Читать книгу "Ода к Радости в предчувствии Третьей Мировой"

Разгружать пришлось вагоны, прибывшие из Ленинграда. Тех, кого удалось вывезти, но не довезли. Тех, кто умер в пути, дистрофиков в последней стадии. То есть привезли в основном трупы. В товарный вагон сначала входили санитары или врач. Иногда – очень редко – кого-то бережно выносили на носилках. Затем шли испуганные притихшие ремесленники. Работали парами. Сане достался вагон с детсадовскими и ясельниками. Ему напарник был не нужен.

После этого дня им впервые – каждому – выдали по пятьдесят грамм спирта. Но многие, даже самые крикливые, наглые и приблатненные, даже те, кто каким-то образом умудрялся доставать водку и тайком пить, в тот вечер к разведённому спирту не притронулись. Арутюнов полночи просидел на скамейке около входной двери. Но ничего не случилось. Только стояла гробовая тишина. Ни звука. Лишь торопливые шаги – «до ветра». Выворачивало почти всех.

Через день Саня пошел в военкомат и записался добровольцем. Несколько позже, уже в запасном полку, где проходили подготовку добровольцы и мобилизованные, он узнал, что и его кореш Витька-сибиряк тоже разгружал такой эшелон, возможно, тот же самый, только в другом конце длинного ленинградского состава. И так же, как и он – Санька – через пару дней, оправившись от потрясения и ужаса, пошел в военкомат записываться добровольцем на фронт. Саня не знал, да и не мог знать, что значительно позже, через несколько десятилетий, этот Витька-сибиряк, пройдя всю войну простым солдатом, неоднократно раненный, окосевший от попадания осколка в голову, но выживший, станет Виктором Астафьевым, русским писателем, поведавшим нам – дурачкам, воспитанным на лживых, лубочных книгах-сказках, фильмах-сказках, воспоминаниях-мифах, на придуманных легендах, на всей чудовищной, ядовитой пропагандистской стряпне советской, а затем и новорусской политпросветской кухни, – правду о той страшной, кровавой войне.

Поведал Астафьев и о том «запасном», в котором они с Саней оказались. В таких полках, через которые прошли сотни тысяч молодых и немолодых людей, готовили будущих воинов Красной армии. За время этой подготовки каждый из новобранцев умудрился стрельнуть из трехлинейки пару раз. Не более. Всё остальное время они выживали.

Но сначала, перед тем как попасть в полк, уже около грузовика, на который молодецки вспрыгивали стриженные наголо мальчики с тощими вещмешками за спиной, Лена поцеловала его. И сказала: «Я тебя ждать…» Заработал мотор машины – шофер резво крутанул ручку стартера, – и Саня только догадался, а не услышал «…ждать буду». Ее вздернутый носик покраснел, но она не плакала. И в этот момент Саню вдруг пронзило: «А зачем я добровольцем, у меня же бронь…» Но тут же вспомнил лёгонькие, почти невесомые тела детей, варежки на резиночках, какие он сам когда-то носил, маленькие дырявые валеночки, ушаночки, матерчатые мишки и зайчики в вагоне… Лучше не вспоминать.

Об одном потом жалел: почему он ее не поцеловал. Растерялся, и как-то неудобно было при всех.

И ещё она сказала: «Хорошо, что вас отправляют в запасной – учебный полк». Там, гляди, и война закончится. Во всяком случае, сможешь пообвыкнуть к военной жизни, научишься воевать, окрепнешь, мужчиной станешь. Говорила и как будто сама себе верила. И не плакала.

Ошиблась Лена.

Первыми в первом же бою погибали именно новобранцы из «запасного». Истощенные, оборванные, забитые старички, скелеты в свои восемнадцать-двадцать лет, завшивевшие и обессиленные, они подчас на ногах не могли стоять, не то чтобы пытаться воевать. Довольно скоро Саня – везунчик, которому удалось выжить в самые страшные первые мгновенья военной смертельной жизни, – научился с первого взгляда распознавать прибывающих обреченных из запасных полков. По «б/у». У них спереди на гимнастерках и даже на нижнем белье, как и у него, был шов. То есть это было обмундирование, снятое с покойников. Не разрезав спереди, не снять. Никак иначе, только разрезав. Потом простирнут, зашьют-заштопают и – добровольцу.

Такого искреннего неистребимого желания, стремления попасть на фронт ни Саня, ни его однополчане в себе и других не подозревали. Это был повальный психоз, это было массовое помешательство, несбыточная мечта – скорее попасть на фронт, где тебя, скорее всего, убьют. И не потому, что все рвались защищать Родину, хотя это было так, именно это и явилось главным побудительным мотивом идти добровольцем; не потому, что обрушившаяся война требовала дать выход юным потребностям выявить свое мужество и декларированные уверения – абсолютно искренние – доказать делом свой патриотизм; не въевшаяся пропагандистская каша, не «Родина-мать зовет». На фронте, скорее всего, убьют, но накормят; об этом все говорили: там дают сухой паек или привозят горячую еду в полевой кухне. Там не надо будет ползать по помойкам, выискивая что-то съестное; так было в детдоме, только здесь – хуже. В детдоме воровали, в «запасном» воровать было нечего, поэтому и «отцы-командиры» зверели до потери сознания. На фронте убьют, но оденут: в этом тряпье ни воевать, ни просто жить немыслимо, их наставник-старлей уверял, что по прибытии в действующую часть всю сгнившую, истлевшую, провшивевшую ветошь с них сдерут, оденут, обуют. Там убивают, но не избивают, не забивают с патологическим остервенением, не унижают, не относятся хуже, чем к скоту. Фронт казался спасением после ада «запасного».

Всё оказалось не совсем так. Или совсем не так. Действительно, на фронте кормили. Худо-бедно, но что-то – чаще всего пшенку, неперебранную, горькую, на воде, – они хлебали алюминиевыми ложками из своих алюминиевых тарелок, кружек. Пару раз даже вскрывали банки с американской тушенкой. Не били и не издевались – это точно. Младшие командиры – свежеиспечённые лейтенантики и заматеревшие капитаны – жили вместе с ними в тех же траншеях по грудь в воде, наспех вырытых землянках, ночами сушили – выжимали обмундирование и выливали из сапог воду, ловили и давили вшей, отгоняли полчища крыс; по какой-то негласной договоренности, ночью не стреляли, немцы занимались теми же процедурами. У этих окопных полководцев было одно преимущество: первыми вскочить на бруствер окопа, поднимая в атаку солдат, то есть первыми быть убитыми. Старшие же командиры, генералы были далеко, они не знали и не интересовались солдатом, они решали важные стратегические задачи.

С обмундированием было совсем плохо. Их обманули. Не конкретно в конкретном запасном полку, а ВООБЩЕ. Скорее всего (так впоследствии уверял В. Астафьев), предназначенную им амуницию просто разворовали. Так что, как появились они на передовой измученными привидениями в тряпье, похожие на бродяг, каторжников, так и пошли в первый бой, постепенно добывая себе одежонку привычным для советского солдата той войны способом: снимая с мертвых. «…Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки. Нам еще наступать предстоит». Однако эти пронзительные строки были написаны в 1944 году. В 42-43-м снимали в основном с убитых немцев: с наших снимать было нечего. К третьей неделе Саниной войны своя на нем была только похожая на жеваный блин пилотка со звездой. Всё остальное – немецкое. Когда входили в какое-либо село, Саня всегда слышал: «Ой, батюшки, опять пленных повели…».

Боевое крещенье Саня принял – в прямом смысле – в ледяной купели. Где это было, он точно не запомнил – привезли, высадили. Помнил лишь то, что местность была сильно заболочена и сточные канавы служили окопами. Так что прыгали они, как прыгают в речку, как в бассейн, только вода была градусов 3–5, даже не вода, а бурая глинистая смесь. И так – сутками, только ночью вылезали выжать одежду…

Поразительно, но всё это Саня выдержал. Он – городской ребенок, с вечно завязанным горлом (ангины преследовали его в детском возрасте), слабосильный, не драчун, как многие его сверстники, боявшийся воды более всего на свете, – он всё это вынес. Не он один. Никто из солдат его взвода не получил даже насморка. Выдержал он и разведку боем.

Разведку боем предвещал ржавый бидон; в такие бидоны у бабки Насти наливали жидким ручейком молоко, которое удавалось выдоить. В бидоне была водка, вернее, жидкость, которая называлась водкой: на ее поверхности плавали нефтяные разводы и запах стоял соответствующий. Наливали всем по полной кружке, то есть грамм по 200, если не больше. Саня эту жуть не пил: после той ночи, когда на тумбочке у каждого стоял нетронутый граненый стакан с разведённым спиртом, выданным за разгрузку ленинградского эшелона, он не мог заставить себя выпить даже настоящую монопольку. Что такое разведка боем, он представлял плохо, но этот ржавый бидон ничего хорошего не предвещал. И верно: из 28 человек его взвода из того боя вернулось 5 человек. Саню даже не царапнуло.

«Ну, ты, бра-а-атан, ве-е-езун!» – оценил Кроль. Сима Кроль был почти ровесником Сани, но младшим лейтенантом и командиром их взвода. Сима закончил ускоренные курсы младшего комсостава Западного фронта и считал себя – вполне справедливо – опытным воином. Эти курсы находились не в глубоком тылу, а двигались вслед за фронтом, подготовка там была основательная и в условиях, близких к боевым. Помимо всего прочего, Сима увлекался самбо – в училище у него был отличный инструктор. Это пригодилось в первой же разведке боем. Он спас Сане жизнь: когда уже ворвались в немецкий окоп, вдруг кто-то навалился сзади на Саню и стал его душить. Пальцы были, как металлические клещи. Развернуться в узеньком окопчике, находясь по грудь в глинистой жиже, было невозможно. Вот тут-то Сима и подоспел. Какой он применил болевой прием, Саня не понял, но немец вскрикнул, захрипел, отпустил его шею и стал заваливаться, Саня развернулся и его прошил. С того и подружились с командиром.

Всё у Симы было хорошо. Одно плохо: он заикался и не умел говорить нужные слова, вернее, умел, но стеснялся. Но Саня ему помогал: он хорошо запомнил те слова, которые любила бабка Настя, а также все пацаны и в деревне, и в городе. Солдаты к Симе относились с уважением, но без нужных слов команды понимали не всегда. Особенно, когда надо было подниматься в атаку. Заикание мешало. В ту первую разведку боем Сима с трудом, скользя по мокрой глине, выбрался из окопа и крикнул «За-а-а», а дальше застопорилось. Саня подхватил: «За мной!» И дальше бабкиными выражениями по полной программе. Потом Сима шутил: «Вот меня у-убьют, стане-е-ешь команди-и-иром». Ошибся: командиром Саня не стал.

В первую разведку боем страшно не было. Но после нее Саня, да и все выжившие, поняли, что когда говорят: «твой взвод пойдет в разведку боем», это значит, что «твой взвод обречен».

Разведка боем – это жертва относительно малым подразделением для выявления сильных и слабых сторон противника, его огневых точек. Практически все – смертники. Выбравшись из глинистого месива окопа (а это было непросто – делали специальные луночки-ступеньки, чтобы вставить ногу, не соскользнуть вниз по скользкой насыпи), изображать, имитировать мощную атаку. Кричать «Урааааа!», забрасывать немца гранатами, стрелять. Куда попало. Наделать как можно больше шума. Никакой артиллерийской поддержки, никакой авиации: их дело засекать огневые точки врага. Если добежал до их окопов – врукопашную. Никто не поддержит, никто не поможет. Вот здесь было страшно. Не схватки с немцем, а своих – артподготовки. Связи практически не было, поэтому посылали ординарца, чтобы сообщить, что взвод занял немецкую траншею и держит там оборону. И Сима послал Никоненко. Но тот либо не добежал, либо не успел. В этот момент начинался массированный обстрел, который длился часа полтора. Саня уже привык быть под обстрелом из любых видов немецкого стрелкового оружия – от пулеметов до тяжелой артиллерии, под бомбежкой, но такого ужаса, как под огнем своих же «катюш», он никогда не испытывал. Казалось, что земля поплыла, закачалась, зашевелилась. Ничего живого не осталось и не могло остаться. Каждое мгновение казалось последним, и это каждое последнее мгновение казалось избавлением от ужаса, который вынести было нельзя. Но избавления не приходило, и приходилось жить, вдавливаясь в обезумевшую землю, распластываясь под грохотом низвергнувшегося неба, беззвучно крича и задыхаясь. И так – вечность.

И вдруг тишина. Саня с трудом вылез из-под холмика рыхлой земли, которой был засыпан после первых же залпов Катюш и огляделся. Почти никого. Только редкие выстрелы из мелкокалиберных пушек и минометные хлопки. Где-то громыхнуло «Ура». В штанах было мокро, Саня понял, что весь обоссался. Но стыдно не было. Было удивительно, что он жив. «Ну, ты, бра-аатан, везу-у-ун».

«Живы, товарищ…» «Пока жив». Саня обернулся, чтобы разглядеть своего младшего лейтенанта, но в этот момент раздался звук, похожий на звук лопнувшего гигантского грецкого ореха. И он увидел, что Сима вдруг поднял руку, словно призывая «За мной», но головы у него нет. Только нижняя челюсть. Осколок снес череп. Рука застыла в воздухе. А потом стала медленно, как бы раздумывая, опускаться.

Эту опускающуюся руку убитого Симы Кроля Саня часто видел во сне.

А командиром Саня не стал. Командовать было некем. Весь его взвод полег в ту разведку боем.

Через неделю всю их часть отвели в тыл на отдых и доукомплектование. Там наконец их одели. Там Саня впервые на фронте оказался в бане. Никто их не торопил, они мылись, парились, с радостью окатывались ледяной чистой водой, опять парились и отдыхали в свежих рубашках и кальсонах, млея от чистого белья – новья, от свалившегося чуда простой жизни, и казалось, что они просто проснулись, и ничего – ни разведок боем, ни вшей, ни талой жижи по пояс, ни истлевшего обмундирования с покойников, ни раздавленных неубранных трупов, сплошной массой покрывавших дорогу, по которой, скользя и подпрыгивая на ещё уцелевших телах, передвигалась трехтонка, на которой их отвозили в тыл, ни ржавых бидонов с отвратительным пойлом – платы за смерть, ни оторванных рук, ног, ни того ужасного запаха – смеси мочи, кала, кислого пота, разлагающихся протухших трупов и пороха, – запаха, которым всегда пропитана передовая, – ничего этого не было, им это все приснилось.

Один раз они смотрели кино. Причем не старое, а совсем новое и про войну. Экран был плохо виден из-за густой пелены дыма самокруток с махоркой, но фильм понравился. Кое-кто похихикивал, но таких было мало. Саня тоже считал, что весьма вероятно где-нибудь, может, даже в жизни есть такая война, когда немцы атакуют плотной толпой и покорно падают от очереди нашего «Максимушки», после боя не валятся замертво от усталости прямо там, где стоят, а сидят, балакают и песни поют. Песни же были хорошие. И про шаланды, полные кефали, и особенно «Темная ночь». Вот, чтобы с поля боя выносить друга на руках, вот это – кино. Даже если бы этот богатырь и приподнял друга, его тут же бы и скосили. Да и никто никого не выносил. Раненые – легко и тяжело – сами добирались в тыл кто как мог, санитаров не хватало, раненых же было – миллионы, ну а про мертвых и говорить нечего – проезжали по ним… По обочинам, в кюветах и просто – по полям и лесам. Безымянные. Без лиц, без формы, порой – голые, ограбленные, объеденные крысами. Без вести пропавшие. Никому уже не нужные, никому не интересные. Но песни были хорошие.

Вот тогда, как только пришли на пополнение, Саня написал письмо. А перед отправкой на фронт получил ответ. Это был очень хороший ответ. Лена писала, что продолжает заниматься балетом, ее даже приглашают в кордебалет Новосибирского театра оперы и балета. Театр пока не имеет своего помещения, но это не беда. Главное же в жизни – заниматься любимым делом. И ещё она писала, что ждет его. И будет ждать всю жизнь. И ее папа рад, что Саня – защитник родины. И ещё они взяли маленького котеночка. На улице сидел у водосточной трубы и плакал. Они его отмыли, и он спит в папиной домашней тапочке. И она будет его ждать, сколько надо. И как ему живется на фронте. И к Саниному приезду котенок уже станет большим котом. И когда Саня собирается вернуться… Саня тут же ответил, что живется на фронте ему хорошо, что сражается он храбро, обещал вернуться как можно скорее и спросил, как назвали кота.

На другой день их отправили на фронт. Начиналось освобождение Правобережной Украины. Битва за Днепр. Одно из крупнейших сражений в мировой истории. Так,

– в самом большом сражении, когда имеющие огромный численный перевес силы (русских и австрийцев) потерпели поражение – при Аустерлице сошлось 158 600 человек с обеих сторон;

– в самой крупной однодневной битве – при Бородино – около 260 тысяч с обеих сторон;

– в Сталинградской эпопее – около 2 миллионов 140 тысяч человек;

– на Курской дуге – 2 миллиона 900 тысяч;

– в битве за Днепр – более 4 миллионов человек.

Саня этих цифр не знал, не мог знать, не хотел знать.

Он видел. Он видел ту махину, которая двигалась в сторону Днепра: сотни танков, самоходок, грузовиков, набитых солдатами, нескончаемый поток пеших, конных, моторизованных; видел деловые штабные виллисы, ленивые, ещё пустые санитарные машины; он видел ту невероятную силу, которая собиралась в кулак и, казалось, что никто эту силу не остановит, ибо невозможно остановить миллионную массу людей, почуявших свою мощь, свой фронтовой фарт, уверовавших в победу, изголодавшихся в ее ожидании и приближавшихся к ней с каждым шагом. И было радостно. Уже тыл с баней, кино, с хрустящим исподним и бесперебойной полевой почтой, с горячей пищей и спокойным сном, казался славным, но не очень нужным перекуром, который, слава богу, был, и который, слава богу, закончился. Начиналось Дело, ради которого и он – Саня, и ещё два миллиона шестьсот пятьдесят тысяч солдат и офицеров – были здесь, ради которого большинство из них отступало, драпало, вгрызалось в каменистую почву или сидело в окопах, изнывая и погибая в позиционных боях, познало ужас окружения и парализующий страх тишины и неизвестности, стыд беспомощности перед молчаливыми женщинами, оставляемыми на потеху врагу, и холодок в затылке от коллективного свинцового взгляда пустоглазых сытых заградотрядовцев… Стояла осень – холодная, дождливая, хмурая, но Сане было действительно радостно, как будто расцветал май. Тот же удушливый сладковатый и липкий запах разложившихся трупов (их не убирали, да и убирать было нечего: всё, что оставалось, когда они ехали в тыл, было уже раскатано, размазано и втоптано) – этот запах мутил сознание, но Саня, казалось, его не замечал, хотя после прозрачного августа тыла эта одуряющая вонь поначалу навалилась и придушила его. И машина уже не подпрыгивала на уцелевших телах, ибо тел не было. Только иногда мелькали блестящие белые крапины – вымытые дождями кости или зубы. Однако всё это, так поразившее и ужаснувшее его тогда, нынче даже не удивило: он к этому привык, серо-бурая плотная жижа из тел людей, бывших совсем недавно живыми, сильными, молодыми, стала нормальной, неотъемлемой и естественной частью того военного быта, в который он уже вжился. И не это было главным: бывшие жизни, бывшая жизнь. Он ехал воевать и побеждать, и казалось, чувствовалось, что этот бой будет самым последним, не может не быть последним, решающим, хотя каждый своим солдатским умом понимал, что ещё шагать и шагать по колено в жиже, дерьме, крови, человеческих ошметках, и конца этой жуткой войны не видно. И у каждого возникала спасительная уверенность: любого могут убить, но не меня. Меня убить невозможно после того, что было и в предвкушении того, что грядет. Спасительная, но в то же время обманчивая, предательская, губительная уверенность.

Огромная масса людей и металла от Смоленска до Азовского моря зашевелилась и неумолимо приближалась к Днепру, к жемчужине Украины – Киеву, который надо было непременно освободить и непременно ко дню Октябрьской революции. Это будет лучший подарок к Празднику Великому вождю, который так болезненно, как личную обиду, воспринял сдачу древнего города в 41-м. Пять фронтов, 36 общевойсковых, 4 танковых, 5 воздушных армий, 2650000 солдат, 50000 орудий, 2400 танков, 2900 самолетов устремились к Днепру, чтобы выполнить эту почетную задачу.

Санина часть прибыла в район Букринского плацдарма почти к моменту форсирования Днепра. По мере приближения к заветной цели что-то неумолимо менялось в настроении солдат, младших офицеров; менялось то, что Лев Толстой называл духом войск. Как у спортсмена, преисполненного неукротимой энергией перед началом поединка, когда каждая мышца, кажется, лопнет, каждый нерв взорвется от переполняющего ожидания победного боя, от необходимости высвободить накопленную силу, от потребности применить подавляемую до времени эту силу, вдруг уже при входе на ринг что-то обрывается, и ликование предчувствия победы или, во всяком случае, красивого ладного боя сменяется холодком неуверенности и смутной тревогой, необъяснимой, нелогичной, ложной, но цепкой, всё более укрепляющейся где-то в глубинах подсознания, – как у спортсмена, так и в солдатской массе вдруг наступило какое-то прозрение, отрезвляющее и обезнадёживающее. Не потому, что они увидели врага, – врага они уже видели, знали его и били. Они увидели себя. Сомнений в том, что фрица они в конечном итоге сомнут, не было и быть не могло: сила инерции наступающей массы не могла не подавить откатывающуюся в разы меньшую массу обороняющихся, хоть эти откатывающиеся и превосходили своим солдатским умением наступающих. Однако уверенность в том, что убьют любого, но не тебя, истаивала на глазах так же, как испарялся кураж предвкушения лихой схватки. Это было не уныние, не страх, но состояние понурой обреченности.

Уже на подходе к Днепру поползли слухи о катастрофе Днепровской воздушно-десантной операции. Солдатский телеграф, молниеносный и безошибочный – в этом Саня успел убедиться – приносил сначала обрывочные, но потом все более полные и точные сведения. Как ни старались смершевцы, политработники и выявленные доброхоты информацию загасить, откорректировать или, лучше, пресечь, новости с ближайших отрезков фронта облетали все части мгновенно. Да и не только информация гуляла по фронту, – непосредственные участники, выжившие, свидетельствовали о бездарности командования…

Угнетающе подействовал даже не сам провал этой операции – к провалам, поражениям, «котлам» все привыкли, без них войны не бывает. Поражала какая-то вопиющая нелепость самой операции, «профнепригодность», торопливость и убожество замысла и выполнения, напрасное и безнаказанно преступное убийство тысяч своих же солдат. Енакиев, сорокапятилетний капитан – старожил полка, воевавший ещё рядовым в Первую мировую, а затем комвзвода у Фрунзе, процедил, длинно сплевывая сквозь прореху передних зубов: «Думаю, братцы, и с нами так будет».

Десантная операция ещё не была закончена, но счет убитых или пропавших шел уже на тысячи. Из-за невероятной спешки разведка полосы действий не производилась, экипажи самолетов были практически не готовы к проведению операции, группы для наземной подготовки к встрече не забросили, так что места высадки не были оборудованы соответствующими сигналами. В результате многие самолеты потеряли ориентировку. 13 самолетов вообще вернулись на аэродромы Лебедин, Богодухов и другие. Несколько самолетов высадили десант на свои части, причем, даже не на плацдарм, а на левый берег. Прямо перед прибытием Саниной части вдруг с неба посыпались десантники. Хлопцы – из необстрелянных – попытались открыть огонь. Но старослужащие, всякое повидавшие на этой войне, в том числе и подобное десантирование, их охолонули: это, наверное, наши, больно уж бестолково подают. И точно. Это был не худший вариант. Сотни десантников утонули – их выбросили прямо в Днепр. Так и плыли трупы вместе с раскрывшимися парашютами. Места высадки из нескольких самолетов сотен бойцов вообще не удалось установить, их судьба осталась неизвестной. Из-за сильнейшего зенитного огня десантирование над территорией противника производилось на высоте 2000 метров, а не 600, как планировалось, и на большой скорости. Поэтому разброс высадки был огромный, приземлялись не большими подразделениями, а поодиночке или малыми группками, связи между собой или с командованием не имевшими. Главное же – приземлялись непосредственно в расположение вражеских войск. Советская разведка в спешке подготовки десанта не заметила, что накануне операции в район предполагаемой высадки русских, то есть в район десантирования, были переброшены 5 отборных дивизий, в том числе танковая, так что десантники «садились» прямо в расположение врага, не имея ничего, кроме легкого стрелкового оружия и минимального запаса боеприпасов. Вся артиллерия и минометы выброшены не были. Иначе говоря, катастрофа была предсказуема, операция – обречена. Только в первые сутки, 25 сентября, по данным немецкого командования, было уничтожено и захвачено в плен около тысячи десантников. Примерно столько же утонуло или пропало без вести.

Этих цифр, как и всех остальных, Саня не знал и знать не мог. Он видел. То, что капитан Енакиев прав на 100 процентов, он убедился, выйдя с частью на берег Днепра.

Форсирование Днепра, имеющего ширину к низовью более трех километров, крутой правый берег, значительно превышающий зеркало реки и левый берег, к тому же превращенный вермахтом в цепь неприступных фортификационных сооружений, могло иметь два варианта. Два варианта и рассматривались Ставкой. Первый – концентрация сил на левом берегу, детальная разведка, обеспечение войск плавсредствами, атаки на обнаруженные слабые места противника и затем массированный прорыв. Этот вариант имел слабую сторону – давал немцу время на укрепление обороны, стягивание дополнительных сил, механизированных частей, в первую очередь. В этом случае потери советских войск многократно возрастали. Второй вариант – нанесение удара с ходу, по всему участку фронта – а это было 300 километров, – то есть форсирование Днепра «на плечах» отходящего противника. В этом случае времени на окончательное оборудование «Восточного вала» у немцев не было, как не было времени на перегруппировку и подтягивание сил. Плюс элемент авантюрной неожиданности: вермахт к подобной тактике не прибегал. Взятие Киева могло подоспеть к Празднику революции, что было основой мотивации для принятия второго варианта. Потери наших войск не предусматривались, цена победы к сроку, ожидаемому в Кремле, была весомее. Эти потери были бы так же значительны, но не так катастрофичны, как оказалось. При одном условии: если бы в Ставке предусмотрели неизбежное форсирование Днепра (раньше или позже, в первом или втором варианте) и загодя обеспечили войска плавсредствами.

Выйдя к Днепру, Саня оценил предсказание «дядьки» – капитана Енакиева. Как огромная муравьиная семья, суетилась на темном берегу масса людей, сооружая ветхие плотики из нескольких досочек – для индивидуального пользования, большие плоты из бревен и бочек – для легкой артиллерии, выискивая рыбачьи лодки, выламывая заборы близлежащих хат, валя деревья, набивая брезентовые плащ-палатки сухим сеном. Несмотря на пронизывающий осенний ветер, мелкий колкий дождь, многие были голыми: в ледяной воде на пороге смерти холод уже не ощущался, но работать было сподручнее. Перед Саней мелькнула голая задница тощего солдата, тащившего на плечах ящик со снарядами. На плот взгромоздили пушку, через пару метров от неловкого движения или от волны, поднятой упавшей невдалеке бомбой, плотик перевернулся, пушка ушла под воду. Солдатам подфартило, выжили – дно было ещё под ногами. Вдали сооружали понтонный мост. Тягачи потащили тяжелую артиллерию. Встали. Закончить мост не удалось. То ли не было остальных составных частей, то ли их разбомбили. Так и стояли, пока Люфтваффе не позаботилось. Никто не спасся. Стали возводить другой. Однако штатных плавсредств катастрофически не хватало. «Наше славное, бля, классическое "авось"», – услышал Саня хрипотцу Енакиева. Больше его он не видел. Саня попытался выловить несколько досок в ледяной воде. На чем бы ни плыть, но грести чем-то надо. Но тут толстое бревно ударило его в ногу. Повезло!

Безвозвратные потери всей операции осени 1943 года составили чуть меньше полумиллиона – примерно 420 тысяч человек. Около 300 тысяч солдат погибло непосредственно при переправе. Виктор Астафьев вспоминал, что на том участке фронта, где он форсировал Днепр, из 25 тысяч солдат до другого берега добралось 3600 человек. Таких участков было десятки. Переправы постоянно бомбили и обстреливали, но большая часть погибших просто тонула. Молодые крепкие парни уходили на дно, не сделав ни одного выстрела, то есть того, что должны были сделать, ради чего шли к этой великой реке. Ещё будучи на берегу, Саня видел плывущие сплошные плотные скопления трупов. Как Ладожский лед на Неве. Утопленники – в форме, в исподнем, голые – плыли вверх вздувшимися животами с объеденными лицами и выклеванными глазами. Убитые, как правило, – лицом вниз, в воду. На этих трупах сидело несметное количество осоловевших от обилия человечины, разомлевших крыс.

Сане повезло. Он не утонул. Его убило осколком снаряда прямо у высокого крутого правого берега Днепра. Он вскинул в гневном изумлении руки, как давеча вежливый казах Оскар, и моментально исчез под водой.

* * *

«Он чувствует себя основателем нового духовного мира; он свободно творит неслыханное, чудесное. Что ему внешний мир, ему, который со восходом солнца за своим святым трудом?.. О, Гёте, ни у какого царя или короля нет такого сознания своей силы и мощи, как у этого Бетховена!»

Беттина Брентано, из письма к Гёте

* * *

Лес начинался прямо у противоположного берега речки. Иногда в грибной год можно было разглядеть гриб-переросток на том берегу. Речка была неглубокая, и метрах в пятидесяти вниз по течению находился брод. Мы раздевались догола, нехитрую одежонку складывали в корзины и по горло в воде переходили речку. Лес был хвойный, хотя попадались и лиственные оазисы. Песчаный берег был покрыт плотным слоем сосновых иголок, затем начинались заросли ароматного вереска, и было заманчиво, перейдя холодную и быструю речушку, растянуться на этом хвойном ковре, высыхая и наслаждаясь ароматом прогретого песка, вереска, зеленых смолянистых еловых шишек, утреннего леса и вглядываясь в синий купол неба. Вот возвращаться приходилось в два приема. Сначала переходили с полными корзинами на свой берег, там аккуратно выгружали грибы, затем шли обратно и в освободившихся емкостях переправляли свою амуницию.

Бабушка нашим грибным победам не радовалась. Нам – удовольствие, ей – полночи эти удовольствия расхлебывать. Она была чистюля и малейшую червоточину или застрявшую иголочку удаляла со вниманием и тщательностью опытного микрохирурга. Впрочем, тогда мы этого слова не знали, но бабушку очень любили. Особенно тогда, когда она варила малиновое варенье. Я помню ее полные загорелые руки, по локоть обнажённые, ловкие и сильные, помню ни с чем не сравнимый запах булькающей лавы варенья, разносившийся по дому, залитому солнцем, помню пенку, которую она аккуратно снимала суповой ложкой и разливала в блюдца. Мы стояли в восторженном ожидании нашей порции, а она раздавала этот волшебный нектар с той торжественностью, неторопливым переживанием значимости момента и ласковостью вершителя судеб, с каким британская королева, наверное, награждала своих отличившихся фаворитов. Она никогда на нас не сердилась, всё разрешала, но храпела с поразительной изобретательностью и мощью. Перед сном бабушка подходила к старому пыльному буфету, открывала верхнюю левую дверцу с сине-розовым мозаичным дешевым стеклом, вынимала маленький пузатенький графинчик, наливала доверху большую граненую рюмку на шестигранной ножке и, перекрестившись, глядя на мутневшую иконку в дальнем углу, выпивала свое «лекарство». Сначала я не мог уснуть, вернее, засыпал сразу же, но от внезапных аккордов бабушкиных импровизаций вздрагивал и в испуге вскакивал, садился на кушетку, пытаясь понять, что же случилось. Но потом привык. Бабушкин храп даже убаюкивал. Вставала она с солнцем. Я почему-то просыпался вместе с ней, но вида не подавал. Я ждал, когда она подойдет ко мне. Бабушка подходила, стояла несколько минут, что-то шептала, смотрела на меня, кажется, улыбалась. Я зажмуривал глаза, поэтому не видел. Потом она легко проводила своей теплой мягкой рукой по моему лбу, приятно, едва заметно поцарапывая кожу мозолями на подушечках ладони, и я засыпал. Так сладко я никогда больше в жизни не спал.