Читать книгу "Колонна приговоренных"

Глава вторая

Переход танковой бригады из Опатува в район Бильчи не был таким уж спокойным и быстрым, как бы того хотелось всем – и бойцам, и командирам. Видимо, немецкая разведка каким-то образом узнала о передвижениях 56-й гвардейской, и фашисты решили остановить 3-ю танковую армию и по возможности уничтожить как можно больше машин в слюсаренковской бригаде.

Налет бомбардировщиков на колонну танков случился уже в сумерках. Но немцам не повезло. Советское командование, предвидя такой вариант, посчитало нужным выслать в район передвижения колонны несколько самолетов. Едва немецкие тяжелые бомбардировщики появились в небе над колонной, как их атаковали наши штурмовики Ил-2.

Два немецких истребителя, которые прикрывали полет бомбардировщиков, пытались вступить с нашими штурмовиками в бой и отвлечь их, но силы были неравны – два немца против четверки Илов. Итог боя был решен буквально за несколько минут. Оба истребителя, несмотря на свою увертливость и скорость, были сбиты, а остальные самолеты, хотя и успели скинуть по нескольку бомб, пролетая над танковой колонной, предпочли убраться восвояси, так и не выполнив поставленной перед ними задачи.

– Ах вы ж змеи подколодные! – выругался Зубов, когда совсем неподалеку от его мотоцикла посыпались комья мерзлой земли. – Давайте, ребятки, накрутите им хвост, чтобы знали, как с танкистами связываться! – добавил он.

– Ты это к кому сейчас обращался? – насмешливо поинтересовался Шубин, сидевший позади Анатолия. – К нашим летчикам или к танкистам? Или еще к кому?

– К летчикам, – ответил Зубов. – Вон они, погнали фрицев, – указал он рукой в рукавице в сторону удалявшегося звука самолетных двигателей.

Колонна благополучно добралась до своих, но немцы не прекратили попыток совершать налеты на 3-ю танковую армию Рыбалко чуть ли не каждый день.

– Ничего, – приговаривал Зубов. – Ничего. Скоро мы с вами поквитаемся за все.

Но наступил январь, а команды к наступлению все не было. Шубин со своими ребятами уже изучил всю местность вокруг расположения их бригады и ждал приказа выступать. Как-то к ним в землянку, в которой они опять же обосновались втроем, зашел в гости Коломеец.

– Я разговаривал со знакомыми ребятами-танкистами из соседней 52-й бригады, – сказал он, – они говорят, что якобы приказа нет из-за союзников. Они, мол, застряли где-то в каких-то Арденнах. Увязли в немецкой обороне и тем самым тормозят наше наступление. А мы выжидаем, когда они прорвут немецкую оборону, чтобы уже совместно с ними двигаться через Польшу к Силезии, а там и на Берлин.

– Может, оно и так, – произнес с некоторым беспокойством, но не стал возражать ему Зубов. – Только я так думаю, что мы не наступаем не из-за союзников, а ждем, когда погода установится. Посмотри, что снаружи творится!

Снаружи и вправду мело. Но метель была не такой уж и сильной, чтобы заметать путь танкам, которые должны были выдвинуться вперед перед пехотой сразу же после работы артиллерии, поэтому доводы Зубова никто не воспринимал всерьез, в отличие от рассуждений Коломейца.

– Союзники – это, конечно, хорошо, – вступил в разговор Астафьев. – Но пока они в этих Арденнах немцев выковыривают, мы тут сил набираемся. Немец тоже не дурак, понимает, что к чему, и наверняка уже перебрасывает в Польшу дополнительные войска. А откуда ему их взять? Лишних частей у него не так уж и много. Фронт-то вон как растянулся. Наверняка с этих Арденн и потянет немец резерв. Так что еще непонятно, кто кому помогает – они нам или мы им.

– Это точно, – согласился с ним Коломеец. – Как по мне, что немцы, что американцы, что англичане – нет в них ничего для советского человека хорошего. Все они, как один, враги пролетариата. Так-то.

– А что же они тогда нам помогать взялись, если враги? – поинтересовался у него Зубов. – Наверняка они поняли свою ошибку и хотят с нами дружить, потому и помогают. Как думаешь, Глеб? Чего молчишь-то?

– Не знаю, что и сказать, – улыбнулся Шубин. – Но думаю, что дядя Митя прав и помогают они нам не потому, что поняли свою ошибку, а потому, что, если не помогут, фашисты когда-нибудь и до их Америки и Англии доберутся. Я слышал, что они Лондон еще с сорокового года бомбят.

– Как бы там ни было, но мы бы и без них управились, – высказал свое мнение Коломеец. – Гоним фрица и гнать будем, пока в его логово, в Берлин, не загоним. А там ему каюк и придет.

– Гнать-то гоним, только ведь с какими жертвами, – вздохнул Астафьев. – Нет уж, пускай и англичане с американцами на своей шкуре узнают, что такое настоящая война, а то привыкли все на чужих спинах выезжать. Считаю правильным, что они нам помогают. Глядишь, после войны поймут свои ошибки, да и вправду дружить с нами захотят.

Шубин не стал ему возражать, сидел молча, задумавшись. Да и зачем было возражать? Кто знает, как все сложится после победы? Сначала надо победить…

«Советский человек тем и отличается от всяких там колонизаторов и капиталистов, что всегда и во всем хочет видеть только хорошее. Стремится только ко благу для всех трудящихся в мире. Потому пускай уж лучше у нас у всех будут надежды на лучшую жизнь после войны, чем сомнения в надежности нынешних союзников. Время покажет, кто прав, а кто не прав в сегодняшнем разговоре», – размышлял он.

– Можно к вам погреться? – в землянку заглянул майор Бабенко.

Все разом вскочили со своих мест, приветствуя командира разведбатальона.

– Входите, Тимур Олегович, – пригласил Глеб. – Чайку хотите?

– Хочу, – ответил Бабенко, стряхивая снег с шапки и расстегивая полушубок. – Только сахар не клади. Врач не велел мне сладкого много есть. Жарко у вас, смотрю, даже в гимнастерках сидите, – заметил он, пожимая всем по очереди руки. – О чем толкуете? – обратился он почему-то к Коломейцу.

– Да все о наступлении разговор ведем, товарищ майор, – ответил водитель-механик. – Скорей бы уже. Не знаете, какую дату назначили?

– Знаю, – кивнул Бабенко. – Потому и зашел, чтобы сказать. Дело одно есть, надо его обсудить, – сказал он, принимая горячую кружку с чаем из рук Шубина.

– Раз по делу, так я пойду, наверное, – встал Коломеец.

– Сидите, Дмитрий… забыл, как по батюшке, – остановил его Бабенко. – Дело мое не секретное, да и лишняя голова нам наверняка понадобится.

Он осторожно, чтобы не обжечься, сделал маленький глоток из кружки, подул и снова неторопливо отпил. Потом поставил кружку на большой круглый пень, который заменял разведчикам стол, и сказал:

– А дело, сынки, такое. Вы и сами видите, какая нынче погода установилась. Январь, а метет, как в феврале. Снег липкий и мокрый. Не очень-то приятно, да? – подмигнул он Зубову.

– Это точно, – согласился тот, все еще не очень понимая, к чему клонит командир.

Зато Глеб сразу же сообразил, что к чему. Ему, в отличие от молодого Зубова, уже приходилось ходить в разведку в такую погоду, и он подозревал, что разговор Бабенко будет крутиться именно вокруг нюансов зимней разведки. Понял это и Астафьев.

– Товарищ майор, вы насчет задания нам пришли сказать?

– Не совсем, – покрутил головой Бабенко, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и улыбнулся. – Жарковато все же. – Потом продолжил: – Вопрос, который надо решить, конечно, связан с разведкой, но вот погода…

– Погода самое то, что надо для разведки, – заметил Зубов. – Идешь, а тебя никто не видит. Никому неохота высовывать нос в такую погоду.

– Не спорю, – согласился майор. – А потому надо нам, ребятки, подумать, как бы сходить в тыл по такому вот мокрому снегу. На лыжах, сами понимаете, не очень-то побегаешь, а пешком и подавно недалеко уйдешь. «Как быть?» – спросите вы. Есть у меня мысли по этому поводу…

Он неторопливо обвел всех своими круглыми, как у рыбы-бычка, глазами, словно бы спрашивая позволения говорить дальше. Все молчали, зная, что манера общения с подчиненными у него такая – сказать, и тут же вопросительно посмотреть на всех, словно бы спрашивая то ли разрешения продолжить говорить, то ли ожидая от подчиненных проявления инициативы.

– Хотелось бы их услышать, товарищ майор, – отозвался на его взгляд Зубов. – Мысли, я думаю, ценные, коль уж вы о них намекнули.

Остальные промолчали, давая понять, что поддерживают просьбу товарища. Это не было проявлением коллективного угодничества, как кто-то мог бы подумать, глядя на эту картинку со стороны. Просто и Шубин, который появился в бригаде Слюсаренко совсем недавно, и Астафьев с Зубовым, которые уже целый год с небольшим воевали под командованием Тимура Олеговича, прониклись к нему не просто уважением как к командиру, но уважением как к человеку.

Бабенко не был воякой в полном понимании этого слова. Он был скорее гражданским человеком, чем военным. Но время и обстоятельства были выше его желаний и призваний и поставили майора в один строй со многими другими защитниками Родины. И Тимур Олегович, который всегда считал, что всякую работу, какой бы она ни была, надо выполнять так, чтобы не было стыдно перед другими, и в этом своем назначении старался быть на высоте.

Он никогда ни на кого не повышал голос, будь то офицер или простой солдат, никогда не стремился показать себя умнее и компетентнее других своих командиров. Всегда внимательно выслушивал все доклады, мнения и предложения и никогда не принимал важных решений в одиночку, не посоветовавшись перед тем со своими командирами. Не потому, что Бабенко был некомпетентен или боялся ответственности, а потому, что уважал их мнение. Он понимал, что, сидя в штабе, не видит всю обстановку на линии фронта так, как видят ее действующие непосредственно на земле его подчиненные.

Вот и теперь, когда пришел в землянку к Шубину, казалось бы, из-за пустякового дела, он хотел, прежде чем высказать свое мнение, выслушать, что думают по этому поводу Глеб и другие разведчики. Он так и сказал:

– Я бы хотел сначала услышать ваше мнение. Как бы вы, капитан Шубин, проводили разведку при таком вот раскладе погоды? Я имею в виду, конечно же, липкий снег и невозможность использовать обычные лыжи.

Глеб мысленно улыбнулся. Уже в самом вопросе Бабенко был ответ на этот вопрос.

– Для прохождения по липкому снегу лучше всего использовать не обычные лыжи, а специальные снегоступы, – ответил он.

– Вот-вот, – оживился майор. – Об этом я и веду речь. Есть предложения по этому поводу?

Он взял в руки кружку и с удовольствием сделал хороший глоток несколько остывшего чая.

– Если можно, то я выскажусь, – взял слово Коломеец.