Текст книги "Ад"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ad-593.jpg)
Автор книги: Александра Маринина
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– А что рассказывать? – в отчаянии выдохнула Люба. – Чем гордиться? Мы с Родиком от всех скрываем Колькины похождения, нам стыдно, что мы вырастили такого сына. – Она понизила голос и почти шепотом произнесла: – Мы даже от Лельки стараемся это скрыть. Он играет на деньги, пьет, гуляет, ввязывается в сомнительные авантюры, он постоянно кому-то должен, он постоянно кого-то обманывает, его подстерегают и бьют, он ворует дома деньги и ценности, чтобы расплатиться, он занят каким-то бизнесом, за который его могут в любой момент посадить, потому что там бесконечные финансовые и налоговые нарушения. Андрюша, мы с Родиком живем, как на пороховой бочке, мы не ложимся спать, пока Колька не вернется домой или хотя бы не позвонит и не скажет, что с ним все в порядке, мы каждый день ждем беды… О чем тут рассказывать? Не дай бог, папа узнает, у него и так высокое давление, и вообще он уже старенький, ему нельзя волноваться. Знаешь, папа очень ослабел после путча и смерти Григория, все это его совершенно подломило, он стал таким вялым, равнодушным, иногда плачет. Ты можешь себе представить моего папу плачущим?
– Нет, – очень серьезно ответил Бегорский. – Это невозможно представить. Я, конечно, мало его видел, всего несколько раз, но по твоим и Родькиным рассказам очень хорошо представляю Николая Дмитриевича. Он всегда был таким сильным, несгибаемым, мужественным.
– Вот именно, – кивнула Люба. – И у него остались эти самые несгибаемые представления о том, какой должна быть наша семья, какими должны быть мы с Родиком и наши дети. И если мы окажемся не такими, как он думает, он этого не перенесет. Так что от папы мы вынуждены скрывать не только Лизу и ее детей, но и проблемы с Колей.
Из своей комнаты появилась Леля и вопросительно посмотрела на мать.
– Ну что? Они же позвонили, я слышала. Почему ты ничего не говоришь?
Люба объяснила, что ей удалось поговорить с Николаем, но условия обмена похитители пока не оглашали, придется еще немного подождать. Леля отправилась на кухню варить кофе, а Люба с Андреем остались возле телефонного аппарата. Ожидание затягивалось и стало уже невыносимым, и Люба положила руку на трубку, ей казалось, что так она будет чувствовать себя ближе к сыну.
Наконец они позвонили и торопливо изложили процедуру обмена, которая оказалась довольно незамысловатой: деньги следовало положить в определенную ячейку на Павелецком вокзале и закрыть ее на определенный шифр, после чего ехать на другой конец Москвы, на Ясный проезд, и там ждать у дома номер десять.
– Я поеду с вами, – тут же заявила Леля.
– Ни в коем случае – отрезал Андрей. – Ты останешься дома.
– Но я хочу увидеть Колю! И вообще, я хочу знать, что происходит! Вы уедете, а я буду тут сидеть, как кукла, волноваться и не знать, как все проходит, где вы, что с вами и с Колей. Вдруг что-нибудь пойдет не так, а у вас даже не будет возможности позвонить мне, и я тут буду с ума сходить. Нет, нет и нет, я еду с вами.
– Нет, нет и нет, – повторил следом за ней Бегорский, – ты остаешься дома, и это не обсуждается.
– Но почему?
– Потому что я так сказал. Я знаю, как лучше для всех, в том числе и для Коли.
Леля плотнее закуталась в шаль, опустила голову и тихонько заплакала, но на Андрея это не произвело ни малейшего впечатления. Люба кинулась было утешать и успокаивать дочь, однако Бегорский решительно взял ее за плечо.
– Любаша, не отвлекайся от главного. Одевайся и поедем.
– Но Леля…
– Ничего с ней не случится. Поплачет и перестанет.
После третьего звонка похитителей Люба снова начала нервничать и плохо понимала, что происходит. Андрей вывел ее из дома, усадил в свою машину, повез на вокзал, но ничего этого она как будто и не заметила, очнулась только тогда, когда машина остановилась и Андрей сунул в ее сумочку толстую пачку долларов.
– Номер ячейки помнишь?
– Да, – рассеянно кивнула она.
– И шифр?
– Помню.
– Точно? Ничего не перепутаешь? Я же велел тебе сразу все записать. Ты записала?
– Нет, я так запомнила.
– Люба, ну куда это годится! – рассердился он. – Я тебе русским языком сказал: сразу все запиши и возьми бумажку с собой. Почему ты не сделала, как я велел?
– Андрюша, – к Любе понемногу стало возвращаться самообладание, – я никогда не путаю цифры и не забываю их. Для меня цифры – как для тебя слова. Или как запись ходов в шахматной партии. Не волнуйся, я все сделаю как надо. Ты со мной пойдешь?
– Нельзя, Любаша. Если они за тобой наблюдают, то могут подумать, что я из милиции. Не надо их провоцировать. Будем делать так, как они велят, чтобы все это поскорее закончилось и Кольку вернули.
Люба вышла из машины, сделала несколько шагов в сторону здания вокзала, но внезапно вернулась, открыла дверцу и заглянула внутрь.
– Андрюша…
– Да? Что-то забыла?
– Нет, я хотела сказать… А если Колю не вернут?
– Почему не вернут? – вздернул брови Андрей. – Мы делаем все, как они сказали, мы не обратились в милицию, мы собрали деньги и беспрекословно выполняем все их требования. Почему они не вернут Колю?
– Ну, я не знаю. Может быть, они захотят еще денег. Ведь говорят же, что шантажистам нельзя платить, иначе этому не будет конца.
– Насчет шантажистов – согласен, а насчет похитителей – нет. Это совсем другое. Им всегда платят, и не только обычные люди, но и целые государства. Иди, Любаша, и не думай ни о чем плохом.
Та зима была очень снежной, припарковаться рядом с вокзалом оказалось трудно: машин много, а половина парковочных мест занята снежными кучами. Люба шла к зданию, не глядя под ноги, несколько раз споткнулась и чуть не рухнула в снег, но удержалась на ногах. Она старалась идти быстро, ей казалось, что каждый сделанный шаг приближает ее к сыну, к тому моменту, когда он окажется рядом с ней, целый и невредимый, но ноги вязли в глубоком снегу, который нападал за ночь и который снегоуборочные машины еще не успели сгрести. Мимо шли люди, озабоченно спешащие на поезда или выходящие из здания с радостными лицами и букетами цветов, и Люба подумала, что отдала бы все на свете, чтобы оказаться на их месте, чтобы ее встречали с цветами, чтобы ее главной заботой было не опоздать на поезд. «Они даже не понимают, какие они счастливые! – мелькнуло в голове. – Как это хорошо, когда у тебя не похищают ребенка и тебе не нужно его спасать».
Она долго искала вход в камеру хранения и нужную ячейку, потом ее обуял страх, что она все-таки перепутала и неправильно запомнила номер и шифр. Нужная ячейка оказалась запертой. Люба в первый момент растерялась, но потом сообразила, что именно так и должно было быть. Похитители должны были занять ячейку заранее и закрыть ее на тот самый шифр, так что если набранная Любой комбинация сработает и дверца откроется, значит, она все запомнила правильно.
Дверца открылась, и Люба сразу успокоилась. Положила деньги, оглянулась и снова набрала шифр. Всё, теперь можно уходить. Она двинулась к выходу, но внезапно, повинуясь непонятному побуждению, вернулась. Дверца была открыта, ячейка пуста. Значит, они стояли где-то рядом, совсем рядом, и наблюдали за ней, а как только она отошла, забрали выкуп. Ей стало не по себе. Они здесь, они дышат ей в затылок, смотрят на нее из-за угла. Или уже не смотрят, а бегут к машине, чтобы поскорее увезти деньги? Или все-таки стоят и смотрят, проверяют, что она будет делать?
Бежать отсюда, бежать не оглядываясь! Скорее к выходу, скорее к Андрею, рядом с ним спокойно и безопасно. Выскочив из здания вокзала, Люба нашла глазами знакомую машину и стала пробираться к ней, не отрывая взгляда от смутно виднеющегося за замерзшим стеклом силуэта Андрея. Она снова не смотрела под ноги и все-таки упала, больно ударилась и опять ощутила боль в спине, так долго не оставлявшую ее после эпизода с пьяным Геннадием и окончательно утихшую только месяц назад.
Она упала прямо в глубокий сугроб, и снег набился в короткие сапожки с широкими голенищами, в рукава и за воротник шубы. Той самой шубы, которую много лет назад ей подарила Аэлла. Люба неловко встала, принялась было отряхиваться, потом махнула рукой и побежала к машине. Ногам, рукам и шее было холодно и мокро, но она не обращала на это внимания. Главное – ехать туда, где ей вернут сына.
Почти всю дорогу до Ясного проезда Люба и Андрей молчали, и только в районе Алтуфьевского шоссе Любина нервозность прорвалась желанием поговорить.
– Андрюша, а что мы дальше будем делать? Вот мы приедем к дому десять – и что?
– Будем стоять и ждать.
– Сколько?
– Не знаю, Любаша. Может быть, недолго, а может быть, несколько часов. Кто знает, какие у них планы? Может быть, им нужно время, чтобы окончательно замести следы, ведь они не могут быть уверены на сто процентов, что мы не обратились в милицию. Может быть, они захотят проверить подлинность купюр. Может быть, им нужно привезти Колю откуда-нибудь издалека, мы же не знаем, где они его держат, в Москве, в Подмосковье или за пределами области. Мы сделали все, что они требовали, и теперь нам остается только ждать. Связи с ними у нас нет. Хорошо, что мне удалось настоять и Лелька осталась дома.
– Почему? – удивилась Люба.
– Ну как же, а вдруг у похитителей будут еще какие-нибудь заморочки, как они нам об этом сообщат? Они могут только позвонить тебе домой и что-то передать Леле. Если бы дома никого не было, мы бы ни о чем не узнали.
– Так ты что, заранее об этом подумал, когда не разрешал ей ехать с нами?
– Конечно.
– Теперь я понимаю, – задумчиво пробормотала Люба.
– Что ты понимаешь?
– Что означали твои слова о том, что так будет лучше не только для нас, но и для Коли.
– Ну конечно, – усмехнулся Андрей. – Странно, что ты не поняла сразу, мне казалось, что это очевидно.
– Да нет, мне не очевидно. Но удивительно, что тебе это пришло в голову. Можно подумать, что ты уже не один раз имел дело с похитителями.
– Просто я умею считать и просчитывать не только свои действия, но и действия противника. Шахматная школа, – улыбнулся Андрей. – Мы с тобой сейчас остановимся возле автомата и позвоним тебе домой. Вдруг у Лельки есть новости?
Но у Лели никаких новостей не оказалось. Они подъехали к дому десять по Ясному проезду и сразу увидели Колю, сидящего на лавочке возле подъезда.
– Сынок! – бросилась к нему Люба, даже не дожидаясь, пока машина полностью затормозит. – Как ты, мой золотой?
Коля резво вскочил, обнял мать и зашагал вместе к ней к машине. Никаких следов побоев Люба на первый взгляд не обнаружила, лицо сына было хотя и бледным, но чистым, без синяков и царапин.
– Ты цел? – она судорожно ощупывала через толстую зимнюю куртку его плечи, руки, спину и грудь. – Тебя не били? Тебе ничего не повредили?
– Нет, мать, – довольно улыбнулся Николаша, – со мной обходились вполне культурно. Даже поесть дали. Где ты достала деньги?
– Андрей одолжил.
Люба снова села впереди, рядом с Бегорским, а Коля устроился на заднем сиденье.
– Спасибо, дядя Андрей, – горячо поблагодарил он. – Я постараюсь отдать деньги, как смогу. Правда, не обещаю, что это будет скоро, но я буду очень стараться. И спасибо вам, что были с мамой, поддержали ее.
– Да не за что, – коротко ответил Андрей, не отрывая взгляда от дороги. Снова начался сильный снегопад, вокруг потемнело, и видимость была очень плохой.
– Нет, есть, – возразил Коля. – Я же понимаю: папы нет, связаться с ним невозможно, Лельке ничего нельзя ни сказать, ни объяснить, мама осталась наедине с этим кошмаром, и неизвестно, как бы она одна справилась. Хорошо, что у нее есть такие друзья, как вы, дядя Андрей, это дорогого стоит. Я вам очень благодарен за то, что вы маму не бросили в трудную минуту. Бедная моя мамуленька! – он наклонился вперед и положил руки на плечи Любе. – Сколько же тебе пришлось вынести из-за меня, дурака!
– Что верно – то верно, – хмыкнул Андрей. – Ты действительно дурак, каких поискать.
– Все правильно, – покаянно вздохнул Николаша, – ругайте меня, корите, обзывайте любыми словами, я это заслужил. Мы куда едем? Домой?
– Домой, – подтвердила Люба. – Куда же еще?
– Разве вам не надо на работу? Вы и так на меня полдня ухлопали, уже почти половина второго.
– Я отвезу вас и поеду на завод, а маму я на сегодня отпустил, она две ночи не спала, ей надо отдохнуть, – пояснил Бегорский.
– Спасибо, – снова поблагодарил Коля, – спасибо еще раз за маму. Мамуля, мы с тобой сейчас приедем, ты разденешься, ляжешь на диван, я дам тебе подушку, накрою пушистым пледом, принесу тебе горячего чайку, включу телевизор, сяду у тебя в ногах и буду сидеть, как мышка, пока ты будешь отдыхать. А потом я разогрею обед, накрою в комнате, и мы с тобой устроим настоящую семейную трапезу. Только мы вдвоем, мать и сын. Правда, здорово?
– Ты забыл про Лелю, – пробормотала Люба.
Ее наконец отпустила нервная дрожь, она окончательно поверила в то, что сын рядом, что он жив и здоров и что кошмар закончился. На несколько минут ей удалось расслабиться, но потом вновь начался озноб. Похоже, попавший в сапоги и под шубу снег дал о себе знать – она простудилась. Впервые за много лет мысль о болезни ее не испугала: если раньше любое недомогание рассматривалось Любой как угроза налаженному быту и она заранее начинала переживать, кто же купит продукты, приготовит еду, постирает и погладит рубашки Родиславу и сделает уборку в квартире, то теперь она с неожиданным для себя самой безразличием отнеслась ко всему этому и даже испытала некоторое удовольствие, представив себе, как будет три дня лежать, ни о чем не беспокоиться и спать, спать, спать… Все равно Родика нет, и рубашки можно не стирать и не гладить, Леля вполне в состоянии сама о себе позаботиться и позавтракать, обедает она чаще всего в университете, потому что после занятий не возвращается сразу домой, а занимается в библиотеке – или в факультетской, или в Иностранке. Что же касается Коли, то он все равно мало бывает дома, питается в ресторанах, и вообще… Слишком он спокоен, слишком горячо и искренне благодарит Андрея, слишком хорошо, судя по всему, с ним обошлись его похитители. Похоже, худшие Любины подозрения оправдываются, всю эту кашу организовал и заварил он сам, чтобы вынудить мать достать деньги. Не мытьем – так катаньем.
– А что Лелька? – непонимающе спросил сын.
– Она дома, ждет тебя, даже занятия прогуляла – так разнервничалась.
– Здорово! – обрадовался Коля. – Как хорошо, что она дома, я по ней за два дня соскучился. Тогда мы сделаем так: ты приходишь, сразу раздеваешься и ложишься, а мы с Лелькой готовим обед и ждем, когда ты отдохнешь, потом все вместе садимся за стол и долго-долго сидим и разговариваем… Нет, это плохая идея, из нас с Лелькой кулинары – как из дерьма пуля, а сегодня у нас должен быть замечательный обед, плавно переходящий в ужин, и всего должно быть много, и все должно быть вкусно, и стол должен быть накрыт как на большой семейный праздник. Дядя Андрей, а вы не могли бы отпустить с работы нашу Лариску? Она прошла у мамы хорошую школу и готовит просто замечательно. А, дядя Андрей?
– Хорошо, – усмехнулся сквозь плотно сомкнутые губы Бегорский. – Приеду в контору и позвоню в КБ, чтобы ее отпустили.
– Отлично! Тогда мы…
Николай возбужденным голосом продолжал строить грандиозные планы, а Любино сердце разрывалось на части. Одна часть, побольше, изо всех сил хотела верить в то, что все это – правда, все так и есть на самом деле, и на ее плечах лежат руки нежного и любящего сына, который понимает, каково ей пришлось за последние двое суток, и искренне хочет дать ей отдохнуть, а потом устроить матери настоящий праздник, потому что нет ничего желаннее для любой матери, чем видеть все свое семейство в сборе за общим столом. И хотя за этим столом не будет папы и Родислава, счастья это не уменьшит, потому что для матери дети всегда важнее мужа и отца, и если дети с ней рядом, довольны, спокойны и здоровы – это и есть счастье, то самое настоящее счастье, о котором так много говорят, пишут в умных книжках и снимают кино. Сегодня рядом с ней будут Коля, Леля и Лариса, за последние двенадцать лет тоже ставшая ее ребенком, которого Люба оберегала, воспитывала, лечила и учила. Да, мужа рядом не будет, но ведь он не ушел, не пропал, он в служебной командировке, да не где-нибудь в глухой дыре, а в Испании, в стране Веласкеса, Гойи, тореро и кастаньет. И осознание того, что у мужа тоже все в порядке, он успешно сделал карьеру и его даже посылают в загранкомандировки, – это тоже счастье. И папы не будет за этим общим праздничным столом, но ведь он есть, он жив, он полон сил и может сам за собой ухаживать, он достойно проживает свою спокойную старость, активно работает в совете ветеранов МВД, уже несколько лет являясь его председателем, ездит на собрания и совещания, выступает с докладами, руководит решением разных насущных вопросов, и, по большому счету, можно утверждать, что Николай Дмитриевич в полном порядке, и это тоже счастье. Любе так хотелось быть счастливой или хотя бы просто поверить в такую возможность, пусть всего на несколько часов или даже минут!
Но другая, меньшая часть ее сердца сухим звуком метронома твердила: Коля врет, он притворяется, он знает, какие слова ты хочешь услышать, и произносит именно их, чтобы подлизаться, подольститься, как он делал всю свою жизнь. Он сам разыграл историю с похищением, чтобы выманить у матери и ее друзей недостающие для выплаты долга деньги, он сам, своими руками, чуть не свел мать с ума и добавил ей седых прядей в волосах, он сам вверг собственных родителей в пучину огромных финансовых обязательств, потому что, несмотря на слова Андрея «отдадите, если сможете», Люба собиралась сделать все возможное и невозможное, чтобы отдать эти двадцать пять тысяч зеленых американских долларов. Коля – превосходный артист, он разговаривал с ней сегодня утром по телефону слабым испуганным голосом, но на самом деле сидел в тепле и уюте, вкусно ел и сладко пил и от души посмеивался над доверчивой матерью, которую так легко оказалось развести на бабки. И момент он выбрал точно – отца нет в стране, и связаться с ним невозможно. И у Любы не было выхода, несмотря на то что она все понимала. Деньги надо было найти и отдать, независимо от того, настоящее это было похищение или инсценировка, потому что если Колька действительно должен такую сумму, то долг сам собой не рассосется, он будет только расти, уж это-то Люба отчетливо понимала. И если не заплатить сейчас, то через некоторое время вопрос встанет со всей остротой, и кредиторы похитят Колю уже по-настоящему, а то и, не приведи господь, убьют в назидание нерадивым должникам. Николай на самом деле не нежный и любящий сын, а вор и подонок, а все его ласковые слова – не более чем очередной спектакль, один из бесчисленного множества спектаклей, которые он разыгрывал на протяжении всей жизни. И все его слова о том, что они вместе с Лелей и Ларисой будут сидеть с мамой за одним столом и долго-долго разговаривать, – это тоже пустой звук. Не будет у них никакого уютного семейного застолья, потому что не о чем им разговаривать. Колю интересуют только деньги, Лелю – английская поэзия, брат с сестрой давно уже не общаются, потому что не понимают друг друга, да и не стремятся понять. Леля считает, что ее старший брат бесцельно прожигает жизнь, шатаясь по кабакам и путаясь с разными девахами, Коля же называет сестренку «безмозглой мимозой», которая ничего не умеет, ничего в жизни не понимает и вянет от малейшего соприкосновения с грубыми реалиями. Что же касается Ларисы, то ей ни с Колей, ни с Лелей говорить не о чем. Она много работает, берет какие-то подработки, чтобы получить лишнюю копейку, заботится о заметно сдавшей и много болеющей бабушке, мучается с пьяницей-отцом и не может поддерживать ни разговоры о ресторанах и бизнесе, ни рассуждения об английских поэтах девятнадцатого века, стихи которых она никогда не слышала. Коля по-прежнему считает Ларису несмышленышем, маленькой глупой девчонкой, а Леля в глубине души относится к соседке высокомерно-снисходительно, хотя старается этого не проявлять и всегда встречает девушку с показным дружелюбием, примерно с таким же, с каким люди порой треплют по холке приблудного бездомного пса и кидают ему кусок колбасы, прекрасно зная, что ни за что на свете не возьмут его, ободранного и блохастого, к себе домой и не оставят жить. А Люба? Ей есть о чем поговорить со своими детьми? С Колей она давно уже только перекидывается парой слов: «привет», «пока, я пошел», «ты голоден?». Люба с удовольствием вникла бы в дела сына и, возможно, смогла бы дать ему полезные финансовые рекомендации, но Николаша ничего не рассказывает и считает родителей безнадежно отсталыми и увязшими в никому не нужных устаревших моральных представлениях. Говорить с дочерью о поэзии Люба тоже не может, потому что ничего в ней не понимает, а кроме поэзии Леля с удовольствием рассуждает только о жестокости и несправедливости мирового устройства, которые заставляют ее постоянно страдать и испытывать острую душевную боль. На эту тему Люба могла бы разговаривать с Лелей часами, пытаясь разубедить девочку, утешить ее и что-то объяснить, но Леля не расположена обсуждать свои воззрения с матерью, она твердо укрепилась в них и не желает, чтобы ее разубеждали. Ей нужно страдание, она без него жить не может, дышать не может, и никому она не позволит эту сладкую конфетку у себя отнять. Леля считает, что ее никто не понимает, ей удобно жить с этой мыслью, она дает возможность печалиться и переживать, и что же ей делать, если вдруг окажется, что мать прекрасно все понимает? Из-за чего тогда страдать? Люба отчетливо сознавала, что дочь именно поэтому и избегает разговоров с родителями: не хочет, чтобы ее разубеждали, чтобы говорили о том, что жизнь прекрасна и устроена вполне разумно и справедливо. А вдруг они приведут такие аргументы, против которых девушка не сумеет возразить? Тогда что же получится? Что вся ее печаль, ее грусть и страдание беспочвенны и она не имеет на них никакого права? Нет, на это она пойти не может! Когда-то Любе казалось, что ее дочь похожа на Тамару своей сосредоточенностью и готовностью часами сидеть в уголке и рисовать, читать или заниматься еще чем-то увлекательным. Теперь она отчетливо видела, что нет в Леле ни Тамариной жесткости и стойкости, ни ее готовности бороться и идти вперед, чего бы это ни стоило.
Остается только Лариса, с которой у Любы всегда найдется о чем поболтать – и об отце, и о здоровье бабушки, и о делах на заводе. Как же так вышло, что соседская девочка стала ей ближе родных детей? Ну, может, и не ближе, но она осталась единственной из младшего поколения, с кем Люба еще может о чем-то разговаривать.
«Дворники» исступленно метались по лобовому стеклу, счищая обильные крупные снежные хлопья, через боковые стекла было почти ничего не видно, и Любе казалось, что они отрезаны от всего мира в этом замкнутом пространстве автомобиля, и как хорошо, если бы это никогда не кончалось, и Коля всегда был бы с ней рядом, в безопасности и покое, держал бы руки на ее плечах и говорил ласковые слова, и она могла бы больше о нем не волноваться. Она закрыла глаза, прижалась щекой к руке сына, но вместо того, чтобы расслабиться, вдруг снова ощутила мокрый холод в тех местах, куда попал снег, когда она упала. И почему полному счастью всегда мешают какие-то противные мелочи?
* * *
– Ну, как тебе мой подарок? – Змей довольно улыбнулся. – Ты удовлетворен?
– Подарок отличный! Спасибо! – искренне поблагодарил Камень. – Но, если я правильно понял, ты все-таки знаешь больше, чем рассказываешь.
Змей потупился и кокетливо повел овальной головой, мол, ваш комплимент мне приятен, но я от похвалы смущаюсь.
– Так ты мне скажи, этот маленький негодяй действительно инсценировал свое похищение?
– Действительно.
– Вот мерзавец, а? Нет, ты только подумай, какой же мерзавец!
– Согласен, – кивнул Змей.
– А я вот еще насчет Любы и Лели хотел спросить. Неужели Люба так глубоко про свою дочку понимает?
– А что тебя удивляет?
– Ну, знаешь, как-то… Странно. Люба же не профессиональный психолог, чтобы так рассуждать. Если бы ты мне это рассказал и прокомментировал, я бы не удивился, потому что ты к кому угодно в голову влезешь и самые скрытые мотивы оттуда выковыряешь, но чтоб Люба… Чудно мне это. Тем более она мать, а ты мне сам объяснял, что материнский глаз видит по-особенному, плохого не замечает, а хорошее, наоборот, преувеличивает. Почему же она про Лелю так все понимает?
– Интересно ты рассуждаешь! А то, что Люба про Колю все понимает, тебя не удивляет? Ты уж привыкни, будь добр, к мысли о том, что Люба вообще-то очень умная женщина, умная и тонкая, она сердцем правду чует, и никакого образования специального ей для этого не требуется. Она от природы так устроена, у нее интуиция.
– Интуиция много у кого, – упрямо возразил Камень, – а так про своих близких понимать могут только единицы.
– Вот Люба Романова и есть такая единица. У нее мозг аналитический, она же экономист, а не кто-нибудь. И если ее интуиция что-то чует, то мозг автоматически начинает это анализировать. Она и сама этого не понимает, не ощущает, она просто вдруг начинает чувствовать, как все происходит на самом деле.
– Бедняжка, – вздохнул Камень. – как ей, наверное, тяжело живется! Это ж немыслимое дело: про всех все понимать.
– Кроме себя, – подсказал Змей, ехидно улыбаясь.
– Ну да, кроме себя. Но ей-то каково! – Камень все не унимался. – Знать про сына, что он негодяй и подонок, и все равно его любить. Знать про мужа, что он ей столько лет изменяет, и все равно любить. Какое сердце это может вынести?
– Любящее, – коротко ответил Змей. – Люди зря думают, что любовь – это вечный праздник. Любовь – это повседневная тяжелая работа. И очень немногие умеют с этой работой справляться.
– Ты мне еще про Николая Дмитриевича расскажи, – попросил Камень. – А то Ворон к нему редко заглядывает. Старик действительно сломался? Как-то с трудом верится, такой уж он был… Даже и не знаю, как сказать, ну, ты понимаешь.
– Тяжело старику. В предыдущем году, в девяносто первом, прекратили деятельность коммунистической партии и комсомола, потом Союз распался. Представь, каково ему было с этим смириться! Он всю сознательную жизнь служил этому самому Союзу Советских Социалистических Республик и этой самой компартии. Переживал Головин страшно. Если в момент путча он только еще надломился, то к концу года уже сломался окончательно. У него возникло ощущение, что он перестал понимать действительность, перестал в ней ориентироваться. Но это ощущение свойственно было многим в тот период. И из него, из ощущения-то, есть только три выхода. Первый: признать, что изменения неизбежны и логичны, и адаптироваться к ним. По этому пути пошла основная масса тех, кому до пятидесяти, и очень немногие старики. Второй путь – сказать, что изменения плохие, действительность никуда не годится, и активно все отрицать, не принимая перемен. И третий, которым, к сожалению, пошел наш генерал Головин: я старый, никчемный, никому не нужный, выброшенный из жизни, я перестал понимать происходящее, потому что мозги уже неповоротливые, я не поспеваю за быстро меняющейся жизнью, и мне остается только тихонько сидеть в уголке и лить слезы о напрасно прожитых годах. Но если с разгоном КПСС Николай Дмириевич еще худо-бедно справился, потому как и сам считал, что путчем партия себя полностью скомпрометировала, и говорил, что это уже не та партия, которой он верой и правдой служил полвека, то когда в январе девяносто второго года состоялось первое заседание Монархического блока, тут старик впал в полное отчаяние. С этим его рассудок смириться уже никак не мог.
– Так он что, головой тронулся? – озабоченно спросил Камень.
– Что ты, голова у него ясная, как в молодости была, – успокоил его Змей. – Никаких признаков старческого маразма. Но он действительно ослабел душой, это Люба верно подметила. Волнуется за всех, переживает, каждый день звонит Романовым по нескольку раз, интересуется, пришла ли Леля, пришел ли Коля, дома ли Родик, все ли здоровы. И это при том, что Люба раз в три дня ездит к отцу, покупает продукты, готовит еду, убирает квартиру. Николай Дмитриевич вбил себе в голову, что он уже совсем старый, ни в чем разобраться не может, все стало слишком сложным для него, он безнадежно отстал от жизни и уже никогда ее не догонит. Чуть что – на глазах слезы. Особенно когда Люба от него уезжает. Опять, говорит, доченька, уезжаешь, оставляешь меня одного, я буду скучать, я буду тосковать, приезжай быстрее снова. Ужас! У Любы чуть ли не инфаркт каждый раз случается – так ей его жалко. И сделать ничего нельзя, съезжаться и жить вместе старик категорически отказывается, здесь, говорит, мы с Зиночкой жили, здесь мама моя умерла, я из этой квартиры никуда не перееду. Вот и весь сказ.
– Упрямый, – констатировал Камень.
– Упертый, – поправил друга Змей. – Еще о ком спросишь?
– О, у меня вопросов много, – оживился Камень. – Я вот еще насчет Лели не все выяснил, на деда отвлекся.
– Ну, спрашивай.
– У нее кавалеры-то есть? Все-таки двадцатый год девчонке, пора уже эти самые крутить, шуры-муры.
– Ничего-то ты в нашей Леле не понимаешь, – удрученно произнес Змей. – Я тебе толкую, толкую – я ты все не усвоишь. Не нужны ей кавалеры.
– То есть как – не нужны? Так не бывает.
– Бывает.
– У нее что, эта самая, как ее, ориентация? – в ужасе спросил Камень.
– Дурак ты старый, – рассмеялся Змей. – Она по Вадиму сохнет.
– По какому Вадиму?
– Да все по тому же, с собакой. Собаки, правда, разные, сначала была Рада, но она умерла, и купили Карму, тоже овчарку. А Вадим все тот же. Вспомнил? Тебя еще, если я не ошибаюсь, Ворон слезно умолял правила нарушить и дать ему с Лелей познакомиться, когда на нее маньяк чуть не напал.
– Ох ты, господи! Неужели она до сих пор в него влюблена? – не поверил Камень. – Это ж сколько лет прошло!
– А тем, кто любит страдать, годы только в плюс идут. Чем дольше счастье не наступает – тем лучше, а то если оно наступит, так печалиться не о чем будет. Усек? Леля тайно любит Вадима и посвящает ему стихи на русском и английском языках, а также все помыслы и мечты. Вот так-то.
– А вообще мальчики на нее внимание обращают?
– Обращают, конечно, – кивнул Змей. – Она девочка симпатичная, даже почти что красивая, высокая, тоненькая, хрупкая такая, волосы густые, как у Любы, и вьются, как у Родислава, глаза большие, темно-серые, личико точеное.
– Красота! – мечтательно протянул Камень. – А почему ты говоришь, что она почти красивая? По-моему, то, что ты описал, очень даже красиво и без всяких «почти».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?