Текст книги "Мобилизация и демобилизация в России, 1904–1914–1941"

«При увольнении в настоящее время запасных от службы на родину предписываю увольнение произвести в строгой справедливости прибытия корпусов на театр войны, а также и по очереди призыва запасных на укомплектование с соблюдением следующего (шло расписание очередей)… Таким образом, – заканчивался приказ, – приняты все меры, чтобы запасных скорее доставить на родину».

Было объявлено также, что для скорейшей перевозки запасных нанят ряд пароходов.

Из революционной прокламации

Большие чиновники – алексеевы, безобразовы и т. п. – разграбили Россию, сделали казну пустой, теперь у них нет денег на вашу перевозку, чтобы дать вам на дорогу продовольствие, одеть и заплатить жалованье. Да они боятся вас пустить домой, после всего того, что вы видели на войне их грабеж, распутство и беспорядок.

Из дневника[39]39
  В. И. Семенов, капитан 1-го ранга, участник Цусимского сражения. – Семенов В. И. Цена крови. СПб., Москва, 1910.


[Закрыть]В. И. Семенова

1 декабря. – В Омске (в 9 ч. утра) добыли кое-какие газеты. Только и читаешь про военные бунты. Впрочем, сведущие люди предупредили, что все телеграммы идут через цензуру «комитетов», искажаются, а часто и просто фабрикуются. Утешительная поправка, без которой можно было бы подумать, что на Руси живого места не осталось, а между тем мы едем и, кроме буйства запасных, ничего еще на себе не испытали.

2 декабря. – Увлекшись газетными известиями и толками по поводу них, забыл переменить компресс. Ночью он высох. Проснулся под утро от боли. Пришлось отмачивать, отдирать… Сегодня едва брожу. Главное – довезти бы до Петербурга, не слечь в дороге. 11 ч. утра. Челябинск. По внешности – все спокойно.

3 декабря. – 9 ч. утра – Уфа. 7 ч. вечера. – Уже около ста верст плетемся позади воинского поезда с запасными. Не пускают вперед. Таких «боевых» эшелонов впереди – целая серия. Один удалось обогнать благодаря хитрости дежурного по станции, но бедняга за это жестоко поплатился (сообщили вдогонку по телеграфу) – был избит почти насмерть. Становится все занимательнее.

4 декабря. – Ночью долго стояли на станции Кинель. Станционное начальство получило по телеграфу угрозу, что будет сожжено живьем, если не пропустит вперед нас три эшелона (те самые, что мы обогнали с такими ухищрениями). В 12-м часу дня прибыли в Самару. Положение – безнадежное. Путь – в полной власти запасных. Путейцы на вопрос: «Когда же приблизительно доберемся до Москвы?» – только рукой машут. Полная анархия. Комендант станции чуть не плакал, рассказывая о своем полном бессилии… Вдруг – чудо. Узнали откуда-то, что в поезде адмирал Рожественский (наш вагон был прицеплен к «последнему» экспрессу). Собралась толпа; устроили овацию. Адмиралу трижды пришлось выходить на площадку и раскланиваться. Путь открыт. В 12 ч. 30 мин. дали полный ход. Около двух часов дня подходили к какому-то полустанку, имея предупреждение, что здесь стоят целых два «боевых» эшелона. Уменьшили ход, опасаясь – не задержат ли (переводом стрелки на запасный путь). Прибежал начальник поезда, бледный, взволнованный… говорит, что у станции по обе стороны – сплошная толпа, и лучше остановиться добром… Чуть движемся… Но стрелки стоят правильно – дорога свободна… Неожиданно справа и слева несется «ура!»… Более 2000 человек громоздятся по насыпи, спотыкаясь, бегут за поездом, кричат, бросают кверху папахи… Оказывается – самарские эшелоны телеграфировали товарищам, что с экспрессом едет адмирал, а потому впереди нам уж нечего опасаться задержек… Трогательно и лестно, но странно…

Из книги В. В. Вересаева «На японской войне»

Что делается в России, никто не знал. Газеты содержали только местные сведения. Встречные пассажиры, ехавшие из России, рассказывали, что вся Москва покрыта баррикадами, что на улицах идет непрерывная артиллерийская стрельба.

В солдатских вагонах нашего эшелона продолжалось все то же беспробудное пьянство. Солдаты держались грозно и вызывающе, жутко было выходить из вагона. У всех было нервное, прислушивающееся настроение. Темною ночью выйдешь на остановке погулять вдоль поезда, – вдруг с шумом откатится дверь теплушки, выглянет пьяный солдат:

– Эй ты, горнист!.. Чего ясные погоны на плечи нацепил?.. Иди сюда, дай, я тебе в шею накладу… У-у, с-сукин сын!.. Фью-у-у!..

На станциях солдаты прямо шли в зал первого-второго класса, рассаживались за столами, пили у буфета водку. Продажа водки нижним чинам, сколько я знаю, была запрещена, но буфетчики с торопливою готовностью отпускали солдатам водки, сколько они ни требовали. Иначе дело кончалось плохо: солдаты громили буфет и все кругом разносили вдребезги. Мы проехали целый ряд станций, где уж ничего нельзя было достать: буфеты разгромлены, вся мебель в зале переломана, в разбитые окна несет сибирским морозом.

Офицеры украдкою шмыгали мимо сидевших за столами солдат, торопливо выпивали у стойки рюмку водки и исчезали. На моих глазах пьяный ефрейтор, развалившись за столом, ругал русскими ругательствами стоявшего в пяти шагах коменданта станции. Комендант смотрел в сторону и притворялся, что не слышит.

– Что, брат, рыло воротишь? Эй ты, ваше благородие!.. Тебе говорю!

И он дергал офицера за рукав.

Рассказывались страшные вещи. Где-то под Красноярском солдат толкнул офицера в плечо, офицер в ответ ударил его в ухо. Солдаты бросились на офицера, он пустился бежать в тайгу, солдаты с винтовками за ним. Через полчаса солдаты воротились с окровавленными штыками. Офицер не воротился.

По великому сибирскому пути, на протяжении тысяч верст, медленно двигался огромный, мутно-пьяный, безначально-бунтовской поток. Поток этот, полный слепой и дикой жажды разрушения, двигался в берегах какого-то совсем другого мира. В этом другом мире тоже была великая жажда разрушения, но над нею царила светлая мысль, она питалась широкими, творческими целями. Был ясно сознанный враг, был героический душевный подъем.

Обе эти стихии были глубоко чужды друг другу, понимания между ними не было. Солдаты жили одною безмерною своею злобою, и для злобы этой все были равны. Били офицеров, – били железнодорожников; разносили казенные здания, – разносили и толпы демонстрантов, приветствовавших войска дружественными кликами.

Один солдат с благодушною улыбкою рассказывал мне, как под Иркутском они проломили голову помощнику начальника станции.

– За что?

– Да так. Не знаю… Все били.

Здесь, на возвращавшихся войсках, можно было видеть, что такое подлинная анархия. Была война против всех и друг против друга. Солдаты рвались домой, и на станциях происходили жестокие побоища из-за паровозов и из-за права ехать вперед первым.

* * *

На следующей остановке в наш вагон ворвался окровавленный, пьяный солдат, – босой, голый по пояс, плачущий.

– Ваше благородие! Меня там избили, сейчас убьют.

Капитан сплавил его в соседнее купе, занятое солдатами.

– Иди сюда, проспись! Завтра я разберу!

Солдаты в купе очень мало обрадовались нежданному гостю. Они стояли в коридоре и говорили громко, чтоб слышали полковник и капитан:

– Это что же? Нам, значит, тоже ждать, чтоб он и нас всех, как печку, из вагона повыбросил?

– Самого бы его выбросить вон. Пусть замерзает, пьяная собака!

В купе два солдата поучающим голосом говорили пьяному:

– Ты погляди на себя, что ты есть такое? Тебя дома жена ждет, дети, а ты пьянствуешь.

– Дай, господи, тебе всегда так пьянствовать, как я пьянствую! – возражал пьяный. – Дай руку!.. Дай тебе, господи, всегда так пьянствовать!.. Ну, дай же, тебе говорят, – давай руку сюда!

– Ну, вот тебе рука.

– Вот!.. Дай, я говорю, тебе, господи, так пьянствовать, как я пьянствую!.. Сукин ты сын, проклятый человек! А я не так, чтоб желал бы утопить тебя, уязвить тебя, чтоб ты пропал вечно!..

– Не кричи!

– Имею право кричать!! Я имею право кричать! Я супротив японца сражался, я пять раз ранен!

– Ладно, молчи! Авось, и мы не за японца сражались.

Пьяный долго бушевал в купе.

– Ничего я не боюся, ни огня, ни пламя! – кричал он зловеще-воющим голосом, и была в этом голосе угроза и какая-то дикая, шедшая из темных глубин скорбь. – Я ничего не боюся, погоди, что еще будет!.. Что во Владивостоке было, – по всей Сибири пойдет, по всей Рассее пойдет!.. Всю Рассею полымем пустим!

Утром, когда солдат проспался, его перевели назад в теплушку. Но он тотчас же напился снова. А после обеда старший по вагону пришел доложить, что этот самый солдат на полном ходу поезда открыл дверь теплушки и голый выскочил наружу. Было 32 °R[40]40
  32 градуса по Реомюру = 40 градусов по Цельсию.


[Закрыть] мороза; если и не разбился, то все равно замерзнет.

Глаза старшего, когда он докладывал, были странные, и он избегал взглядов. И у всех мелькнула одна мысль: солдат не сам выскочил, а его выбросили спутники, наскучив его буйством…

Жизнь человеческая стала не дороже гнилой картошки.

Из воспоминаний писателя Николая Вороновича[41]41
  Воронович Н. В. Русско-японская война. Воспоминания. Нью-Йорк, 1952.


[Закрыть]

От Иркутска эшелон наш двигался гораздо медленнее, чем по Забайкальской дороге.

Вся линия была забита эшелонами с демобилизованными солдатами сибирских запасных баталионов и запасными старших сроков, возвращавшимися на родину. Эшелоны эти были настроены очень воинственно, не пропускали вперед ни пассажирских, ни санитарных поездов и угрожали железнодорожному персоналу при каждой попытке задержать их поезд.

Наш «каторжный» эшелон оказался гораздо более спокойным и дисциплинированным и железнодорожники, терроризованные запасными, удивлялись тому порядку, который царил в нашем поезде.

Не буду останавливаться на описании того разложения остатков маньчжурской армии, которое мне пришлось наблюдать в пути от Иркутска до Самары. По Сибирской дороге двигался в Россию буйный поток солдатской массы, не признававшей никакого начальства, не терпевшей никаких возражений, привыкшей в Маньчжурии грабить «китаев» и продолжавшей теперь, по инерции, грабить своих русских лавочников.

Деморализация, начавшаяся в армии после мукденского поражения, достигла своего апогея. Злоба, накапливавшаяся месяцами, прорвалась наружу в самых уродливых формах. Не желая разбираться в том, кто являются виновниками их 20-месячной страды, запасные вымещали свою злобу на каждом, кто являлся каким-либо начальством или носил «ясные погоны».

Начальство, растерявшееся от этого неожиданного бунта столь покорных и послушных до сего «землячков», не умело и не могло успокоить разбушевавшуюся стихию. И потребовались карательные поезда Ренненкампфа и Меллер-Закомельского, чтобы остановить этот двигавшийся с востока бурный поток, угрожавший залить Россию кровью и огнем пожаров[42]42
  «Наша Родина в тяжелое переживаемое ею время, – заявил генерал Алексей Куропаткин своему преемнику, главнокомандующему Николаю Линевичу, 27 декабря 1905 г. (9 января 1906 г.), – нуждалась в присылке ей твердых боевых частей, дабы усмирить смуту, а мы ей послали бунтующие эшелоны запасных. Этим мы не только не усилили средств России для борьбы со смутою, но еще ослабили их». – Цит. по: Айрапетов О. Р. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. М.: Алгоритм, 2014. С. 382.


[Закрыть].

В Сызрани поручик сдал свой эшелон этапному коменданту. Сахалинцы сердечно распрощались с нами и одиночным порядком разъехались по разным направлениям.

У меня остались самые лучшие воспоминания о совместном путешествии с каторжанами. За исключением нескольких тревожных часов, пережитых в Петровском заводе, весь длинный путь прошел без всяких инцидентов. По Сибирской дороге каторжане не только не принимали участия в происходивших на станциях бесчинствах, но, напротив, сами уговаривали и успокаивали буйствовавших запасных.

Расставшись со своими попутчиками, я пересел в скорый поезд и 2-го декабря 1905 года, ровно через год после моего бегства из Пажеского корпуса, вернулся в Петербург.

События, которыми закончился на Великом Сибирском пути злополучный 1905-й год, должны были послужить предостережением нашей военной бюрократии.

Но, к сожалению, через несколько лет события эти были забыты и 1917-й год оказался для преемников генерала Сахарова снова полной неожиданностью.

Но для очевидцев демобилизации маньчжурских армий – солдатская «вольница» 1917-го года явилась повторением знакомой картины. Разница была лишь в масштабе.

Глава 3
Мобилизация 1914 г

Мобилизация[43]43
  Глава 3. подготовлена А.А. Голубевой.


[Закрыть] в Российской империи началась в июле 1914 г. Она стала следствием процессов, запущенных Сараевским убийством 28 (15) июня 1914 г. В Сербии, государстве на Балканах, были застрелены наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена София Хотек. В ответ Австро-Венгрия выдвинула заведомо невыполнимый ультиматум. Одним из ключевых пунктов, на который Сербия согласиться не могла, был допуск на свою территорию государственных служб Австро-Венгрии, призванных пресекать любые антиимперские выступления.

Защита славянских государств – одна из целей Российской империи в предвоенный период. Закономерно и первое действие царского правительства – объявление мобилизации. Кампания не могла быть проведена одномоментно как в силу огромной площади страны, так и вследствие неудовлетворительного состояния железнодорожного сообщения. Для европейских же государств, прежде всего для Германии и Австро-Венгрии, приказ Николая II выглядел не как предупреждение, а как подготовка к войне.

Призыву в рамках кампании подлежали запасные нижние чины, равно как и ратники государственного ополчения. Проводилась она волнами: начиная от нижних чинов и заканчивая некоторыми категориями студентов. По примерным оценкам, в армии оказалось около 35 млн. человек. До населения информация о начале мобилизации доносилась всеми возможными способами. В деревнях и селах жителей уведомляли старосты и управители. Города же пестрели красными листовками, которые ознаменовали конец мирной жизни.

Сообщение о мобилизации населения вызвало полярные реакции в разных слоях общества. Одни ликовали и желали скорейшего начала военных действий, другие же впадали в уныние, проявляли обеспокоенность или выражали покорность. Люди, напрямую незадействованные в подготовке и проведении кампании, были шокированы. Несмотря на постоянный рост общеевропейского напряжения, они до последней секунды верили в то, что ни мобилизации, ни войны не случится. Многие мечтали о мирном разрешении ситуации, полагали, что военные столкновения остались в прошлом, верили, что никто войны не хочет. Высказывались сомнения в целях разгорающегося конфликта: зачем «защищать» чужую территорию. Пока они, рабочие и крестьяне, ученые и служащие, умирали на поле боя, «военная знать и денежные киты дружно сдвигали бокалы с кипящим вином»[44]44
  Веселый А. Россия, кровью умытая: Роман. СПб.: Лениздат, 2014. С. 22.


[Закрыть]. Лев Войтоловский, врач, непосредственно соприкасавшийся с «окопным бытом», приравнивал мобилизационный подъем к «ребячливой легкомысленной поспешности, не думающей о завтрашнем дне»[45]45
  Войтоловский Л. Н. По следам войны: походные записки, 1914–1917 / Л. Войтоловский. – Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1931. С. 7–8.


[Закрыть]. Громкая речь Павла Милюкова[46]46
  Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – общественный и политический деятель, историк и публицист, один из ведущих идеологов российского либерализма.


[Закрыть] об авторитете и исторической миссии России[47]47
  Милюков П. Н. Территориальные приобретения России // Чего ждет Россия от войны: Сборник статей. – Петроград, 1915. С. 49.


[Закрыть] отнюдь не взволновала большую часть населения. Господствовало иное мнение, лаконично сформулированное рядовым Александром Пирейко: «А ну вас к чорту с вашей родиной!»[48]48
  Пирейко А. М. В тылу и на фронте империалистической войны: воспоминания рядового / А. М. Пирейко; Отдел ЦК ВКП(б) по изучению истории Октябрьской революции и ВКП(б). – Л.: Прибой, 1926. С. 11–12.


[Закрыть]

После начала кампании прогосударственные средства массовой информации заполнились сообщениями о патриотическом подъеме, о значительной готовности населения защищать свою страну, о невиданном успехе мобилизации. «Практически вся легальная пресса в годы войны <…> пропагандировала патриотизм разных идейных оттенков. Концепция справедливой освободительной войны разрабатывалась и транслировалась всеми средствами пропаганды…»[49]49
  Поршнева О. С. Власть и общество в России в условиях общенациональной мобилизации (1914 – февраль 1917) // Гуманитарные науки в Сибири, № 3, 2014. С. 10.


[Закрыть]. В то же время многие эго-документы предлагают другую картину. В дневниках, мемуарах, воспоминаниях отмечены и обеспокоенность, и страх, и нежелание оставлять быт, семью. Так, Зинаида Гиппиус описывает происходящее со смесью гнева, ощущения неопределенности и раздражения: «В этот момент я почувствовала, что кончено. Что действительно – беда. Кончено»[50]50
  Гиппиус З. Петербургский дневник. 1914–1918 / З. Гиппиус. – Белград: Типография Раденковича, 1929. С. 8–9.


[Закрыть]. Страх главенствовал в среде нижних военных чинов. В одном из анонимных источников на первый план выходит не бравада, а опасение за свою жизнь: «Дорогие мои родители, братцы и сестра, простите меня, если имеете какое-либо сердце, так как, может быть, боле не увидимся в жизни»[51]51
  Молоствова Е. В. Солдатские письма / Е. В. Молоствова. – Казань, 1917. С. 11.


[Закрыть].

Немаловажна и разница в акцентах, расставленных в свидетельствах мемуаристов. Авторы, занимающие высокую ступень в военной иерархии, обращают внимание на положение и состояние армии до начала мобилизации и войны, указывают на ошибки, допущенные при планировании и проведении операций. Их реакция на происходящее сдержанна. Они воспринимают все как свершившийся факт, но не как событие, изменившее жизнь народа. Текстовые материалы, созданные гражданскими лицами, свидетельствуют об ином: война оказывается невиданным потрясением, жить по-старому становится невозможным.

Нижние запасные чины, оставившие письменные свидетельства, сходятся в том, что мобилизация проводилась с огромными изъянами. Так, условия на призывных пунктах были далеки от комфортных, часто недоставало продовольствия и обмундирования. На промежуточных пунктах отсутствовало своевременное горячее питание, не хватало поездов и иного транспорта. Кроме того, по стране прокатилась волна грабежей, разбоев и нападений на гражданское население[52]52
  Казаков А. Е. Особенности организации военной мобилизации в России в 1914 г. // Известия АлтГУ, № 4–5, 2008. С. 87.


[Закрыть]. Мобилизация всколыхнула всю империю. В один момент из мирного государства Россия превратилась в страну, которая ведет войну.

Ключевые даты Первой мировой войны

28 (15) июня 1914 г. – Сараевское убийство.

23 (10) июля 1914 г. – Австро-Венгрия объявляет Сербии ультиматум и грозит войной.

25 (12) июля 1914 г. – Сербия объявляет всеобщую мобилизацию.

28 (15) июля 1914 г. – Австро-Венгрия объявляет войну Сербии и начинает обстрелы Белграда.

31 (18) июля 1914 г. – Россия объявляет всеобщую мобилизацию.

1 августа (19 июля) 1914 г. – Германия объявляет всеобщую мобилизацию и войну России.

3 августа (21 июля) 1914 г. – Германия объявляет войну Франции.

4 августа (22 июля) 1914 г. – Британия объявляет войну Германии.

Основные военные действия велись в Европе и на Ближнем Востоке.

6 апреля (24 марта) 1917 г. – США объявляет войну Германии.

3 марта 1918 г. – Представители нового революционного правительства России подписывают сепаратный мир с Германией. Россия выходит из войны, теряя около четверти своей европейской территории.

3 ноября 1918 г. – Австро-Венгрия выходит из войны, признав поражение.

11 ноября 1918 г. – Германия капитулирует.

Всего в войска воюющих стран было мобилизовано более 70 млн человек. От военных действий, голода, эпидемий и казней погибло более 9 млн военных и свыше 30 млн мирных жителей. Десятки миллионов человек получили ранения и стали инвалидами. Во многих странах война спровоцировала революции и гражданские войны, в которых дополнительно погибли и пострадали миллионы.

В ожидании войны: Лето 1914 г.

Из дневника великого князя Константина Константиновича[53]53
  Дневник великого князя Константина Константиновича // ГА РФ. Ф. 660. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 9.


[Закрыть]

Александрия. Четверг, 24 [июля]

Меня с женой позвали в Петергоф к Их Величествам, в Александрию, в приморский дворец. Государь сосредоточен, но ясен, как всегда. Он много расспрашивал о наших дорожных невзгодах. После завтрака он долго рассказывал о последних событиях. Вот что я от него услышал. Если не ошибаюсь, 17-го или 18-го был под его председательством в фермерском дворце Совет министров. Во время заседания входит дежурный флигель-адъютант Цвицинский и докладывает, что германский посол Пурталес неоднократно вызывает министра иностр [анных] дел Сазонова. Государь отпустил его. Сазонов вернулся с известием, что Германия требует отмены нашей мобилизации и ждет ответа через 12 часов. – Позднее Государь принял Пурталеса, прибывшего по собственному почину, а не по поручению своего императора, за что Государь похвалил его.

Телеграмма адмирала Андрея Эбергарда от 20 июля 1914 г.[54]54
  Мобилизация // РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Ед. хр. 813. Л. 52.


[Закрыть]

Петербург Минмор[55]55
  Морское министерство Российской империи.


[Закрыть]

Из Севастополя

По мобилизации

Необходимо запретить иностранным пароходам в пределах территориальных русских вод вести радиопереговоры. Прошу распоряжения по военным и гражданским ведомствам накладывать арест на все радиостанции иностранных судов на время стоянки в наших водах.

Эбергард

Из книги Николая Карабчевского «Мирные пленники. В курортном плену: Впечатления и наблюдения[56]56
  Карабчевский Н. П. Мирные пленники: В курортном плену: Впечатления и наблюдения / Н. П. Карабчевский. – Петроград, 1915. С. 28–29.


[Закрыть]

В четверг, по нашему стилю 17 июля, впервые обнаружились какие-то тревожные симптомы. При встрече с русскими невольно овладевало беспокойство. Передавали, что его императорское высочество принц А. П. Ольденбургский и кое-кто из военных русских спешно не то уезжают, не то уже выехали в Россию. Не попадались больше на глаза ни сообщительный В. А. Маклаков, ни милейший Н. А. Плещеев, нередко завтракавший в Парк-отеле. Но они часто фланировали по Франкфурту, и их отсутствие в тот день в парке объясняли случайностью.

В пятницу, 18-го, тревога уже решительно овладела нами, благодаря внезапному прекращению банками всяких выдач по аккредитивам. Первый об этом сообщил мне всеведущий Гассан. Я ему не поверил и бросился в отделение франкфуртского банка, где еще три дня назад, когда предстояло уплатить недельный счет отеля, мы получили по аккредитиву желаемую сумму. В банке нам резко заявили, что все счета с русскими банками отныне совершенно исключены. На мою просьбу разменять несколько русских сотенных я получил ответ: «Мы русских денег не меняем!»

Положение сразу становилось критическим. Мы подсчитали имевшиеся еще у всех нас германские марки, их оказалось немногим более трехсот. Для шести человек этого было слишком недостаточно, чтобы добраться до России.

В качестве юриста я авторитетно сообразил, что единственное, что нам, русским подданным, случайно застигнутым войной на вражеской территории, может угрожать – это предложение о немедленном оставлении пределов Германии. Других опасений не могло быть. <…>

Из воспоминаний военного министра Владимира Сухомлинова[57]57
  Сухомлинов В. А. Воспоминания Сухомлинова / В. А. Сухомлинов; предисл. В. Невского. – М.; Л.: Гос. изд-во, 1926. С. 228.


[Закрыть]

<…> Так как я несколько дней государя не видел, то этот разговор меня, понятно, поразил. За кулисами должен был находиться кто-нибудь, с кем государь советовался и в правильности советов которого Николай II, однако, усомнился. Если бы у него явилось самостоятельное решение исполнить желание Вильгельма[58]58
  Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) – последний кайзер Германской империи и Королевства Пруссия (1888–1918). Свергнут в ходе Ноябрьской революции 1918 г.


[Закрыть], ему следовало отдать об этом прямое приказание – мобилизацию отменить.

Но государь на такой шаг не решался, по моему мнению, потому, что это не отвечало взглядам конфиденциального его советчика. Такое положение «между молотом и наковальнею» заставило его принять среднее решение: «нельзя ли приостановить?»

В телефон же мне пришлось доложить, что мобилизация не такой механизм, который можно было бы, как коляску, по желанию приостановить, а потом опять двинуть вперед. Что же касается отмены частичной мобилизации, то если бы последовало именно такое поведение, я со своей стороны считал долгом доложить, что после того потребуется много времени, чтобы восстановить нормальное исходное положение для новой мобилизации четырех южных округов.

Поэтому я просил государя, ввиду важности вопроса, потребовать еще доклада по этому предмету начальника генерального штаба. На этом наш разговор и прекратился.

Через некоторые время мне позвонил генерал Янушкевич[59]59
  Николай Николаевич Янушкевич (1868–1918) – начальник российского Генерального штаба (1914); начальник штаба Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (1914–1915).


[Закрыть] и доложил о разговоре с государем, причем его ответ совпал с тем, что и я докладывал государю.

А так как ни Янушкевич, ни я, таким образом, повеления о прекращении частичной мобилизации не получили, то никаких распоряжений делать не имели права. Частичная мобилизация против Австро-Венгрии решена была не одним государем самостоятельно, – для этого он созвал совещание в Красном Селе 12/25 июля. При таких условиях, помимо министра иностранных дел, Николай II очевидно не мог решиться отменить свое повеление.

В данном случае решение вопроса находилось в руках руководителей политики и тех закулисных сил, контроль которых был для меня недоступен.

Из книги военачальника Николая Головина «Военные усилия России в мировой войне»[60]60
  Головин H. H. Военные усилия России в мировой войне / Н. Н. Головин. – Париж: Т-во объединенных издателей, 1939. С. 114–115.


[Закрыть]

<…> Россия, вступившая в 1914 году в мировую войну, была слишком далека от этого уровня. Ее положение ухудшалось еще тем, что наши законоположения о «воинской повинности» были слишком кустарны. Идея о том, что современная война ведется не только армиями, но всем народом – всем государством, – была воспринята не по существу, а только формально. Наше законодательство предвидело только освобождение перечисленных выше в пунктах 1, 2 и 3, т. е. освобождение от призыва служащих в казенных учреждениях, на казенных заводах, на железных дорогах и т. п.

Ген. Сухомлинов и его сотрудники думали вести войну при помощи одних слабо развитых казенных заводов. Таким образом, с первого дня общей мобилизации нарушалась возможность участия всех сил страны в деле своевременного и полного снабжения современной сложной материальной части армии. «При первой же мобилизации, – пишет член Государственной Думы Б. А. Энгельгардт, – огромное количество квалифицированных рабочих было отправлено в войска. Было ясно, что опытный слесарь принесет несравненно больше пользы у своего станка, чем в окопах, но сознание этого в правящих кругах явилось значительно позднее».

<…>

Но когда утрата квалифицированных рабочих сказалась на заводах и в копях понижением их производительности, опасность этого явления стала мало-помалу проникать в сознание центрального военного ведомства и общественных кругов.

Военное же начальство в лице Ставки и младших военных соединений, загипнотизированное непосредственными нуждами фронта, до конца войны не давало себе отчета в том, насколько выкачивание сил из центра страны допустимо в интересах фронта.

Наше центральное ведомство оказывалось в этом случае в весьма трудном положении.

Оно прекрасно видело и понимало, насколько люди нужны Ставке и что они столь же необходимы лихорадочно работающей промышленности, но по самой структуре нашей правительственной власти оно не имело возможности занять роль арбитра в деле распределения сил между фронтом и тылом.

Приходилось действовать по линии наименьшего сопротивления и идти путем компромиссов. В деле установления сроков и размеров призывов оно руководствовалось исключительно указаниями Ставки; в отдельных частных случаях оно стало проявлять подчас даже вредную слабость и уступчивость, особенно при предоставлении отсрочек и увольнений лицам с известным образовательным цензом, пригодным к занятию офицерских должностей. <…>

Из очерков публициста Степана Кондрушкина[61]61
  Кондрушкин С. С. Вслед за войной. Очерки великой европейской войны. (август 1914 – март 1915 г.). – Петроград: Издательское т-во писателей, 1915. С. 7–8.


[Закрыть]

Июль 1914 года жил я на Кавказе, в Теберде. Прелестное лесистое ущелье, синяя крышка неба, сверкающие ледники Аманауса, шум Теберды и дикая лень карачаевского народа. Ясный покой, звонкие утра и задумчивые голубые вечера.

Газеты приходили раз и два в неделю, но их не хотелось читать. В России, Европе и почти во всем мире была тишина: спокойное творческое напряжение работы сотен миллионов, отдых и лень тысяч. Никто не ждал грозных событий именно в те дни. Уже одно это свидетельствует, что, подготовляясь вообще, великая война вызвана именно в настоящий исторический момент злой волей одного правительства.

Так мало в те дни ожидали войну, что даже невероятное требование Австрии, предъявленное Сербскому королевству, не обеспокоило: думалось – как-нибудь обойдется! Не может быть, чтобы в такой мировой тишине разразилась военная буря!.. Но вот девятнадцатого июля в Теберду пришло известие о всеобщей мобилизации в России. Говорили, повторяли, но никто не хотел верить. Двадцатого определенно стало известно, что Австрия объявила Сербии войну и Россия мобилизует сполна всю армию. Волновались, но скорее волнением любопытства: что-то будет? Двадцать первого июля с утра узнали мы ошеломляющую новость: Германия объявила войну России.

Все люди в России, старые и молодые, будут до смерти помнить эти дни. Думаю, что такого чувства русское общество не переживало со времени войны 1812 года: чувство особой жути, личного ничтожества и готовность на борьбу и смерть за отечество. Во время Японской войны не было и тени такого настроения, и никто не почувствовал тогда: вот отечество в опасности! Происходила война где-то на расстоянии восьми тысяч верст от столицы. Здесь величайшее в мире побоище произойдет на пороге нашего дома. Призывается запас за семнадцать лет. Каждый обыватель простым арифметическим вычислением узнавал, что это составит около шести миллионов штыков. Одно народное море пойдет на другое народное море. Битва небывалая на земном шаре. Верховным главнокомандующим назначен великий князь Николай Николаевич. Государь выехал в действующую армию. Войска стягиваются к линии Брест-Литовск – Ивангород. Виленский округ не мобилизован. Польша остается пока открытой, может быть, как поле близкой битвы…

Вот какие вести приходили к нам одна за другой. Воображение не охватывало размеров грядущих событий. Газеты прибывали из столиц спустя пять-шесть дней; читали их с бесплодной жадностью. <…>

Из воспоминаний русского и советского военачальника Алексея Брусилова[62]62
  Брусилов А. А. Мои воспоминания / А. А. Брусилов. Посмертное издание. – М.; Л.: Гос. изд-во. Отдел военной литературы, 1929. С. 55–56.


[Закрыть]

<…> Утром 18 июля 1914 года я прибыл из отпуска в Винницу, вечером 19 июля я получил циркулярную телеграмму, что Германия объявила нам войну; вслед за сим объявила нам войну и Австрия (26 июля). Итак, свершилась давно ожидаемая и неизбежная катастрофа, размер и последствия которой никто и сообразить не мог.

В каком же положении находилась к этому времени наша армия и в какой степени боевой готовности в этот момент оказалась Россия? Чтобы ясно это понять, необходимо, хотя бы в нескольких словах, вспомнить, как развивались наши военные силы в царствование императоров Александра III и Николая II.

Александр III, человек твердый и прямой, не имел склонности в военному делу, не любил парадов и военной муштры, но требовал наивозможно большего усиления военной мощи России. Военный министр Ванновский, при помощи даровитого своего помощника, начальника Главного штаба Обручева, за время этого тринадцатилетнего царствования сделал очень много и значительно упорядочил и развил наши военные силы, а кроме того, главное внимание обратил на обороноспособность нашего Западного фронта против Германии и Австро-Венгрии: этот театр военных действий усердно ими подготовлялся. Новая дислокация войск, постройка крепостей, новое устройство крепостных и резервных войск немедленно поставили Россию в завидное положение государства, серьезно готовящегося к успешной защите своих западных границ.

К сожалению, с воцарением Николая II и, в особенности, с удалением Ванновского и Обручева – картина резко переменилась.

Явились, по свойству характера молодого царя, колебания то в ту, то в другую сторону, а новый военный министр Куропаткин не был достаточно настойчив в своих требованиях, не получал достаточных кредитов и старался лишь угодить великим мира сего, хотя бы и в ущерб делу. <…>

Постановление «О дополнении, на время настоящей войны, действующих узаконений о призрении семей нижних воинских чинов» от 25 ноября 1914 г.[63]63
  РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 79. Л. 49–51; Ф. 1276. Оп. 10. Д. 1151. Л. 86‑90 об.
  ПСЗ III. Т. XXXIV. № 42946. СУ. 23 декабря 1914. Отд. I. Ст. 3498.


[Закрыть]

На основании Правил о призрении семейств нижних чинов, находящихся на действительной службе в мобилизованных частях армии и флота, в государственном ополчении или в военных дружинах (Св. Зак., т. III, Уст. Пенс., по Прод. 1912 г., ст. 866, п. 3), правом на продовольственное пособие пользуются, между прочим, семейства лишь тех из охотников, которые приняты на действительную службу при мобилизации. По точному смыслу приведенного закона, а равно по силе ВЫСОЧАЙШЕ утвержденных, 9 августа 1914 года, Правил о призрении казачьих семейств при мобилизации (Собр. Узак., ст. 2279), указанным вспомоществованием не могут пользоваться семьи охотников, а равно семьи казаков-охотников, поступивших под знамена по завершении общей мобилизации. Озабочиваясь обеспечением судьбы упомянутых семейств, состоящий под АВГУСТЕЙШИМ Председательством ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ АЛЕКСАНДРЫ ФЕДОРОВНЫ Верховный Совет по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов, считает своевременным поставить на очередь вопрос о распространении права на получение продовольственного пособия также и на семейства охотников, принятых на действительную военную службу по завершении общей мобилизации. Кроме того, Верховный Совет находит справедливым дополнить действующие по сему предмету узаконения, в смысле предоставления права на пользование продовольственным пособием семействам принятых на службу в Первый Дагестанский конный полк и в сформированные в течение настоящей войны из туземного населения Кавказа воинские части. Равным образом, во внимание к случаям поступления в настоящую войну русских подданных в войска союзных государств, а равно поступления в русские войска французских и бельгийских подданных, а также подданных других дружественных России государств, Верховный Совет признает соответственным дополнить означенные узаконения правилами о предоставлении продовольственной помощи семействам нижних чинов из русских подданных, отбывающих службу за границей в рядах армий союзных государств, а также семьям не состоящих в Российском подданстве нижних чинов, находящихся на действительной военной службе в отечественных войсковых частях или в рядах армий союзных с Россией государств.