Текст книги "Тени южных скал"
![](/books_files/covers/thumbs_240/teni-yuzhnyh-skal-294933.jpg)
Автор книги: Александр Тамоников
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Боевая задача, опять же, не выполнена. А тот мост и ремонтный завод для немцев очень важны. В этих мастерских вся техника, считай, с севастопольского района чинится. Без своих машин фашисты шагу не сделают, вся их сила – в машинах. Так что важный узел там, в Боруне, у германцев, и к нему надо нам подобраться. Обескровить их перед наступлением, чтобы ответить не могли. Немцы ведь именно за счет техники у нас чуть не выиграли в начале войны, готовились, гады, к нападению. Артиллерии, танков, машин бронированных наклепали, думали, что железо сильнее человека. А вышло по-нашему, по-советски, по-русски, что человек всегда умнее машины окажется. Сила ведь против ума не работает. Мои ребята с коктейлем Молотова на «тигров» идут и подрывают их, останавливают! Потому что дух у них боевой и правда, правда за нами! Земля советская, Родина наша, семьи наши, дети, жены, родители. Ради них и великана бронированного голыми руками победишь!
Вдруг Белкин, смутившись, замолчал. Понял, что неожиданно разволновался и выложил все мысли, что кружились в его голове бессонными ночами. Вот так вдруг легко разговорился перед этим молодым мужчиной с внимательным взглядом.
Глеб спокойно кивнул в ответ. Сдержанный, с дружелюбным взглядом, он вызывал симпатию и доверие. А по своей фронтовой привычке больше всегда слушал, оценивал и изучал собеседника, а не говорил сам. И сейчас Глеб понял по горячим словам Белкина, как переживает за своих бойцов командир. Разведчик предложил:
– Согласен с вами, товарищ майор, мы своих в беде не бросаем. Не могли партизаны просто исчезнуть, не бывает такого. А что случилось что-то с отрядом, и гадать не надо. В армии ведь любое предположение проверяют и доказывают фактами. Я готов отправиться с вами на передовую, а потом устроить вылазку в лесной лагерь под Боруном. Соберу сведения – пообщаюсь с местными, понаблюдаю за немцами. Может, бойцы ранены или затаились в другом укрытии, обязательно разведаю текущую ситуацию и вам доложу. Вы тогда с товарищем капитаном обсудите, как организовать перевод в ваш полк, а я вещи из казармы заберу и через час буду ждать вас в штабе. Готов к отправлению, товарищ командир!
Комполка выдохнул: тяжелый груз, что давил на него с момента пропажи партизанского отряда, лег теперь на плечи разведчика. И в нем был майор уверен. Не мог объяснить, откуда взялось это ощущение, но его боевой опыт подсказывал, что Шубин обязательно добудет сведения о боруновских лесных бойцах.
Глава 2
Правда, быстро покинуть штаб Глебу Шубину не удалось из-за внезапного происшествия. Когда он вынырнул из закутка, то центральная комната оказалась набита народом так, что невозможно было пройти к выходу. Прямо на полу перед сгрудившейся толпой штабных обитателей лежал окровавленный мужчина, форма его засохла и стояла дыбом от бурых потеков. Бледный и обмякший, он почти не реагировал на происходящее вокруг, лежал с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни.
Пархоменко в окружении связисток, солдат, штабных офицеров растерянно расспрашивал девушку в грязной, окровавленной форме полевой санитарки:
– Так зачем же вы его сюда привезли?
Лица ее видно не было, только пробор между двух золотистых кос. Санитарка едва слышно ответила:
– Политрук приказал. Сказал, что я врага спасла, и отправил в штаб, чтобы все узнали о проступке. – Она еще тише, почти шепотом призналась: – Я ведь ошиблась, не знала, что это немец. Форма в крови, грязью всё измазано. А на поле, когда стрельба идет, глаза выедает от гари. Не рассмотрела и потащила его на себе к окопам, думала, наш. Советский. А когда притащила, там уже политрук рассмотрел свастику и выговор мне влепил, что спасла гитлеровца. И вот наказал…
На рукава бурой от крови формы упали две капли и расплылись темными пятнышками. Несчастная санитарка с силой стиснула тоненькие пальцы, сплетенные в замок у пряжки ремня. Только горькие слезы от этого не остановились, продолжали капать и превращаться в неровные пятна на рукаве.
Вокруг вполголоса зашептались:
– Плачет, стыдно ей.
– А куда смотрела? Фрица спасла, а нашего погибать оставила.
– Правильно наказал ее!
Пархоменко зло воскликнул, обрывая пересуды:
– Черт-те что! Мне негде размещать раненых, а тут еще этот! Куда, куда я его девать должен?! Нет у меня места для пленных! Война идет, а вы такое вытворяете! Немца притащили, как будто госпиталь резиновый!
Девушка еще сильнее заплакала от обвинений и осуждающего шепота, что полз по толпе штабистов. Командир укрепрайона взмахивал руками и ворчал, не понимая, как ему поступить с прибывшими. Вроде и надо бы наказать девчонку, но та и без выговоров безутешно рыдает. А у него начинается день с огромным проблемным хозяйством, где важна каждая минута.
Глеб Шубин пробрался между плечами и спинами.
– Давайте уберем отсюда пленного, – тронул он мокрый рукав девушки. – Я помогу. И я допрошу его. Хорошо, что вы его доставили. Он может знать важные сведения.
Девушка-санитарка подняла на разведчика большие голубые глаза, в которых стояли слезы:
– Он совсем плох, едва может говорить, что-то бормотал всю дорогу. Я по-немецки не понимаю. – Она виновато опять опустила голову.
Только капитан уже наклонился и подхватил под мышки тяжелое тело. Приподнял раненого и потащил его из штаба, про себя при этом с удивлением отметил: «Как же она его смогла на себе с поля вынести, ведь в два раза меньше».
Хрупкая санитарка засеменила рядом.
– Куда его? В госпиталь?
– Да, – ответил Глеб.
Они дошли до флага с красным крестом, который алел на боку постройки, и разведчик шагнул в приемный покой. Здесь уже змеилась очередь из раненых на осмотр к врачу. Медсестра одним взглядом оценила бледность лица прибывшего, кивнула в сторону:
– Тяжелораненых туда, за штору. Примут побыстрее, проносите. Прямо на пол укладывайте, места не хватает.
Девушка с Глебом поспешили за занавесь из старой простыни. Здесь молодой мужчина, затянутый в белую форму, тут же ловко рассек форму хирургическим ножом и прошелся пальцами по ранам.
– Зря старались, – резко сказал он. – Кровопотеря большая, не меньше пяти пуль в теле. Извлечения не выдержит. – Он ткнул на воспаленную кожу вокруг ран. – Сепсис начался, суток не продержится. Пара часов – и отмучится. Оперировать не будем, только потратим перевязочный материал.
Врач ухватил взглядом свастику на воротнике, где кровь не залила знаков отличия, и тоже не удержался от замечания:
– Напрасно силы тратите, еще и на фашиста. Кончится он вот-вот, шансов выжить никаких. – Хирург кивнул на стонущих бойцов, уложенных на самодельных нарах по всей комнатушке: – На своих рук не хватает, не тратьте мое время.
Мужчина покачал головой и перешел к следующему пациенту. А санитарка снова подняла на разведчика глаза; от ее взгляда, чистого и полного боли, ему стало не по себе.
– Что теперь с ним делать? Живой же пока.
Глеб наклонился над раненым и заговорил по-немецки:
– Эй, вы слышите меня?
Черные ресницы дрогнули, раненый с трудом приоткрыл глаза. При виде лица санитарки зашептал едва слышно скороговоркой, силясь сказать что-то важное.
Глеб попробовал допросить пленного:
– Из какой вы части? Звание?
Бледные губы шевелились, повторяя одно и то же. Вопросов разведчика немец не слышал, он обращался к своей спасительнице.
– Что он говорит? – Девушка вслушивалась в слова, но не понимала их.
Глеб перевел слова умирающего врага:
– Он говорит, что вы ангел. Вы – его ангел.
Немец вдруг вздрогнул, рот его искривился от приступа боли. Изо рта и носа хлынула кровь, он захрипел и протянул к девушке руки. Снова зашептал торопливо всё те же слова, а потом выгнулся в агонии. Секунда страданий – и смерть: глаза его застыли, руки безвольно вытянулись вдоль замершего тела.
Шубин перевел всё, что смог разобрать в тихом бормотании умирающего:
– Он сказал, что теперь будет вашим ангелом. Будет присматривать за вами с того света. – Капитан закрыл глаза мертвецу. Ощупал карманы, вытащил документы, протянул девушке: – Вот, отдайте медсестрам, они внесут его в список на захоронение. И можете возвращаться в часть.
Глаза у девушки снова заблестели от слез.
– Я не могу вернуться назад. Не могу. Они меня ненавидят после того, что сделала. Из-за этого раненого все меня ненавидят, из-за него. – Девушка кивнула в сторону мертвеца и неожиданно спрятала лицо в ладошках. Узкие плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Капитан Шубин не смог не выразить сочувствия девушке. За годы войны разведчик видел немало горя и страданий, да только женские слезы, хрупкая женская натура всегда производили на него сильное впечатление. Военный по-отечески провел рукой по золотистой голове:
– Ну же, не надо плакать. Ты поедешь с нами, хочешь? Мы направляемся на передовую, санитарки на фронте всегда нужны. В новой части никто не будет знать о том, что произошло. Это ошибка, так ведь все ошибаются. Нестрашно, надо жить дальше.
Девушка молча кивнула, от горьких рыданий говорить она не могла. Ее слезы перевернули всё внутри разведчика. Он потянул санитарку за руку, подальше от остывающего трупа пленного:
– Идем, тебе надо отдохнуть. На фронте надо пользоваться каждой спокойной минутой, чтобы набраться сил. Есть, спать, а не переживать и мучиться: и без слез нелегко. Понимаешь? Отдых нужен обязательно, чтобы всегда быть готовым к бою, полным сил для сопротивления врагу. Поэтому сейчас отведу тебя на кухню, поможешь поварам управиться с готовкой и сама поешь. А после обеда подходи к штабу, оформим перевод и поедешь с нами. Я капитан Шубин. Глеб Шубин. Запомнила? Если потеряешься, то в штабе так и скажи, что выдвигаешься в военную часть вместе с капитаном Шубиным.
Он говорил и говорил, стараясь отвлечь от горьких мыслей огорченную девушку. У полевой кухни молча кивнул повару, старику Федотычу, с которым подружился во время лечения в госпитале. Тот так же, без слов, понял разведчика, в ответ указал на остатки каши в котле, смерил взглядом из-под бровей худенькую девчушку и сокрушенно покачал седой головой: совсем прозрачная, и как только воюют эти ребята, которым бы еще расти и расти.
Шубин подтолкнул растерянную санитарку к столу:
– Позавтракай, потом начнешь помогать. Федотыч даст работу. И не забудь: капитан Шубин, через час в штабе.
Он развернулся, чтобы пойти в казарму, санитарка шагнула за ним следом:
– Я Наташа! То есть санинструктор санитарного взвода 1-го батальона 214-го стрелкового полка 73-й стрелковой дивизии младший сержант Громова. Спасибо вам, я приду! Всё сделаю, как велели.
Глеб кивнул и пошел по тропинке между домами: впереди его ждало еще много дел. Собрать вещи: скромный запас белья, портянок, теплую шинель да пару свертков с заваркой и сахаром. Потом в штабе найти Белкина и написать рапорт о переводе, добраться до железной дороги. И самое важное – подумать в тишине, как искать партизан в том районе, где действовал отряд.
В казарме разведчик быстро закидал свои нехитрые пожитки в вещмешок и устроился на тюфяке с разложенной на нем картой. В спальной части казармы было в этот час тихо: все обитатели были на процедурах или строительных работах. Глеб смог внимательно рассмотреть карту района возле поселка Борун. Черточки дорог, жилки рек, квадратики построек значили много для опытного разведчика при составлении им плана действий. За час изучения местности на карте капитан Шубин выбрал маршрут, по которому можно пробраться поближе к Боруну. Поселок был крупным селением с большой территорией ремонтного завода, расположен недалеко от целой сетки дорог в окружении мелких населенных пунктов. С остальной частью территории его связывал мост через реку; с противоположной стороны Борун граничил с морской акваторией, которая упиралась в горный хребет. Больша́я местность была усыпана постройками, прожилками дорог и ответвлений. Значит, населения в поселке и его окрестностях живет много, есть надежда, что кто-то из местных всё-таки слышал о том, что произошло с партизанским отрядом. Ведь наверняка все члены отряда – коренные жители района, у них есть родственники, остались родные, с которыми они поддерживают хоть и нечастую, но всё же регулярную связь. И близкие членов подполья всегда помогают своим. Они следят за всем, что происходит у немцев, выискивают признаки опасности, собирают по крупицам нужную информацию. Вот с такими агентами и нужно встретиться, по косвенным сведениям разузнать, куда могла исчезнуть целая команда бойцов.
Конечно, вылазка в тыл фашистов обещала быть очень опасной, так как на обжитой территории, скорее всего, располагается большое количество личного состава немецкой части. А это обещает много охраны, блокпостов и патрулей, которые надо будет незаметно миновать.
Глеб так увлекся изучением карты, что позабыл о времени. Он вздрогнул от звуков, которые донеслись с площадки у штаба. Заговорил громкоговоритель – черный раструб, примотанный к столбу, – сообщая новости с фронта. Сводка информбюро, уже обед! Капитан подхватил тяжелую скатку, вещи и через центральную площадь заспешил в сторону штаба. Он пробрался сквозь толпу на площадке. На крыльце его уже ждал Белкин. Комполка в нетерпении взмахнул руками:
– Шубин, вот и вы! Через полчаса отправление, помогите мне с погрузкой. Удалось получить форму и медикаменты, как раз у нас такая нехватка этого. Только придется отправлять по железной дороге, слишком много груза. Вот, Пархоменко выделил грузовик, доставит нас к железнодорожному пункту. Надо торопиться, столько всего грузить!
Глеб бросился на помощь, грузовичок тут же окружили легкораненые бойцы. Безо всяких приказов люди ринулись на помощь, чтобы помочь с таким важным для фронта грузом. Перед тем как закинуть последний мешок в кузов, Шубин бросил взгляд на крыльцо: неужели не пришла Громова, испугалась? И вдруг рассмотрел тоненькую фигурку, которая бежала между домами.
– Стойте, не уезжайте! Я с капитаном Шубиным еду! На фронт!
Белкин удивленно вскинул брови:
– А это кто? Невеста?
Глеб смутился от такого вопроса:
– Нет-нет! Это санитарка, ее откомандировали из подразделения по ошибке. Нужны вам в санвзвод инструкторы? Девушка толковая, добрая. Сможете выхлопотать перевод в вашу часть?
Майор от удивления даже головой потряс: вот дает этот разведчик, уже успел какую-то девицу найти. Да только кузов грузовика был доверху заполнен поклажей, мотор фыркал, а сама трехтонка дрожала, словно от нетерпеливого желания помчаться быстрее по пыльной дороге. «Дел невпроворот, потом разберусь с этой приблудившейся санитаркой. Тут уже доверять только капитану Шубину», – решил про себя Белкин и махнул рукой худенькой фигурке, показывая, чтобы она побыстрее карабкалась в кузов.
Наконец ЗИС вздрогнул и рванул по дороге, подняв из-под колес фонтаны грязи. На колдобинах пассажиров так и подкидывало вместе с грузом. Из-за изматывающей тряски все молчали, вцепившись в борта, опустив пониже головы, чтобы не прикусить случайно язык или губу. Пыль так и норовила залезть в рот, а резкий зимний ветер хлестал по щекам, отчего кожа горела огнем. Изредка Белкин ворчал под нос:
– Ох, ну и трясучка. Все кишки вывернуло.
Пассажиры грузовика понимали, что жаловаться некому. Фронтовые дороги в ямах и воронках после бомбежек, страшных боев между двумя армиями. И чинить их, латать огромные дыры будут потом, в мирное время. А сейчас главное – победа, всё делается для фронта, все силы направляют на победу над армией Гитлера.
Машина доставила своих пассажиров к крошечной платформе уже почти в сумерках. Здесь шла погрузка: дежурный офицер криками подгонял бойцов, которые забирались в теплушки, грузили на платформы технику и сверху маскировали ее брезентом. На документы вновь прибывших военных дежурный бросил торопливый взгляд и ткнул в один из вагонов:
– Давайте в этот, четвертый. На моряковском затоне перецепка, а вы как раз выйдете. Отправление через три минуты!
Почти в полной темноте Шубин принялся таскать ящики и мешки, рядом с ним трудилась Наташа Громова. Она тоже подхватывала то угол мешка, то край ящика. Сил у хрупкого санинструктора было немного, но Глеб не возмущался, понимая, что девушка не отстает ни на шаг от него из страха потеряться и остаться совсем одной в этом море людей.
В вагоне они пристроили запасы для передовой поближе к двери, майор Белкин тут же соорудил себе лежанку рядом, чтобы по прибытии так же быстро перекидать из вагона на землю сопровождаемый груз. Наташе и Глебу места на лавках, где уже вповалку дремали десятки бойцов, не нашлось, поэтому разведчик уложил скатку на пол, усадил девушку рядом и накинул на ее плечи свою куртку, защищая от сквозняка из щелястых досок. В темноте Белкин принялся расспрашивать ее об опыте на фронте, как вытаскивала бойцов из-под пуль. Вдруг он замолчал. Наташа протянула руку, тронула темную фигуру майора и тихонько ахнула:
– Уснул. Совсем замотался, бедный.
Глеб улыбнулся ее словам: до чего жалостливая, для каждого есть место в ее сердце. Поправил сползший край куртки:
– Ты тоже поспи. Помнишь, как я тебя учил? На фронте каждая спокойная минутка на счету, а на передовой и ее не будет. Молодец, что других жалеешь, сердце у тебя огромное. Не забывай и себя жалеть. Поспишь, наберешься сил и еще больше людей спасешь.
Девушка вдруг доверчиво прижалась к нему, зашептала в самое ухо:
– Вы хороший такой. Помогли мне, учите меня, кормите. А я ведь соврала, соврала про немца.
Капитан Шубин почувствовал, как снова струйка горячих слез потекла из глаз девушки по его шее. В самое ухо Наташа шептала горячо, спешила поделиться секретом, который так ее мучил:
– Я солгала, всем солгала. И вам, и политруку! Неправду сказала, жжет теперь изнутри. Я ведь знала, что немца спасаю, почти сразу поняла, а не смогла бросить его. Скинула раненого в окоп и обратно по полю, смотрю – лежит. Я к нему, а он мне по-немецки – хилфе, хилфе. Пальцами меня держит, а у самого рука в крови. Обычный ведь человек, почти как наш. Плачет лежит, словно ребенок, плохо ему, больно, умирать не хочется. Я ведь немцев никогда вживую не видела, они всегда там, по другую сторону поля боя. Говорят, вот фрицы, враги, гитлеровцы, а он не черт с рогами и не злой совсем был, товарищ Шубин! Обычный, слабый и ужас какой испуганный. Плачет, и кровь горячая, человеческая бежит. Вот я и не смогла его бросить там помирать! Схватила за рукав, на себя взвалила и вперед. Тащила его и плакала, оттого что стыдно: немца спасаю. А бросить не могу: он ведь человек. Вот и вышло, что только всем хуже сделала. Никому от моей доброты не было пользы. Политрук меня выстыдил перед всем санбатальоном, да и немец этот несчастный помер. Всё зря. Тяжело мне, тошно, будто грязью измазалась. Совестно, что соврала всем и не спасла никого. Никчемная я, совсем никчемная.
Глеб погладил вздрагивающие плечи через толстый слой ватника:
– Не говори так, Наташа. Ты хорошая, очень добрая. Такой и должна быть девушка, ты ведь будущая мать и жена. Война – жестокое место, где люди превращаются в зверей. Выжить хотят, а выжить можно, если убьешь врага. Он тебя ударит, а ты его еще сильнее в ответ. Просто ты человеком осталась, не озверела. Значит, любить умеешь и жалеть, и тебе хочется спасти каждого. Я опытный разведчик, – он вдруг признался Наташе в том, о чем боялся даже думать с собой наедине, – только жить мне тяжело от моих подвигов. Сны снятся страшные, мертвецы в них. Все, кого убил, кого не спас, приходят ко мне. Лица, лица, лица. Я ведь им смерть принес, не уберег от выстрела или убил, чтобы самому выжить. Днем не помнишь об этом, а ночью страшно и на душе тоскливо. Тошно от того, что не быть мне больше никогда обычным человеком. Кровь у меня на руках. Не хотел я такой жизни, а пришлось из-за войны. Такая работа у военных, особенно у офицеров. Должны мы защищать родину и когда страшно, и когда плохо. Никому убивать не нравится, но надо, это наш долг – бороться с врагом.
– Вы герой. – Наташа перестала плакать, но голос у нее по-прежнему был полон тоски. – Про вас в боевом листке писали. Разве вы зря убивали – вы ведь спасали свою жизнь или выполняли приказ. Вот я никчемная. Полгода как на фронте, даже не смогла немцу отказать в помощи. Еще трусиха ужасная, плакса! Ползу и плачу всегда от страха, что умру сейчас. Девчата и песни поют, когда раненых тащат, чтобы отвлечь их от боли, дотащить живыми. А я не могу петь: слабая! Смерти боюсь, что не доживу до конца войны, до победы. Замуж не выйду, и детей не будет. Ничего не останется от меня, только могила и строчка в списке погибших. – Тонкие пальчики несмело сжали рукав гимнастерки разведчика. – Я ведь хотела в Ленинграде в институт поступать, зубрила в школе целыми днями, чтобы одни пятерки были в аттестате. На лечфак документы собиралась подавать, врачом стать и в наш совхоз воротиться, чтобы людей лечить. С золотой медалью меня бы взяли. А в большом городе мороженое хотела попробовать, денег на него скопила. Мечтала, что приеду на вокзал и сразу оттуда в парк культуры пойду. На каруселях буду кататься, газировку пить, мороженого съем три порции! Пять рублей скопила за лето, в совхозе помогала ветеринару за поросятами ходить. Одноклассницы смеялись надо мной, что свинаркой работаю. Они на танцы, в кино бегали с ребятами, на реку костры жечь, гуляли с женихами. Я же, глупая, всё мечтала о том, как осенью в городе у меня начнется новая жизнь. Но вместо новой жизни началась война… И всё никак не кончится, я бы сейчас на третьем курсе училась… Поэтому боюсь я, что так ничего и не исполнится. Ни мороженого, ни парка культуры не будет. Умру на поле боя. Никому дела не будет, что жила такая Наташа Громова. В документах поставят отметку, что выбыла из-за смерти. А я даже не целовалась никогда и на танцах не была.
Торопливая речь девушки постепенно превратилась в сонное бормотание, а потом и совсем затихла. Наташа задремала на плече у разведчика, и он сам тоже от тепла и монотонного покачивания вагона провалился в сон.
– Затон! Затон!
Крик дежурного вырвал из сна. Разом засуетились все: бойцы принялись помогать вытаскивать мешки и ящики на землю около вагона; Белкин в темноте на ощупь пересчитывал груз. Уже когда вагон дернулся и заскрипел перед началом движения, он опомнился и объяснил капитану:
– Через десять километров полустанок, Вишневка. Там на передовой через лес располагается третья стрелковая рота. Найди лейтенанта Осипчука, хороший парень, молодой, со сноровкой. Сообразит, как на ту сторону переправить тебя до Боруна. Молнирую ему, как доберусь до штаба, и дам знать о твоем прибытии.
– Приглядите за Громовой Наташей, – попросил Шубин. – Тяжело ей на войне.
Вагон тронулся и медленно поплыл в темноте дальше. Неожиданно тонкая рука обвила шею разведчика, а сухие губы прильнули к его губам в горячем поцелуе. Через долю секунды тоненькая фигурка спрыгнула на насыпь, выкрикнула на прощанье:
– Теперь не страшно!
Глеб Шубин в растерянности от смелого поступка девушки шагнул назад в глубину вагона. Состав набирал скорость, и уже в проеме не было видно ни Белкина с его десятками мешков и ящиков, ни Наташи, которая всё-таки смогла исполнить хотя бы одну свою мечту. Разведчик снова остался один на один с собой; вокруг сопели и храпели десятки бойцов, стучали колеса теплушки, через приоткрытую дверь со свистом врывался ветер. Лишь военный не спал – в темноте касался пальцами своих губ, на которых до сих пор горел поцелуй девушки, подаренный на прощанье. Он сам не замечал, что вместо привычного сосредоточенного серьезного выражения лица у него на губах, как невесомая бабочка, застыла легкая улыбка. Улыбка от восторга, что, несмотря на страх и горе, которые царят на войне, всё-таки жизнь оказывается сильнее смерти. Как в этой хрупкой девочке, Наташе Громовой. Она ведь через ужас, слезы продолжает жить, надеяться, всем сердцем испытывать жалость и любовь. Мысленно Глеб пожелал хрупкой девочке удачи: «Пускай вернется тебе любовь. Спасенный немец будет присматривать за тобой с небес, а я тут, на земле, в своих мыслях». Хоть и был капитан фронтовой разведки коммунистом, не верил в Бога, никогда в жизни не был в церкви, но почему-то был уверен, что Наташа под охраной спасенного ею врага, под чьей-то надежной заботой, которая теплым плащом укроет санитарку от смерти и лишений.
Дорога до нужной остановки пролетела быстро. Вагоны замедлили движение, в щели мелькнул луч от фонаря, и голос дежурного по станции объявил:
– Вишневка!
Дальше всё пошло по привычному пути: проверка документов, дорога на попутке до линии фронта. Правда, машины не нашлось, так что пришлось Глебу стать попутчиком артиллерийскому расчету. Лошади и тяжелая техника долго спускались с платформы, потом в темноте артиллеристы возились со сбруей. Первую же попытку подсветить себе фонариком остановил окрик дежурного:
– Отставить! Соблюдайте светомаскировку! Граница совсем рядом!
Артиллерист чертыхнулся под нос и всё же погасил тусклый луч света. Когда удалось взнуздать лошадей, те мерно потащили тяжелые телеги с пушкой и ящиками. Шубин пристроился на краю повозки, по многолетней привычке прислушиваясь к звукам вокруг. Через стену из леса доносился стрекот выстрелов, ухали взрывы, а небо то и дело расчерчивали лучи прожекторов – каждый звук говорил, что рядом передовая линия места боевых действий. Граница фронтов совсем рядом, с каждой стороны не спит оборона, наблюдая за действиями соперника. Организм разведчика среагировал мгновенно: он снова был настороже всё время, чутко реагируя на любые изменения вокруг.
И не он один. Вдруг лошадь заметалась на месте, дернула в страхе головой. Артиллеристы кинулись врассыпную с телег, а возницы тут же направили лошадей с дороги к деревьям. Только они ушли с дороги, как над деревьями совсем низко прогудел неразличимый в темноте самолет. Боец рядом с Шубиным погрозил ему кулаком:
– Рама немецкая, ишь, гудит, как шмель. Вынюхивает. Чтоб тебе хвост оторвало!
Воздушного разведчика заметили не только артиллеристы: за деревьями усилился грохот выстрелов. Но из автоматов и пулеметов трудно сбить в темноте стремительно летящий самолет-разведчик, поэтому попытки подбить вражескую технику почти сразу прекратились. Артиллерист, затихший рядом с разведчиком, потянул за уздцы лошадь:
– Пошли, пошли, моя хорошая. Ну, Нюрка, не балуй, улетел уже немец. – Крепкая рука ласково погладила кобылу, которая до сих пор тревожно прядала ушами, вслушиваясь в звуки, доносившиеся сверху.
Артиллерист потянул разведчика к себе поближе на облучок телеги:
– Давайте сюда, тут сено настелено у меня. Помягче будет ехать. – Мужчина снова погрозил кулаком небу: – Разлетались. Ну, скоро управа вам будет от артиллерии! А то летают без страху, без совести. Прибыла артиллерия, теперь на подлете будем вас сбивать. У меня чуйка такая, что с закрытыми глазами орудие наведу точно по цели! Как у Нюры моей: она фрицев за десять километров чует. Очень деликатная кобыла! Не зря ее Нюркой кличут, я ее в честь актрисы назвал. Знаете, есть такая, Лисянская Анна?
– Видел с ней фильм, – вспомнил Глеб. – «Как закалялась сталь».
– Она! – радостно подтвердил мужчина. – Я как Нюрку мою увидел, когда нас распределили по расчетам, так сразу понял, что она та вылитая актриса. Нежная, белесенькая, красавица! Вот и назвал в ее честь. Тоже ведь актриса такая: если что не по ней, то хромать начинает. Я уже и к фельдшеру мою звезду водил, дегтем мазал бабку, а она то хромает, то не хромает. А потом поймал ее! Шла, переваливалась еле-еле, а как я отвернулся, вся болезнь и схлынула враз, – расхохотался артиллерист. – Понимаешь? Актриса моя Нюрка! Не хотела первой идти в колонне, не нравится ей первой ходить, осторожная! Вот и изображала! Видел, как заартачилась идти, когда фриц пролетал? Почуяла его враз за десятки километров. Лошади больше нашего примечают, умнейшие животные. А сейчас идет, как будто знает, куда надо, и с пути не собьется без карты и без компаса. Понимает, что возвышенность нужна для артиллерии, сама горку удобную найдет. Разместимся сейчас, орудие окопаем и будем прицелы наводить. Так немцу хвост накрутим, что носа не высунет! А Нюрочку в лес отправлю, может, где найдет травки посочнее или листочков. Уже за зиму устала на фураже да соломе прелой… Потерпи, моя хорошая, немного осталось. Скоро зелень из земли полезет, наешься вволю. А потом и Гитлера прогоним поганого, война закончится. Заберу тебя с собой домой, будешь у меня как королева жить. На ферму молоко возить да ребятишек в школу катать.
Артиллерист говорил и говорил, а Нюрка послушно топала копытами в такт его словам. Капитан Шубин снова не мог скрыть улыбку, от неспешных рассуждений случайного попутчика теплело в груди. Как же ждут все бойцы Красной армии победы, как надеются, что конец войны и мирная жизнь совсем близко. Горячая надежда усиливала желание разведчика как можно быстрее отправиться на вылазку. Приблизить своими действиями победу, помочь освободить еще одну пядь оккупированной немцами родины. Сердце разведчика горело от желания помочь Наташе Громовой, безымянному артиллеристу, его кобыле-артистке Нюрке. Каждому, кто так отчаянно бьется за победу!
…Когда стена из деревьев расступилась, их встретил новый блокпост из дозорных. Артиллеристов отправили дальше по левому флангу обустраиваться на выбранных позициях. А капитану Шубину указали направо, где чернели косыми линиями узлы укрепления. От одного часового к другому он добрался через полевые укрепления в тыловую часть расположения подразделения – небольшое селение с ровными домишками и вытянутым кирпичным зданием посередине деревянных застроек.
У штаба его встретил хмурый лейтенант Осипчук с красными от бессонницы глазами. Он приветствовал прибывшего:
– Здравия желаю! Получил относительно вас информацию. Скажите, товарищ капитан, какая нужна помощь? Что требуется? Провожатый? Прикрытие огнем?
– У вас есть немецкая форма?
Глеб привык, что всегда в расположении части можно добыть пару вещей, снятых с военнопленных. В чужом обмундировании безопаснее находиться по ту сторону границы на вылазке, поэтому для маскировки разведчик выбирал вещи поцелее и по размеру еще во время подготовки к разведывательной операции. Осипчук вдруг резко ответил:
– Пленных не берем, поэтому формы нет.
– Как нет? – удивился капитан Шубин. – Вы атаковали совсем недавно, неужели не было пленных при наступлении? А у местных не осталось формы? Может, поискать? Женщины часто сами пользуются шинелями или перешивают их для детей.
Осипчук вдруг скривился, будто от боли, и отчеканил:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?