Читать книгу "Ода к Радости в предчувствии Третьей Мировой"

* * *

Вдруг вспомнился банкет в харьковской гостинице «Метрополь». Июль. Жара, пыль. Но банкет был шикарный. Взяли Иловайскую. Хорошо поработали. Более полутора тысяч краснопузых пленили и наголову разбили конную группу Нестора Махно. Он – Николя – тогда отличился: уложил с двух выстрелов комиссара и какого-то военспеца, явно из бывших, то есть предателя. Комиссара – молоденькую коротко стриженую бабёнку, из жидовочек, – на мгновение стало жалко (тогда Николя ещё испытывал сие атавистическое чувство), но этого седовласого с коротко стриженными усиками, явно бывшего офицера, с красной звездой он свалил с наслаждением, успев выстрелить в последний момент в упор, прямо из-под свистящей шашки большевичка-переметчика. Лишь смог в мгновение углядеть, как лопнул его череп, разлетелся на куски. Потом пришлось смывать ошметки мозга с мундира и крупа Ласточки.

Тогда Андрея Григорьевича произвели в генерал-лейтенанты. Славно сражался 32-летний Шкуро. И под Горловкой, где взорвал мосты и захватил два бронепоезда, и в Иловайской операции. Так что по заслугам получил. Они с Николя по этому случаю сутки пили. А тут и Георг V подоспел со своим орденом Бани. За успешные действия совместно с английскими частями наградил молодого генерал-лейтенанта, возведя его в Почетные Рыцари-Командоры ордена Бани.

«Метрополь» находился напротив квартиры Командующего Добровольческой Армии. Так что банкет соорудили вскладчину с Владимиром Зеноновичем. Последнего тоже наградили, хотя и с конфузом. Эти англичане не только не разбирались в русских делах, но даже в фамилиях. Ллойд Джордж в публичных выступлениях, восхваляя подвиги русских героев-крестоносцев, недолго думая, называл несколько раз некоего генерала Харькова, видимо посчитав, что название города вполне может подходить и герою-генералу. Георг V, разбиравшийся в русских события так же хорошо, как и его премьер, наградил мифического генерала Харькова орденом «Св. Михаила и Георгия», вместе с реальными Деникиным и Колчаком. Прибыв в Россию, британская миссия не обнаружила названного героя ни, сперва, в Таганроге, ни, затем, в Харькове. Не оказалось такого генерала в русской армии. Так что, за неимением генерала Харькова, генерал Бриггс решил вручить орден Главноначальствующему Харьковской области (включавшей в себя Харьковскую, Екатеринославскую, Курскую, Орловскую и Полтавскую области). Май-Маевский не возражал… «В сильном возбуждении он свидетельствовал свою преданность Георгу, Ллойд-Джорджу, Бриггсу». Однако на другой день, опохмелившись, заметил с улыбкой: «Они Россией интересуются постольку, поскольку имеют личные выгоды. Англичане народ хитрый! Их интересует исключительно экспортный вопрос». Умный человек был генерал. Николя его ценил. Значительно позже, сначала накануне катастрофы – перед оставлением Харькова в конце 1919 года, а затем в самый разгар ее – в 1920 году, в Севастополе, генерал несколько раз говорил, что Россию не оставит и «категорически за границу не поедет». На слова же своего адъютанта о том, что «британский орден является вторым по степени важности и кавалеры ордена Св. Михаила и Георгия получают право именоваться „Sir“, а кроме того, орден этот дает право на баронскую корону к гербу, и кавалеры его помещают свои гербы в маленькой исторической часовне Св. Михаила и Георгия…», Май-Маевский якобы ответил: «Все эти награды не имеют значения: когда будешь без армии и родины, ордена вызовут лишь скрытые насмешки наших союзников. Я, этого не перенесу». Затем помолчал и добавил: «Я лучше предпочту Кольт».

Репутация этого малого – адъютанта генерала, авантюриста и «красно-зеленого» полубандита, сидевшего и в Севастопольской тюрьме Добровольческой армии, и у чекистов, была по меньшей степени мутной и сомнительной. Верить его хлестаковщине было нельзя, – в этом Николя давно убедился. Однако он знал Май-Маевского. Эти слова были в его духе. Так он мог сказать, так он должен был думать и чувствовать. Собственно, так его жизнь и закончилась. На Крымской земле.

Банкет же состоялся шикарный. Николя был из семьи отставного штабс-капитана, то есть семьи весьма скромного достатка, так что никогда такого обилия на столах не видал. Все эти цельные жареные поросята, огромные рыбины – осетры и белуги – с торчащими пучками зелени из разинутых в изумлении пастей, рябчики, фазаны, перепелиные яйца, икра небывалого разнообразия и количества, французские коньяки, вина, всё то, что папа с презрением называл забавами барышников, «купчиков на час», – всё это изумляло. Николя, который попал на это пиршество только благодаря протекции своего старшего друга, собутыльника и поклонника его стрелкового искусства Андрея Георгиевича, войдя в залу, долго стоял в изумлении, как перед знаменитой картиной, увиденной впервые. Помимо самого небывалого зрелища, его поразила предполагаемая стоимость сего представления. Он знал, что и Шкуро, и особенно Май-Маевский не имеют за душой ни гроша. Хотя Май-Маевского часто и справедливо упрекали в грабежах, творимых его войсками, в его неумении все бесчинства пресекать, сам он был знаменит абсолютной честностью. Как сетовал сменивший его барон Врангель, Май-Маевский оставил ему в наследство «пьянство и повальные грабежи», однако сам никаких накоплений на службе не собрал. По словам Деникина, Май после отставки существовал «в нищете и забвении», распродавая в Севастополе мебель из своего номера в гостинице «Квист», где остановился и оставался вплоть до конца. Тогда же, в Харькове, он, как и Шкуро, жил на свое жалование вполне прилично, но никакого генеральского жалования в те времена не хватило бы на десятую долю такого пиршественного стола. Впрочем, состояние легкого столбняка продолжалось недолго, до тех пор, как Николя не увидел известного миллионщика Жмудского с дочками. Девушки были скромны и тихи. Да и миллионщик старался держаться в тени.

Однако главным событием банкета был не изысканный сверх хорошего тона изобильный стол, не изысканное общество, не англичане. В разгар торжества к музыкантам вышла Надежда Плевицкая и запела. Николя вмиг забыл все на свете: и яства, и обилие генеральских погон вокруг себя, и хорошенькую англичаночку, с которой он уже переглянулся (Шкуро подошел и прихлопнул по плечу: «Не заглядывайся, ну их, этих британских мымр, наши – лучше!»). Он влюбился в Плевицкую «раз и навсегда», как и все молодые и не очень молодые офицеры в собрании. Она стала их кумиром, идеалом русской женщины, символом Родины, за которую они были готовы отдавать и отдавали свои жизни с радостным возбуждением и восторгом.

 
Замело тебя снегом, Россия.
Запуржило седою пургой,
И печальные ветры степные
Панихиды поют над тобой…
 

Голос был чуть хрипловат, «с трещинкой», но именно эта трещинка задевала и царапала более всего. Краем глаза Николя увидел, как Владимир Зенонович утирал слезу. Да не только он.

… Значительно позже, уже в марте 1920 года, узнав, что из Новороссийска в Феодосию прибыли остатки Корниловской дивизии, Май ринулся туда из Севастополя, чтобы встретить «моих родных корниловцев». Когда в честь генерала оркестр заиграл Марш Преображенского полка, «растроганный Май заплакал». Тогда Николя и припомнил тот банкет в «Метрополе»…

Ближе к концу приема, осмелевший по причине прекрасного коньяка, Николя все же подошел к Плевицкой и попытался признаться… Запутался в падежах и склонениях. Плевицкая улыбнулась и сказала что-то вроде того, что «вы очень милы, поручик, у вас, думаю, прекрасное будущее…» Позже в Константинополе он напомнил Надежде Васильевне о том предсказании, но она не вспомнила.

Кто мог подумать, что потом всё так обернется!

Вспомнив об ужине в «Метрополе», изобилии на столах, он вдруг почувствовал резкую боль в желудке, спазм, его скрутило, и он даже ударился лбом о каменную стену.

– Стоять! – воблоглазый не терпел нарушений режима.

* * *

«…28 июня 50-й дивизии удалось форсировать реку Черная в нижнем течении и занять Инкерман. Здесь произошла трагедия, показавшая, с каким фанатизмом боролись большевики. Высоко над Инкерманом поднималась длинная, уходящая далеко на юг скалистая стена. В этой стене находились огромные галереи, служившие в Крыму винными погребами для заводов шампанских вин. Наряду с большими запасами этого напитка большевики создали здесь склады боеприпасов; кроме того, эти помещения использовались ими для размещения тысяч раненых и бежавшего гражданского населения. Когда наши войска ворвались в Инкерман, вся скала за населенным пунктом задрожала от чудовищной силы взрыва. Стена высотой примерно 30 м обрушилась на протяжении около 300 м». Это произошло 29 июня 1942 года. Командование СОРа уже покинуло или спешно покидало полуостров. Генерал Петров, на которого возложил командование адмирал Октябрьский, отбывший ранее, вместе с «партактивом» Крыма, командирами и комиссарами СОРа – в количестве 1228, – генерал Петров вместе с командным составом Приморской армии 29 июня через подземный ход вышел к пристани, где ожидавший их буксир доставил на подводную лодку Щ-209, которая благополучно эвакуировала военачальников в Новороссийск. 2-го июля покинул вверенные ему подразделения генерал Новиков, которому передал командование генерал Петров, находившийся к тому времени уже вдали от Крыма.

Записки фельдмаршала Манштейна точны. «Чудовищной силы взрыв» был. И стена обрушилась. Но кто отдал команду, кто погиб под обломками огромной скалы, неизвестно. Может только бутылки с Крымским Игристым и негодные к использованию боеприпасы. Отдавать врагу вино и бракованные снаряды было нельзя. Это и ежу понятно. Да и всех этих раненых и врачей – тоже негоже: пополнять число пленных, которое и без этого достигало пугающих Верховного цифр. Миллионы посдавались. Вождю назло. Немцы со своей дотошностью путем опроса пленных и местных жителей выяснили, что, кроме шампанского и бракованных снарядов, мин и гранат, в Инкерманских штольнях находилось около трех тысяч человек. Обезноженных и ходячих раненых, молоденьких сестричек и опытных фронтовых врачей, услужливых безропотных нянечек и просто приблудных местных жителей, которым бежать было больше некуда. Якобы подрыв производили воентехник 2-го ранга П. Савенко и лейтенант Ф. Зудин. По приказу якобы замкомандующего по тылу СОР контр-адмирала Зайца. Якобы. Или не Зайца. Кто проверит. И нет возможности. И нет необходимости. Да и не стоит… Подумаешь, 3 тысячи. Миллионы положили свои головы. Защищая Родину. Так что Родине плюс-минус три тысячи как-то и перпендикулярно. Какой-то там медсанбат № 247. 47-й медсанбат успели: ходячих отпустили, а тяжелых вынесли. На руках. А 247-й остался в штольнях. Слушай, может, и врут немцы. Скорее всего, врут! Поверить в это невозможно. Три тысячи. Там, наверное, была одна молодая женщина, беременная будущим великим скрипачом, гимнастом или математиком. А может, не была. Или – не одна. Кто считает… Главное, медальки раздать по заслугам.

Однако шампанского там давали вдоволь. Больше ничего там не было. Только бракованные снаряды и вонь.

* * *

Когда целуешься в первый раз, дух захватывает, сердце замирает, ладони потеют, пульс зашкаливает, коленки подкашиваются, низ живота холодеет, и происходит в организме Великая Октябрьская революция, все органы – на броневике. Позже революция отменяется, ее сменяет стагнация, прострация, симуляция; поцелуй скорее утомляет, нежели возбуждает, пульс проваливается, давление подскакивает и тут же резко падает, ладони потеют и холодеют, кишечник удивляет непредвиденными спазмами, эрекция делается смехотворной, паника неизбежного позорного отступления давит фаготом. Жизнь прожита. И слава богу. Спокойнее. Но за тех, кто не дожил до этого, обидно.

* * *

24-28 сентября 1943 г.

Добрый вечер, родная Белинда! Мой преданный, возлюбленный друг! Собственно, вечер не такой уж добрый. Недоброе время, трагичное и величественное, как трагична и величественна музыка, звучащая последние дни по радио. В эти минуты и ты, наверное, также слушаешь «Траурный марш на смерть Зигфрида» – этого бесстрашного рыцаря, последнего из рода героев… Музыка разрывает сердце, эти литавры, трубы, тромбоны, теноровые и басовые тубы, даже редкая басовая труба, бас-кларнеты, фаготы, весь этот исполински звучащий оркестр – не потрясает ли сознание любого чувствующего человека, любого германца по крови и по духу?! Поразительно, как современна музыка великого байрейтского отшельника, нашего «земляка» если не по месту рождения, то по месту создания его творений и месту последних самых одухотворенных лет его жизни – лучших лет, по духу… В этой музыке (имею в виду Марш) и суровая мужественность, и поэтика героизма, провозглашаемая пятью трубами и подхваченная всей мощью оркестра, и лирика любви Брунгильды, звучащая у английского рожка и кларнета, и скорбь от гибели героя – стоны, проклятья, мрачное звучание некогда радостного рожка Зигфрида… Не это ли наша сегодняшняя жизнь, борьба, победы и потери… (Я иногда думаю, не зря ли я бросила музыку… Сидела бы, если бы Бог сподобил, в оркестре Байретовского театра. Играла бы на своей флейте – меня часто дразнили в Hoch Schule из-за выбора «прусского» инструмента вместо «баварской» валторны, помнишь? – Нет, не зря. Понимаю особенно сейчас!). Страна в трауре.

Убийство Кубе, конечно, удар по нашему престижу и ощутимая потеря. Вильгельму удалось навести относительный порядок в Белорутении, проводя свою политику (часто конфликтуя с СС и СД) умеренного использования национального либерализма, то есть политику, намеченную ещё Genosse Геббельсом в 1942 году. Вильгельм не разделял – возможно, справедливо – укоренившееся в наших верхах мнение, что белорусы не являются самостоятельной нацией. Практика использования умеренного белорусского национализма, микширующая распространение великорусского идейного воздействия, содействуя культурным притязаниям местного населения и успокоению – весьма относительному – в тылу нашей армии, дала свои плоды. В СД, проанализировав политику в Остланде и Украине, приветствовали новации Кубе: для обеспечения спокойствия в подконтрольных территориях необходимо обращаться с населением «должным» образом, поощряя такие организации, как «Белорусская народная самопомощь» или «Рада Доверия» при Генеральном секретариате Белорутении, созданная по инициативе Вильгельма. В этом Кубе не откажешь. Помимо всего прочего, Вильгельм добился того, что за многие непопулярные, скажем так, мероприятия ответственность несли местные, чтобы германские воины, по возможности, рук не марали. Все это так. Однако есть что-то мне не ясное. Уж слишком несоизмеримы размеры национального траура и личности убиенного Кубе.

«О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды», – утверждал Хилон из Спарты. Окончание этой сентенции почему-то упускают. Так вот, правда в том, что, во-первых, Кубе не был настолько крупной фигурой, как о нем сегодня говорят. Фактически на все свои должности (больше частью представительские), в том числе и на последнюю – генерал-комиссара Генерального округа Белоруссии, он назначался только благодаря протекции и настояниям Фюрера. Именно наш Вождь прикрыл Вильгельма после обвинений Высшего Партийного Суда в коррупции и злоупотреблениях – Кубе сняли с поста гауляйтера Курмарка и обер-президента Бранденбурга, но этим ограничились. Понимаю, моя дорогая Белинда, что ты сейчас думаешь. И ты права! Мое мнение действительно далеко от объективного, я предвзята, но дядя Вальтер – ни в коем случае. Он – холодная объективность, непоколебимая справедливость. Его отношение к Кубе не имеет ничего общего с воспоминаниями о 1936 годе. Он всё забыл. Но я не забыла. И Мартин не забыл. В том, что Кубе обвинил дядю Вальтера – Председателя Высшего партийного Суда в сокрытии факта происхождения своей жены – якобы, полу – (или четверть —) еврейки, то есть «сообщил», что теща самого Начальника Штаба заместителя Фюрера Мартина Бормана сомнительных иудейских корней – нет ничего особенного, это нормально. Долг каждого арийца сигнализировать о любых признаках нарушения чистоты расы. Дело в том, что это, как ты помнишь, была ложь. Преднамеренная ложь, направленная даже не столько против Вальтера Буха, сколько против Мартина Бормана, проводившего тогда чистку аппарата НСДАП! Гений Фюрера, конечно, очистил зерна от плевел, и дядя Вальтер был реабилитирован, а Мартин остался незапятнанным. Однако след от той истории остался. (Кубе, кстати, забыл, что наш Лидер умеет не только поддерживать своих искренних и несгибаемых соратников – Фюрер своих не сдает! – но и обладает удивительной гибкостью и мудростью при решении столь щекотливых вопросов. Вспомни о нашем несчастном сумасшедшем… Не хочу упоминать его имя, надеюсь, что все-таки он психически больной, а не предатель! Ты помнишь, что этот… больной, скажем так, испытывая чувство благодарности к профессору Хаусхоферу, оказавшему огромное влияние на идейное становление и духовный мир нашего беглеца – герольда, что бы ни было, национал-социализма, защитил его – Хаусхофера – сыновей – мишлингов от действия Нюренбергских расовых законов, оказывая им всяческую поддержку, а Фюрер, зная об еврейских корнях Марты Хаусхофер, закрывал глаза на протекции своего заместителя ее детям!).

По поводу разграничения полномочий, сфер влияний Кубе постоянно был в напряженных отношениях с Рейхсфюрером, своим непосредственным руководством и лишь номинально руководил Генеральным округом, а СД и полиция ему и вообще не подчинялись. В последнее время влияние Кубе совсем упало. Особенно в вопросе Окончательного решения. Кубе не был заинтересован в форсированном уничтожении трудоспособного неполноценного населения, так как это весьма негативно сказывалось на экономике Генерального комиссариата. Он настаивал на максимально длительном использовании этой рабочей силы. Думаю, что он был в этом вопросе прав, во всяком случае, как администратор. Особое возмущение Кубе вызвал тот факт, что руководство СС и СД не только игнорировало его мнение, но даже не ставило в известность об акциях. И, конечно, депортация в Минское гетто иудеев Германии, воевавших во время первой мировой войны и имевших боевые награды Кайзера, в том числе Железный крест трех степеней. Кубе негодовал и не скрывал своего негодования. Он полагал, что недостойно героев войны отправлять в Минское гетто. (Думаю, что и здесь он был частично прав: изолировать – да, что ни говори, они – иудеи, но – герои! Нельзя было смешивать с нечистыми, да ещё в условиях этого жуткого гетто…). Так или иначе, но, когда Рейсхфюрер узнал об удавшемся в Минске покушении на Кубе, он воскликнул (это мне рассказала Герда, а она всегда в курсе всех потаенных событий): «Это просто счастье для Отечества!». Вот так! А теперь национальное горе, всемирная скорбь. Может, я чего-то не понимаю?… (Кстати, узнав о реакции Рейсхфюрера на убийство Кубе, я, грешным делом, подумала, русских ли рук эта акция… Конечно, русским политика Кубе была наиболее неприемлема, даже Эрих Кох, которого в окружении Фюрера называют «вторым Сталиным» – жесток и кровав чрезмерно, – даже он Советам более по душе, ближе по крови, чем Кубе с его идеями о белорусском национализме как заслоне от великорусского влияния. Этого Москва на дух не переносит. Однако почему-то стало казаться, что в устранении Вильгельма более заинтересован Берлин, нежели Москва. Конечно, ошибаюсь!!! Просто весь этот немыслимый траур подозрителен.)

По поводу Герды и Вальтера…. Мне не с кем поделиться, кроме тебя, свет мой, Белинда. – Как мне здесь не хватает тебя. В письме обо всем не расскажешь… Я огорчена, да не просто огорчена. Я убита. Герда и Мартин фактически перестали общаться с Вальтером. Ты не поверишь, но это так!!! И Фюрер явно его ТОЛЬКО терпит. Давно, ещё в 35–36 годах, когда Вальтер обвинил гауляйтера и вице-президента Восточной Пруссии Коха в злоупотреблениях, Фюрер приказал прекратить расследования. Вальтер обиделся и уехал в Штаты. Позже он, вернувшись, предоставил досье на Роберта Лея – результат тот же. Однако самая большая черная кошка пробежала в ноябре 38-го года. Вальтер привлек к партийной ответственности наиболее активных участников и организаторов Хрустальной ночи – прежде всего грабителей и убийц. Несколько человек исключили из партии, кого-то понизили в должности. Но наш Фюрер не дал разрешения на возбуждение уголовных дел на организаторов и руководителей акции. Вальтер обиделся и уехал в Южную Америку. Потом он вернулся. На своем посту остался. Такого кристально честного и справедливого человека найти трудно, и Фюрер это понимает. Но от Вальтера все отвернулись, он стал чужим. Вот и Герда с Мартином…

Герда осчастливила нас и нацию своим десятым ребенком – Фолькером Борманом! Она – человек слова. Сказала, что будет иметь десять детей – сделала! Чтобы там ни говорили о шашнях Мартина с Маней Беренс (да и другими актрисулями), у них идеальная германская семья. И Герда – идеальная жена и женщина. Ее слова ни на йоту не расходятся с делами. И не только в смысле деторождения, но и в принципах создания полигамной семьи. Когда стали судачить о связи Мартина с Маней, Мартин не скрывал это, более того, он делился с женой своим переживаниями и проблемами (я собственными глазами видела его письма Герде – она давала мне их читать), а Герда советовала, как себя вести, как выстраивать отношения с этой артисткой… Она, как истинная патриотка, неустанно думает о будущем нации, о людских потерях на войне, о Германии и ее величии. Она собирается обратиться с призывом к германским гражданам – мужчинам вступать в несколько браков одновременно. Каждая первая законная жена обязана в законодательном порядке родить не менее четырех детей. Дети же от следующих жен, то есть как бы внебрачные, должны иметь равные права с рожденными в первом браке, а эти незаконные жены будут обеспечены теми же кондициями, что и законные, муж будет обязан посещать их – незаконных жен – не менее одного раза в две недели. У Герды светлая голова, она все продумала, просчитала. Мартин во всем поддерживает ее. Мне это немного не по душе. Я бы не смогла жить в такой полигамной семье. Старая я, не столько телом, сколько духом. Старомодная. Умом понимаю, что Герда права, но вот жить так бы не смогла.

Вот такие у нас дела, мой дружок Белинда. Вижу вас всех в своих снах. Просыпаюсь и… сказка заканчивается. Тревожно. В Италии все наперекосяк. Хоть наш Отто – рыцарь из когорты славных нормандских витязей – и свершил чудо, подвиг, равный подвигам Зигфрида, но все равно, в Италии так нестабильно… Да и Восточный фронт не радует. Зря мы с Россией связались… Всё же – братья по духу, по беспощадности к врагам и преданности вождям. Хоть славяне и рабы по своей психологии, их верность вождям, скорее, подсознательного, стадного, животного уровня, а германцы, арийцы – раса господ, и наша сплоченность вокруг Фюрера есть сознательный акт социальной самоорганизации и дисциплины, но всё же и они, и мы имеем стойкий иммунитет против гнилой западной демократии, плутократии, псевдо-гуманизма и национальной неразборчивости. Да и по истории: Россией же до переворота большевиков правила династия Гольштейн-Готторп-Романовых, в которой крови самих Романовых был мизер (по смерти Петра Второго закончилась мужская линия, по смерти дочери Петра Великого – Элизабет – женская линия наследования дома Романовых. Жены же всех российских императоров, начиная с Петра Третьего – немки, кроме одной – датской принцессы Дагмар). Да и сами большевики получили власть, благодаря нам… Когда Фюрер называет Коха «вторым Сталиным», а Председателя Народной судебной палаты Фрейслера – «настоящим большевиком» (имея в виду большевистское прошлое Роланда в Советской России) или «немецким Андреем Вышинским» (это один из большевистских подручных Сталина), то непонятно – похвала это или… или шутка. Но не брань! Никто из них не пошатнулся…

Письмо я пошлю с Себастьяном. Ты должна помнить его. Когда-то его отец был у нас садовником. Я ему полностью доверяю. Вознагради его.

Прощай.

Слава Вождю!

Твоя Гретхен. Любящая, преданная по гроб Гретхен.

Post Scriptum. Среди плохих и тревожных новостей есть и одна светлая. Ты слышала о сыне тети Ханны – Эрихе? Он сейчас в Крыму. Раньше он был в штабе генерал-фельдмаршала Манштейна. После того, как 11-ю армию перебросили под Петербург, Эрих остался в «Императорском (Августейшем) городе», названном так в честь его основательницы – Софи Ангальт-Цербской, ставшей российской императрицей Екатериной Второй. Я не случайно упоминаю об этом. Короче говоря, Эрих, являясь специалистом по России и выполняя особые поручения командования, между прочим, обнаружил, что на одном из кладбищ города покоятся, вернее, – пребывают в бесхозном состоянии останки какого-то известного и почитаемого во времена правления Гольштейн-Тотторп-Романовых германца, сыгравшего огромную роль в обороне этого «Севастийного города» во время войны России с лягушатниками и британцами в 19-м веке. Он стал копаться и выяснил, что этому великому инженеру и воину в городе есть памятники, его именем когда-то был назван бульвар или улицы – наши германские властители России умели ценить великих воинов, тем более своих соотечественников! – но его останки большевики, придя к власти, изъяли и выбросили рядом с могилой, а цинковый гроб конфисковали. Голодранцы! Этот воин-инженер происходил из тюрингского рода и являлся дальним родственником знаменитого (во многом – печально знаменитого) Gottlob Curt Heinrich Graf von Tottleben – авантюриста, наемника, писателя, русского генерала, предателя и так далее. Этот же «севастопольский» Тотлебен был достойнейшим германцем, и наш Эрих загорелся идеей восстановить справедливость. Попутно Эрих узнал, что этот русский генерал-германец был единственным офицером в России НЕ членом царствующей фамилии, кто был награжден орденами святого Георгия 2-й, 3-й и 4-й – этими высшими наградами России. Он заинтересовал командование, и вот недавно, 27 июня, в городе на кладбище, называемом «Братским», найденные останки Эдварда Тотлебена были торжественно захоронены с отданием военных почестей. Присутствовало командование. Знаешь, я была счастлива: германский дух – дух мужественного, благородного, рыцарственного воинства жив, несмотря на всю жестокость этого века, этой жуткой войны. Это дает силы жить дальше и бороться.

Обнимаю.

Твоя Гретхен.

* * *

Не отрекаются любя. – Отрекаются! Именно, любя! Любя даже не столько человека, нацию, страну или веру, а истину, достижению которой – делу безнадежному – отдается жизнь.

И отречение это, как правило, не отречение от пути к Нему (хотя и этому имеем примеры великих личностей), а от Него. Или наоборот: от веры в отсутствие его, в невозможности Его существования – от атеизма – во имя Его (независимо от выбора пути к Нему). Это есть отпадение- без насилия или принуждения, без угроз или стимула – окончательное, бесповоротное, непоколебимое, ибо оно есть результат воздействия не внешних факторов, а собственного развития, становления; результат длительного, мучительного процесса, жизненного пути. В отличие, повторю, от насильственного (принудительного, стимулированного) обращения.

И невозможно в этом случае ни осуждение, ни даже обсуждение, ибо это – внутренний мир человека, неведомый, непостижимый и неподвластный миру другого человека.

И нет в случае естественного отречения – отпадения «прямо-пропорциональной» связи «вера – нация». Может быть (и бывает) привязка: «быт – религия», когда первое является поводом, толчком для события отпадения. Отречение же от Него или даже от пути к Нему, не влечет отрыв или отчуждение от нации, от крови, одно никоим образом не связано напрямую с другим. Такие именитые «выкресты», хотя большинство из них подлинными «выкрестами» не были, ибо не может быть выкрестом человек, до крещения нерелигиозный, – такие выкресты, особенно XX «безбожного» века, как Мандельштам или Саша Черный (А. Гликберг), Наум Коржавин или Александр Галич (у обоих был один крестный – о. Александр Мень) при всех различиях причин, глубины и характера отпадения, а порой обращения, никогда от нации не отрекались. Н. Коржавин (Мандель) пришел к христианству в результате долгой душевной работы; для него, как в какой-то степени и для А. Галича, крещенье стало актом осознанным, выстраданным, вызванным потребностью духа. Однако Коржавин считал, что «русский поэт может быть только христианином» (что кажется спорным, сам Наум Моисеевич стал большим русским поэтом задолго до своего крещения в 65 лет). Александр Галич так не считал; он был убежденным сторонником ассимиляции евреев, особенно советских, и крещение воспринимал, скорее всего, как шаг к такой ассимиляции, как знак ее. Часто крещение – лишь прагматика. В этом случае речь об отречении от нации, крови вообще не идет, и это, скорее, обращение, нежели отпадение, хотя ситуация спорная – пограничная. Александр Гликберг писал о себе: «Сын провизора. Еврей. Крещен отцом десяти лет отроду для определения в гимназию». Вот и все Христианство. Примерно такой же мотив крещения у известного ученого-семитолога, члена Императорской Академии Наук, преподававшего древнееврейский язык в Духовной Академии, Данилы Абрамовича Хвольсона, который принятие православия объяснил просто: «лучше быть профессором в Санкт-Петербурге, чем меламедом в Вильне». Надежда Яковлевна уверяла, что Мандельштам принял христианство «идейно». Это в чем-то так, но и не совсем так. Конечно, Надежда Яковлевна, как никто другой, знала – чувствовала духовный мир своего мужа и детали его биографии («чувствовала, знала» лучше других, но трактовала порой весьма субъективно), хотя практически не менее близкие поэту люди, как А. А. Ахматова, Э. Г. Герштейн, или Б. С. Кузин зачастую давали не просто несхожие, но полярные интерпретации и его творчества (что естественно для такого явления, как Мандельштам), и его личности, социальных убеждений – устремлений, бытовых подробностей, эпизодов биографии. Однако…

Повод, во всяком случае, был абсолютно бытовой, не «идейный»: снять образовательные и другие ограничения, сделать возможным поступление в Петербургский университет осенью 1911 года (крестился он в мае того же года). Прагматика мотивации крещения – «стимул», уже не угроза или принуждение, только бытовой стимул – вещь ординарная, естественная, перманентная, особенно в XIX–XX веках, то есть практика, которую Гейне маркировал, не без доли цинизма, «входным билетом в европейскую культуру». Входным билетом в «культуру» в самом широком, прямом смысле этого слова: в «культуру», то есть в «возделанный мир возделанных личностей», в отличие от «натуры – природы». (Заметим в скобках, при всех сходствах – нервной организации – «гипервпечатлительной», ранимой, судьбы – крещеных евреев, и литературной – ситуационно-стилистической: оба – «пост»: – романтик и – символист, – при всем этом, Мандельштам Гейне не принимал, «игнорировал», по словам С. Аверинцева).