покрыл перекопанные грядки.

Поутру я принес моим гостям не только хлеб и копченый окорок, но и несколько досок, пилу и кожаный футляр с прочим столярным инструментом. Инструмент этот принадлежал нашему рабу Икару. Когда-то он был мастером на все руки, почти вся мебель в поместье была сработана его руками или починена старая. Вилик говорил про него, что Икар слышит дерево, будто оно с ним говорит. Когда он был моложе, лет десять назад, Икар просил отца отпустить его на свободу, обещал патрону процент с мастерской, которую собирался открыть. Отец колебался: в один день обещал свободу, в другой – отказывал. Наконец, когда отец решился. Но Икар заявил, что никуда уходить не хочет и намерен остаться при доме. Отказ этот вскоре стал понятен: Икар начал слепнуть, и о мебельной мастерской и прибыли с нее можно было забыть. Так что остался Икар доживать свой век у нас в поместье. В мастерской, где когда-то выреза́л он чудесную мебель, теперь он точил на ощупь одни деревянные фляги. Икар попытался научить Персея, который в поместье ходил за скотиной или сопровождал меня в поездках, своим премудростям, но Персей отнекивался: мол, у него свои обязанности в фамилии, а у Икара – свои. К счастью для старика, отец мой не следовал совету Катона в том, что старого ли больного раба надо продать[46]46
  Совет этот Марк Порций Катон дает в своей книге «Земледелие».


[Закрыть], как ненужную утварь. Да и кто купит слепого раба?

Когда я заглянул поутру в мастерскую и спросил, что я могу взять с собой, Икар обрадовался и отдал свой кожаный мешок с инструментом, попросив показать результат моих усилий. Увидеть он их не увидит, но сможет оценить работу на ощупь. Я сказал, что намерен сделать две скамьи, и ушел как можно скорее, чтобы слепец не увязался со мной в надежде помочь советами.

* * *

В маленькой хижине было довольно прохладно, хотя в жаровне уже алели угли.

Философ оглядел мои дары скептически:

– Думаешь, кто-то из нас умеет столярничать? – Он насмешливо выпятил губы.

– Я умею, – отозвался Сенатор. – Отец у меня был строгим, старых традиций. Когда он служил легатом, то наотрез отказался дать мне место при своем штабе, отправил простым легионером в центурию. Он сам в свое время точно так же служил. Я многому научился за годы службы. Изготовить скамью или починить стол сумею.

На том наш утренний разговор закончился. Я оставил моих гостей столярничать, а сам удалился: мне надобно было написать письмо моему отцу в Ларий с отчетом, что произошло за минувший месяц в поместье, что мы купили (почти ничего), что продали (масло из зеленых маслин, самое вкусное), и сколько прибыли у нас вышло.

* * *

Вечером я принес солидный бурдюк с вином, сыр и котелок с бобовой похлебкой. Сенатор не обманул – скамью он смастерил на славу, и колченогий стол перестал быть колченогим. Философ зажег светильник, и мы уселись трапезничать.

– Обед роскошный. Вино – выше всяких похвал. Может быть, наймемся к нашему Марку батраками? – подмигнул мне Философ. – По-моему у нас неплохо получается. Жизнь вдали от Рима разом сделала нас добродетельными. Что думаешь по этому поводу, Сенатор?

– «Я хочу от зла подальше и к добру поближе быть», – отвечал аристократ цитатой.

– Плавт? – спросил не очень уверенно Философ.

– Да, «Пленники», – кивнул Сенатор.

Философ разлил вино и горячую воду по кубкам. Тлели угли в жаровне. Я вдруг подумал, что лучше этих вечеров ничего в моей жизни еще не было.

– Говорят, никакого Плавта-сочинителя не существовало, и все его пьесы кропали Сципион Эмилиан с Лелием, сыном того Гая Лелия, что был верным другом Сципиона Африканского. Что думаешь? – спросил Философ у своего товарища.

– Слишком много пришлось бы сжечь масла[47]47
  То есть слишком много труда – имеется в виду масло для светильников, при свете которого сочинялись пьесы.


[Закрыть]. И не станет римский патриций сочинять сцены про греческих параситов, гетер и сводников. У Плавта нет ни одного заседания Сената в Курии, где герой произносил бы блестящую речь. Или показан штурм какой-нибудь вражеской кастеллы. Или жаркая битва. Сципион Старший, помнится, писал письма царям, как равным участникам особого круга, и никто никогда в его избранности не усомнился. Эмилиан, конечно же, в таком кругу смешался, он сразу бы позвал Полибия, требуя подсказок. Но сочинять пьесы про торговцев и мелких жуликов? Это слишком для него. Даже в мыслях он не мог так себя уронить. Хотя он привечал в своем доме философов и сочинителей, и они вели длинные красивые беседы. У меня в клиентах был один философ, я любил послушать его рассуждения за обедом. Он уехал в Афины, и, боюсь, сгинул в той кровавой вакханалии, что устроил в этом городе Сулла, отдав его на разграбление своим солдатам. С тех пор посланий я от моего умника не получал.

– Ты обещал нам рассказ про Нуманцию, – напомнил Философ.

Сенатор сделал большой глоток из своего кубка.

– Я не такой мастак чесать языком, как наш Философ, но про Нуманцию расскажу не хуже, чем он – про падение Карфагена.

Рассказ Сенатора об осаде Нуманции.

Позор Манцина

Я все думаю: была ли Фортуна милостива к Гракхам или нет, – начал издалека свой рассказ Сенатор. – С одной стороны – они родились в блестящей семье, где отец и мать нежно любили друг друга. Вся их жизнь была осенена славой деда, который разгромил Ганнибала. С другой стороны – смерть братьев и сестер, смерть отца, когда мальчики остались сиротами – все это вряд ли можно назвать словом удача.

Но вот где Фортуна сыграла злобную шутку с Тиберием Гракхом, так это в Испании. Посудите сами – после разрушения Карфагена он был известен как герой, человек смелый и преданный долгу. Передавали, что он первый вскарабкался на стену Карфагена с небольшим отрядом. И почему не получил стенной венок – не ясно.

Теперь его отправили квестором по жребию[48]48
  Избранные магистраты метали жребий: кому отправляться на какой фронт военных действий.


[Закрыть] вместе с консулом Манцином воевать с Нуманцией, а последние войны Рима в Испании выдавались несчастливые, требовали много крови, приносили мало добычи, зато были щедры на поражения.

Когда-то отец братьев Гракхов в год своего второго консульства[49]49
  178 год до н. э.


[Закрыть] заключил договор долгой войны с кельтиберами[50]50
  Кельтиберы – группа племен, населявших территорию центральной и северо-восточной части Пиренейского полуострова в доримский период. Тиберий Гракх Старши вел эти войны, будучи сначала претором, а потом пропретором.


[Закрыть]. Договор этот определил жизнь Ближней Испании[51]51
  У римлян в то время на Пиренейском полуострове были две провинции – Ближняя Испания и Дальняя Испания.


[Закрыть] на целых двадцать пять лет. Благодаря Старшему Гракху в этих землях надолго воцарился мир. В отличие от лузитан, кочевников и пастухов, а заодно ловких грабителей, кельтиберы уже проживали в городах, города эти росли, и кельтиберам становилось тесно в старых стенах под властью римлян. Когда поднялись лузитаны во главе с Вириатом[52]52
  Вириат – предводитель лузитан в войне против римлян. Погиб в 139 г. до н. э.


[Закрыть], восстала и Нуманция, главный город кельтиберов. Вириат долго портил кровь римлянам, нападая из засады и уходя после очередного кровавого укуса в горы, пока не пал от рук предателей. Римлянам удалось одержать верх, нумантийцы, не в силах больше воевать, заключили новый договор, то есть сдались на волю победителям, уплатили контрибуцию и согласились жить согласно прежним условиям договора Гракха. Это означало, что они не могли строить новых городов и расширять стены старых, а также не имели права чеканить монету крупнее одного асса. Когда-то эти условия устроили кельтиберов, но выросло новое поколение, им нужны были новые дома и новые земли. Однако, потерпев поражение, варвары смирились. На восемь лет буря в Ближней Испании улеглась, лишь отдельные всполохи недовольства прорывались наружу. Но консулы менялись каждый год, и каждому (хотя бы одному из двух) нужна была новая война и новая победа, а, значит, добыча и триумф. У нового командующего Лукулла имелись армия и страстное желание повоевать и пограбить. Посему он направился в земли вакеев, разграбил Кауку, совершив очевидную подлость[53]53
  Лукулл заключил с жителями Кауки мирный договор, потребовал 100 талантов серебра, а также согласие принять в стены города гарнизон. Когда жители согласились на это, он приказал перебить всех мужчин. Каука – нынешняя Кока в провинции Сеговии.


[Закрыть], забрал серебро и отнял жизни, и двинулся дальше. Поход его нельзя было назвать счастливым, тем более что Лукулл искал не выгоды Риму, а лишь золота и добычи для себя. Однако самоуправство его никак не было наказано поборниками справедливости в Сенате. Еще один любитель добычи Гальба истреблял лузитан и продавал их в рабство, презрев заключенные прежде договоры и данные обещания.

– Ты суров к своим собратьям, – заметил Философ. – Такую речь я бы не постыдился произнести.

– Если бы наши консулы думали о благе Республики, а не о том, как потуже набить свои поясные сумки, я бы нашел для них немало добрых слов! Рим был призван управлять миром и давать справедливые законы, а не заниматься грабежом.

– Грабить куда приятнее. И я думаю, что многие народы вполне бы обошлись без указаний Рима, как им жить, какую монету чеканить и какие города строить. Что знали в далеком Риме о народах, которые они отправлялись покорять? Разве что байку про то, что кельтиберы чистят зубы мочой…

Сенатор хотел ответить, но вместо этого махнул рукой и продолжил свой рассказ…

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Позор Манцина

Обе испанские провинции продолжали кипеть, римляне воевали как в Дальней Испании против лузитан, так и в Ближней против кельтиберов. Не знаю, можно ли найти в нашей истории примеров вероломства больше, нежели в тех договорах, что заключали римские полководцы с испанцами, а потом их разрывали, находя пустяковый повод или зачастую вовсе без всякого повода. Ведь любой договор, заключенный полководцем, оправлялся в Рим на одобрение Сената. Помпей представил нумантийцам одни условия соглашения, весьма выгодные для кельтиберов, а в Сенате заявил, что нумантийцы капитулировали перед ним без всяких условий. Сенат давно отказался от снисходительности Сципиона Африканского, победителя Ганнибала. После падения Карфагена и разорения Коринфа в Курии[54]54
  Курия – здание, где заседал Сенат. В то время Курия называлась Гостилиевой. Сгорела в 52 году до н. э.


[Закрыть] забыли о снисхождении и отклоняли любые уступки противнику, требуя только одного, – капитуляции.

– Испания находилась так далеко, что туда сообщения всегда приходили с запозданием. Военачальники не ведали, что происходит в Сенате, одобрен ли мирный договор или отклонен, можно вести войну дальше или нет, – съехидничал Философ, снова прервав рассказ товарища поневоле. – Но, несмотря на свою удаленность, Испания мешала жить Риму. Римлянам все мешали жить, и Карфаген, и Коринф, и Нуманция.

– Но ты согласишься, что лузитане были настоящими разбойниками, и даже переправлялись через пролив[55]55
  Имеется в виду Гибралтар.


[Закрыть], чтобы нападать на владения нумидийцев.

– Это не значит, что надо было убивать или продавать в рабство людей, которые поверили обещаниям римлян. Лузитане согласились поселиться на новых землях, какие им укажут, а их попросту убили.

– Дай мне одну клепсидру[56]56
  То есть один час. Водяные часы (клепсидра) обычно отсчитывали один час или половину часа.


[Закрыть] на рассказ, а дальше уже отпускай свои замечания! – раздражился Сенатор.

– Молчу, молчу! – Философ зажал рот рукой. – Ты – мой Хор, разъясняй события пьесы до ее начала.

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Позор Манцина

Когда в Испанию к войскам прибыл Попилий[57]57
  Марк Попилий Ленат, консул 139 г. до н. э.


[Закрыть], новый консул и новый командующий вместо Помпея, ловкач Помпей заявил, что никакого договора он вообще не заключал, а варвары так испугались могущества Рима, что капитулировали без всяких условий. Попилий остался с армией, а Помпей и нумантийские послы отправились в Рим[58]58
  139 год до н. э.


[Закрыть], чтобы представить в Сенате условия договора. Нумантийцы клялись, что заключили договор с Помпеем (который при этом получил изрядно серебра от испанцев), а римский консуляр утверждал, что нумантийцы после одержанных побед решили спешно сложить оружие к его ногам и просить пощады. Поскольку договоры заключались на словах и подтверждались только устными клятвами, никаких доказательств у варваров не имелось. Тут главное, было врать без запинки, не опасаясь, что Юпитер Всеблагой и Величайший поразит тебя своим огненным перуном за нарушение клятвы. Помпею в Сенате никто не верил, сенаторы прекрасно понимали, что он нагло врет. Однако вопрос был не в том, где искать правду в этом деле, а в том, сколько у Помпея наберется сторонников в Курии. Вопрос об утверждении договора с Нуманцией даже не ставился на голосование.

Возмущению сенаторов не было предела. Отовсюду неслись крики:

– Рим унижен!

– Договор утвержден без согласия Сената!

– Нет! Нет!

– Никакого договора не может быть!

– Сенат не будет даже рассматривать этот вопрос.

Слово римского военачальника сделалось пустым звуком, но отцы-сенаторы беспокоились не об этом. Они были уверены, что слава Республики отныне может идти рука об руку с добычей, а не с честью. Но оставался еще один щекотливый вопрос, которым нельзя было пренебречь: если договор Помпея с нумантийцами так и не утвердили в Сенате, но при этом договор все же был заключен, то клятвопреступление надо как-то искупить. То есть сенаторы поверили варварам, что договор имел место быть, но не желали подтвердить слово римского консула. Искупить нарушение договора можно было только одним способом: выдать военачальника врагам, то есть нумантийцам. Послы от кельтиберов возмутились, стали заявлять, то Помпей им не нужен даже за один асс, а нужен договор, утвержденный Сенатом, в котором прописаны прежние условия Гракховых соглашений, чтобы их племена и дальше могли жить в мире с Римом. Но отцам-сенаторам было не до мирных договоров в Испании. Их окрылила иная цель. Помпей – был новым человеком[59]59
  Тот, чьи предки не занимали высших магистратур и не входили в Сенат. Помпей стал консулом 141 года до н. э. Сам он принадлежит к роду Помпеев, но не являлся предком Помпея Великого, возглавившего в I веке до н. э. сенатскую партию против Юлия Цезаря.


[Закрыть], выскочкой, своей дерзостью смертельно раздражавший нобилей. Первым в своем роду он добился консульства и любил повторять, что личные заслуги сто́ят куда больше, нежели маски знаменитых предков в атрии болтунов. Старой знати очень хотелось с ним посчитаться, поставив перед воротами Нуманции в голом виде со связанными за спиной руками. Как не воспользоваться таким великолепным случаем, чтобы унизить наглого плебея!

Помпею смертельно не хотелось пережить подобный позор. Он сражался отчаянно, кричал, брызгал слюной, размахивал длинными руками, подскакивал к каждому сенатору, наклонялся, заглядывал в лицо, сверлил взглядом. Главное – наскок, атака. Он был неплохим воином, умеющим атаковать, и он это знал. Помпей искал новые доводы. Утверждал, что армию передали под его командование в ужасном виде, что в военном лагере остались одни новобранцы, а все ветераны, отвоевавшие шесть лет в Испании, были отпущены по домам, что ветеранам было позволено буквально разграбить склады с припасами, а перед уходом старые бойцы переломали стрелы и копья. Последнее утверждение звучало как откровенный вздор, но Помпей придумывал на ходу все новые и новые оправдания своих неудач и не стремился к правдоподобию. Перед его глазами маячила картина, как он стоит нагой у ворот Нуманции, а со стен в него кидают всяким гнильем, и эта ужасная воображаемая сцена подхлестывала его красноречие.

Сенат был неумолим. Но Сенат мог лишь отклонить договор, а закон о выдаче полководца должно было утверждать Народное Собрание. А оно оказалось милостиво к Помпею, который сам был выходцем из них, безродных, только умудрившийся сильно разбогатеть. Популярность у плебса сыграла решающую роль, в итоге Собрание постановило: полководца кельтиберам не выдавать.

– Как удобно! – хмыкнул Философ. – Чтобы избежать разгрома, заключили договор, утерли кровавые сопли, пришли в себя и облапошили испанцев. Но решили искупить нарушение клятв выдачей консуляра. А потом и его не выдали. Отличная дипломатия.

Сенатор покачал головой, давая понять, что незачем прерывать его рассказ дерзкими репликами: и так все очевидно. К тому же он просил помолчать до того времени, как закончится повествование.

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Позор Манцина

В итоге Сенат постановил войну с Нуманцией продолжить. Сменщик Помпея вел ее без азарта и без особого успеха, так что Гай Гостилий Манцин, избранный одним из новых консулов, по жребию был назначен в провинцию Ближняя Испания воевать с кельтиберами – снова. В Риме надеялись в этот раз на успех. Тиберий Гракх, тоже по жребию, получил при консуле должность квестора. Манцин немедленно отправился в провинцию, не проведя нового набора в легионы. Потом вспоминали, что всякие дурные знамения так и сыпались на Манцина, как из рога злобного изобилия: во время ауспиций[60]60
  Здесь: наблюдение за поведением цыплят при кормлении (обычно перед военными экспедициями). Цыплята содержались в клетке под наблюдением соответствующего человека (pullarius). При начале гадания пулларий открывал клетку и кидал туда бобы или мягкий хлеб. Если цыплята отказывались выходить, не клевали, хлопали крыльями или разлетались, это считалось дурным предзнаменованием. Когда же еда жадно клевалась, это считалось хорошей приметой.


[Закрыть] разлетелись птицы и не вернулись обратно в клетки, потом Манцин поехал по суше до порта Геркулеса и там хотел сесть на корабль, но услышал суровый голос, идущий как будто с небес: «Останься, Манцин!». Ни один римлянин не посмеет игнорировать знаки богов, так что консул вернулся в Геную и только там сел на корабль. Однако и тут наблюдался еще один дурной знак: на корабле заметили змею, кинулись ловить, но поймать не сумели. Далее поездка проходила уже без приключений, голоса смолкли, змеи исчезли, никто не пробовал божественной силой остановить римлян.

В Ближней Испании недалеко от Нуманции Марк Попилий Ленат передал Манцину свое войско. Попилий провел в Испании два года и рад был вернуться домой, пускай и без триумфа. Второй год для него был особенно неудачным. Нумантийцы отсиживались в осаде, не желая спускаться с холма, где располагалась их крепость, и принимать бой внизу на равнине. Все усилия Попилия оказались тщетны. В открытом поле у римлян было подавляющее преимущество, но кельтиберы не собрались давать римлянам такой шанс. Попилию это сидение под стенами в конце концов надоело, и он решил начать штурм. Римляне кинулись наверх по холму, не встречая сопротивления, и уже стали приставлять лестницы к стенам, но нумантийцы по-прежнему сидели внутри города, затаясь. Попилий немного подумал. Происходящее напоминало ловушку. Попилий еще подумал и приказал спешно играть отступление. Когда римляне повернулись к стенам Нуманции спиной и стали спускаться с холма, кельтиберы выскочили из города и напали на римлян. Легионеры кинулись бежать, не помышляя о сопротивлении. Попилий отвел войска подальше от города и закрылся в лагере. Ни о каком новом штурме не могло быть и речи.

То есть Попилия не просто потрепали, а серьезно побили, и это при том, что у римлян в войске было тридцать тысяч, из них двадцать тысяч римских граждан, в то время как нумантийцы могли выставить всего лишь четыре тысячи закаленных бойцов.

Нуманция была городком небольшим, стоящим у слиянии двух рек, одна из них – полноводный Дурий[61]61
  Река Дурий – совр. Дуэро в Испании.


[Закрыть]. Сам город построен был на высоком удобном холме с плоской вершиной[62]62
  Нуманция была расположена на холме на высоте 1074 м над уровнем моря. Сегодня это место носит название Муэла-да-Гарай.


[Закрыть]. Расположенная в глубине испанских земель на обширном плато, Нуманция в прежние годы чувствовала себя почти в безопасности. Но владения римлян в Ближней Испании все ближе подбирались к столице кельтиберов, и вскоре Нуманция стала пограничным городом. Укрепления города в нижней части были сложены из камня, а по верху шли укрепления из необожженного кирпича, покрытого слоем грубой штукатурки. Стены Нуманции в окружности составляли примерно 24 стадия[63]63
  Немногим более 4 км.


[Закрыть]. Деревянные сторожевые башни возвышались над укреплениями. Улицы были кривые – чтобы защитить домики от постоянно дующих ветров. Вдоль оборонительной стены изнутри шла широкая круговая улица. Домишки были низкие, опять же из необожженного кирпича или из камней. Римлянам казалось, что не составит труда взять такой маленький город. Оказалось, что нет, само расположение Нуманции давало ей преимущество, а упорство защитников вселяло в испанцев надежду. К тому же перекрыть подвоз продуктов в город никак не удавалось.

* * *

Получив под начало римскую армию, Манцин тут же попытался захватить Нуманцию с наскока, пользуясь численным перевесом. Армия кинулась на штурм почти без подготовки. Тут же со стен в нападавших смертоносным дождем полетели камни и дротики. Римляне побросали осадные лестницы и отступили. Тиберий во время штурма получил камнем по голове – кто-то из стрелков приметил его нарядный позолоченный шлем. Но камень почти не причинил квестору вреда, лишь слегка оглушил. Тиберий, не растерявшись, собрал легионеров, построил их черепахой и приказал забрать брошенные лестницы.

После чего римляне заперлись в лагере, как до этого поступал Попилий. Проходил день за днем, а никаких приготовлений к осаде не велось, к римлянам вместо подкреплений союзников прибывали торговцы и шлюхи. В первую ночную стражу[64]64
  Ночное время делилось на четыре части (стражи) – на каждую стражу назначались караульные.


[Закрыть], а случалось, и во вторую, по лагерю сновали полуодетые красотки. Зато найти караульных бывало трудно – многие дрыхли, другие играли в кости, коротая время. Особо ловкие хитрецы оставляли вместо себя караулить чучело в шлеме и плаще. На военном совете Тиберий потребовал навести порядок в лагере. Но один из военных трибунов был пьян, а второй вовсе не явился на совет – в палатке у него жили сразу две девки, и всякий, заходя в его обиталище, видел смуглых красоток, вся одежда которых состояла из браслетов и ожерелий. Только примипил, покрытый шрамами седой ветеран, поддержал квестора. Армия изнывала от безделья. Тогда Тиберий предложил обнести Нуманцию частоколом и рвом, дабы приступить к планомерной осаде, защитить римлян от вылазок и перекрыть подвоз продовольствия и подход подкреплений. Надобно было еще построить осадные башни и настилы, по которым башни можно было подтащить к стенам, но Манцин только отмахнулся: городок маленький, вот соберемся с силами, возьмем осадные лестницы и как набежим… Зачем нам копать рвы и насыпать валы, строить башни? Это так хлопотно! Пока фабры[65]65
  Ремесленники в легионе.


[Закрыть] кое-как делали лестницы, рассчитав высоту стен, остальное воинство веселилось.

А нумантийцы начали распускать слухи, будто бы к ним уже подошли свежие силы союзных племен, и вскоре войск у них станет втрое больше, потому что сотни и сотни испанских всадников спешат на помощь Нуманции. Лазутчики перечисляли названия дружественных кельтиберам племен. Они, эти названия, ничего не говорили римлянам, но вселяли тревогу. Чуть ли не каждый день разведчики перехватывали посланцев с записками, процарапанными на керамических пластинах или написанными краской. У кельтиберов было свое особое слоговое письмо, но в лагере имелся толмач, который эти записки зачитывал. Это всё были обещания прислать Нуманции помощь: воинов или хлеб. Иногда назывались числа невероятные: тысяча пехотинцев, пятьсот всадников. А на волнах Дурия каждый день появлялись небольшие кораблики, и в них мелькали шлемы воинов, алели обитые кожей чехлы. Много было их или мало – разведчики римские понять не могли, потому что следили за рекой время от времени, и то, когда их отправляли на разведку сам консул или квестор Тиберий Гракх.

В итоге Манцин поверил, что испанцы собирают огромную союзную армию, и решил покинуть лагерь близ города. Правда, ему показалось, что он придумал божественную хитрость: консул приказал с наступлением темноты огней в лагере не зажигать и выступить ночью. Красться тихо, оружием не звенеть, команд не отдавать. Однако кельтиберы зорко следили за осаждающими и сразу же заметили движение. Да и ночь выдалась не самой темной. Осколок лунного диска давал немного света, бликуя на кольчугах легионеров и на их шлемах. Испанцы отрядили на разведку отряд и быстро выяснили, что лагерь опустел, а римляне сбежали, побросав повозки, припасы, палатки и даже девок, хотя далеко не всех. Из города к разведчикам примчалась подмога. Часть нумантийцев кинулась грабить оставленный лагерь – ведь властелины мира скрылись налегке. Но большой отряд варваров пустился в погоню за отступающими. Испанцы без труда настигли римский арьергард, напали неожиданно и почти всех перебили в темноте. Ужас охватил войско, когда они услышали звуки сражения и яростные крики позади, но вместо того, чтобы помочь товарищам, легионеры ударились в беспорядочное бегство. Ночью на незнакомой дороге многие сбились с пути, и были настигнуты испанцами, другие вернулись в старый лагерь и тоже погибли. Манцин вместе с теми, кому повезло двигаться по главе или в середине колонны, спешно укрылся в старом римском лагере, построенном еще лет пятнадцать назад Нобилиором[66]66
  Квинт Фульвий Нобилиор, консул 153 года до н. э.


[Закрыть], в тот год, когда был черед Нобилиора покорять кельтиберов. Старый лагерь представлял собой жалкое зрелище – уцелели лишь валы да кое-где частокол. Укрепления давно не подновляли, и припасов в лагере не имелось. Обороняться в таком лагере армии, в которой полно непонятно откуда взявшихся прислужников, маркитантов и шлюх, много раненых, и мало припасов, было невозможно. Часть припасов и легионную артиллерию пришлось бросить во время ночного отступления. Тем временем нумантийцы окружили старый лагерь (вернее, его остатки); варвары выли, кричали, били мечами в щиты. Римлянам казалось, что вокруг их лагеря собралась стая диких зверей. А внутри женщины и прислуга, торговцы и звездогадатели тоже выли на все голоса – уже от страха, умоляя о спасении. Нумантийцы стали требовать капитуляции римлян, угрожая в противном случае всех перебить. Легионеры и их командиры окончательно пали духом. На самом деле положение было не такое отчаянное, как могло показаться: старый лагерь располагался на холме[67]67
  Старый римский лагерь (лагерь Нобилиора, построенный в 153 году до н. э.) располагался в 8 км от Нуманции на холме Гран-Аталайя (Большая дозорная башня).


[Закрыть], и опытный военачальник сумел бы укрепить лагерь валами, а затем сделать вылазку и рассеять осаждавших, которых было чуть ли не в восемь раз меньше, чем римлян. Но осажденным мерещились толпы варваров, спешащих на помощь кельтиберам. Никому не приходило в голову, что все эти рассказы – ловкая обманка. Тиберий предлагал проложить дорогу оружием, пока не подошли подкрепления, на рассвете выйти из лагеря и организованно отступить. Обоз они и так потеряли, но смогут сохранить оружие. Нумантийцы не станут их долго преследовать – не более суток, максимум двое. Тиберию удалось найти около сотни смельчаков, готовых встать во главе клина, идущего на прорыв. Вот только никто не хотел оставаться в арьергарде. Все понимали, что именно по последним рядам придется удар варваров. Споры разгорались, дошло до драки, все опять пали духом, гадания сулили неудачи, предложение идти на прорыв умерло само собой, заглушенное бурчаньем пустых желудков. В лагере почти никто не спал, все ждали решения консула.

Манцин собрал офицеров: квестора, военных трибунов и центурионов в своем претории, который был обозначен несколькими кольями, поскольку роскошную палатку полководца вместе с походной кроватью и прочей утварью пришлось бросить на радость варварам. Совещание соединили со скудной трапезой: пили горячую воду с вином (зачастую по двое и трое из одной чаши) грызли сухари. Сидели, закутавшись в походные плащи, вокруг горящего костра. Отсветы огня плясали на лицах сидящих. Тиберию на миг показалось, что вокруг консула собралась похоронная команда. Он вдруг вспомнил историю про своего деда, которую так любила перед сном рассказывать ему Корнелия, когда он лежал в кровати и ждал прихода Морфея. Как после поражения под Каннами, когда один из консулов был убит, а второй бежал, и огромная армия пала на поле боя, уныние охватило уцелевших римлян. В Канузии, небольшом городке, что дал спасшимся воинам защиту и кров, молодые наследники славных семейств обсуждали, что делать дальше и как им быть. Почти все предлагали оставить Рим на милость Ганнибала и бежать. И тогда Публий Сципион, годами куда моложе нынешнего Тиберия, выхватил спату[68]68
  Спата – меч кавалериста. В отличие от гладиуса (испанского прямого меча), оружия легионера, был длиннее и предназначался для нанесения рубящих ударов, тогда как гладиус был прежде всего колющим оружием.


[Закрыть] и заставил малодушных поклясться на его клинке, что они будут биться за Республику до конца – до своей смерти или до своей победы. А если кто не даст клятву, того он, Сципион, поразит немедленно этим самым мечом. И они все поклялись. И победили. Тиберий невольно положил ладонь на рукоять своей спаты. Он уже представил, как выхватывает меч и заставляет всех собравшихся целовать холодное железо и произносить клятвы. А потом вспомнил, как лгал и изворачивался в Сенате Помпей, как хохотал наглец после голосования в Народном Собрании, когда понял, что спасен. Как хмыкали его сторонники, мол, Юпитеру больше нет дела до клятв и данного слова. И пальцы невольно разжались, соскользнули с рукояти. Ни одна клятва больше ничего не значила для этих людей.

Тиберий потихоньку огляделся – не заметил ли кто его жеста? Но нет, никто не обратил внимания на раздумья внука Сципиона. Центурионы и военные трибуны передавали друг другу бурдюк и пили неразбавленное вино. Тиберий пить не стал. От чувства бессилия его тошнило.

– Нам надо поскорее убраться отсюда! – заявил один из военных трибунов, делая из бурдюка три огромных глотка, когда подходила его очередь, вместо положенного одного.

После таких слов все единодушно высказались за переговоры с нумантийцами и заключение мирного договора, что на деле означало позорную сдачу.

– Надеюсь, нас не протащат под ярмом[69]69
  Позорная процедура, когда победители вбивали в землю два копья, клали на них поперек третье и заставляли пленных без верхней одежды и оружия проходить под этой аркой, низко нагибаясь.


[Закрыть], – шепнул Манцин Тиберию и оглянулся на сидевших рядом военных трибунов, не слышит ли кто.

Но те спорили, кому еще положен глоток вина, а кому нет, и не обращали внимания на шепот консула.

Манцин очень надеялся на молодого квестора, который был, во-первых, умен, во-вторых принадлежал к высшей аристократии Рима, и находился в родстве с самым известным человеком Республики – Сципионом Эмилианом.

* * *

Едва рассвело, когда Манцин отправил в Нуманцию глашатая: мол, готов обсудить условия мира. Нумантийцы не открыли перед посланцем ворота, тот прождал добрый час, пока со стены наконец не прокричали:

– Пусть придет Гракх!

– Квестор Гракх, других нам не надо!

– С ним будем говорить!

Глашатай поплелся назад. Испанцы стояли вокруг лагеря, как псы, загнавшие в топкое болото раненого кабана, и не собирались уходить. Напротив, их вроде бы сделалось даже больше.

– Пойдешь? – спросил Манцин Гракха, когда им передали требование нумантийцев.

Тиберия тут же окружили военные трибуны и легионеры.

– Иди, давай! Твой отец заключал здесь договор, они тебе поверят.

– А наш Сенат? Утвердит наши клятвы? – спросил Тиберий.

– Иди! Иначе нас всех перебьют! Сенаторы – это потом. Сейчас главное – выбраться из ловушки.

– Они там сено заготовили и ветки. Закидают, подожгут, нам конец…

Выхода не было, Тиберий отправился на переговоры, в глубине души понимая, что становится соучастником сомнительного соглашения. Он помнил, как Сенат не утвердил договор Помпея. Но надеялся, что в Риме оценят спасение десятков тысяч воинов. Помпей все же никого не спасал, его армии ничто не угрожало.

По дороге Тиберий видел тела убитых римлян – уже раздетых и ограбленных варварами, обглоданных зверьми. Кровавое мясо без кожи, во многих местах проступали белые кости. Вместо глаз пустые глазницы. Оскаленные зубы. Запах смерти. Рои мух.

У подножия холма, на котором стояла Нуманция, сохранился осевший и местами разрушенный вал. Когда-то тут стоял еще и палисад. По договору Тиберия Гракха Старшего Нуманция не могла построить новые стены. Но город рос, новые жители всё прибывали, и внутри стен не хватало места. Тогда пришлые и молодежь стали селиться в крошечных хижинах на склоне под скромной защитой деревянного частокола и устраивали здесь загоны для скота. Но после начала военных действий палисад разобрали, а домишки разрушили, чтобы они не служили укрытием римлянам.