Электронная библиотека » Александра Матвеева » » онлайн чтение - страница 13

Текст книги "Банкирша"


  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:49


Автор книги: Александра Матвеева


Жанр: Остросюжетные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

– Ты знаешь шифр?

Он мне поверил.

– Скоро узнаю. – Я словно случайно скосила глаза на стоящую на письменном столе фотографию. Я сделала это не в первый раз. И Миша тоже не в первый раз проследил за моим взглядом. Но в его глазах не мелькнуло ни искры интереса.

Ну что мне теперь, пальцем, что ли, тыкать?

Я еще раз покосилась на фотографию, перехватила Мишин взгляд, смутилась, поспешно отвела глаза и попыталась закрыть фотографию спиной.

* * *

За пятнадцать лет до происходящих событий Лялька и несколько ее друзей-второкурсников после стройотряда решили недельку отдохнуть у нас в деревне. Я поехала с ними их кормить.

Это было веселое время. С первой минуты ребята затеяли игру в детективов, все время прятали (прятались) – искали, устраивали тайники.

Самым лучшим был Лялькин тайник на голубятне. Чтобы достичь его, надо было залезть на самый верх голубятни и, придерживаясь за перекладину, вытянуться во весь рост, повиснув на высоте третьего этажа, и сунуть руку под стреху. Трюк был непростой и отнюдь не безопасный. Перекладина держалась на ржавых болтах, а у подножия голубятни лежала невесть откуда взявшаяся бетонная плита.

Этот тайник был предназначен только для Ляльки и Миши. Тогда начинался их роман.

Я подсмотрела, как они тайком от остальных пробирались на голубятню и, зависнув над бездной, лезли под стреху, и потом обливалась холодным потом, представляя, что будет, если вылетит болт из перекладины, когда Лялька, держась одной рукой за ненадежную перекладину, другой полезет под стреху.

* * *

Миша наконец обратил внимание на мои маневры и теперь с интересом смотрел на фотографию. Она была ему знакома и сделана пятнадцать лет назад.

Мы с Лялькой стояли и смеялись. За спиной у нас высилась голубятня.

Снимок хранился у Ляльки. Он нравился нам обеим. Я хотела его забрать, а она не отдавала.

В день похорон я видела его на столе у Лялькиной постели. Видимо, он был среди тех фотографий, в которых Лялька искала утешения в свои последние дни. А потом Клара отдала его мне.

Ремонт в Доме малютки закончился и удался на славу. Стены вместо привычной масляной краски были оклеены бело-голубыми обоями, грязно-коричневый линолеум на полу сменило утепленное моющееся покрытие серого цвета.

Кроватки сделали на заказ на мебельной фабрике в Рязани. Рабочие, насидевшиеся без работы и зарплаты, взялись за дело с охотой и любовью. А уж когда узнали, для кого кроватки, постарались на совесть.

Геннадий, помогающий фонду в качестве юриста, нашел возможность достойно оплатить работу. У рязанских мебельщиков был праздник. У маленьких социальных сирот тоже.

А этот малыш был не социальным, а настоящим сиротой. Его мама, едва покинув детский дом, забеременела от известного только ей мужчины и умерла во время родов.

А он выжил. И сейчас стоял, чуть покачиваясь на кривеньких ножках, крепко держась за кроватку крошечными пальчиками.

Мальчик смотрел на входящих в комнату женщин в белых халатах. На бледном худеньком личике синие серьезные глаза занимали ровно половину. Редкие черные волосики топорщились на круглой головке. Застиранная голубая рубашонка была его единственной одежкой.

Все другие дети спали в кроватках. Кроватки стояли в два ряда вдоль стен, оставляя широкий проход.

Мальчик не спал и смотрел на нас. А мы смотрели на него. Заведующая рассказывала мне его историю:

– Его мать тоже была помещена в Дом малютки сразу по рождении. Отец неизвестен, мать – несовершеннолетняя воспитанница интерната. Так что наш Костик – потомственный сирота.

В голосе женщины не было удивления собственным рассказом. Чему здесь удивляться? Государственный ребенок в третьем (а может быть, четвертом?) поколении. Дело житейское.

Я смотрела на крошечного птенца и думала: суждено ли ему прервать цепь сиротства? Или его дети тоже станут сиротами при живых родителях?

Костя тоже смотрел на меня. И глаза у него были такие же, как у его тезки. Вдруг эти глаза стали еще более похожи из-за появившегося в них выражения.

Малыш улыбнулся, показав два довольно длинных нижних зуба, протянул в мою сторону руку и, глядя на меня узнавшими глазами, уверенно выговорил:

– Мама.

* * *

Я сидела, вжавшись в спинку сиденья, и тихо плакала. Слезы текли и текли по лицу. Я подбирала их платком. Платок совсем вымок и не собирал влагу с лица, а только размазывал ее.

Юра молчал, а поскольку он молчал всегда, меня это не тяготило. Закончив плакать, я открыла окно и подставила лицо встречному ветру. Закрыла глаза и какое-то время просто сидела. Ни о чем не думала, ничего не хотела.

* * *

В свои без малого два года она еще почти не ходила, но была спокойная и улыбчивая. Ее улыбка открывала короткий ряд острых зубов. А на щеках прорезались ямочки. Волосики пахли кипяченым молоком.

На ней было не по размеру большое, застиранное, ситцевое сиротское платье. Она сразу протянула мне руки, и я прижала ее к себе, теплую, легкую.

А старенькая ее бабушка утирала глаза концом головного платка и говорила:

– Ну вот и мамка приехала. Леночка, скажи:

«Мама».

И дочка, перебирая пальчиками мои дешевенькие бусы из искусственного янтаря, пролепетала:

– Мама!

История рождения моей девочки трагична и одновременно банальна.

Двое молодых людей встретились в чужой деревне, в чужом доме, у чужих людей. Их толкнула друг к другу не любовь и даже не влечение – потребность в человеческом тепле, боязнь одиночества.

Сережа был близок с племянницей своей квартирной хозяйки несколько раз, о браке не думал, ничего ей не обещал. Закончив работу, уехал, через некоторое время получил письмо от старой женщины. Девушка не сразу решилась открыть свою беду, что-то делать было поздно. Ляльке суждено было явиться на свет.

Сережа расписался с матерью своего будущего ребенка и стал посылать ей деньги.

Он приехал, когда Лялька родилась, сразу ее полюбил и почти каждую неделю приезжал навещать свою дочку.

Может быть, между молодыми людьми со временем зародилось бы чувство, но когда ребенку исполнилось три месяца, ее мать заболела крупозным воспалением легких и умерла.

Девочку отдали в Дом малютки. Ровно через год Сережина мама поехала навестить внучку и сразу забрала ее оттуда. К этому времени девочка весила десять килограммов, не говорила и не ходила.

Не знаю, что чувствуют женщины, обнимая рожденных ими детей. Я всегда чувствовала страх. Страх за жизнь, здоровье, благополучие маленького, доверчивого человека.

Так Лялька вошла в мою жизнь. Слишком молодая и слишком влюбленная, я не задавалась вопросом, как мог Сережа решать мою судьбу, не спросив меня. Напротив, его поступок казался мне свидетельством веры в меня. Я гордилась этой верой и была готова оправдать ее.

Поглощенные друг другом и своими переживаниями, мы с Сережей не подумали, что будет дальше.

Проведя месяц, отпуска в родной Сережиной деревне, где для всех я была наконец-то приехавшей легкомысленной Лялькиной матерью, мы вернулись домой. Здесь нас ждало первое испытание. Славик, сурово насупив брови, неприязненно смотрел на ребенка.

Со временем он убедился, что я счастлива, но так никогда и не простил Сережу и не принял его дочь. Мой брат молчал, а дочка сторонилась своего хмурого дяди.

С Танькой же проблем не возникло. Она досиживала последние декретные месяцы, оформляла Пашку в ясли и во всем помогала нам. Пока я бегала, оформляя документы на удочерение, добиваясь места в яслях и ставя дочку на учет в детской поликлинике (на это ушла чертова уйма времени). Танька сидела в няньках с племянницей и легко управлялась с двумя погодками.

Это она на вопросы бабок во дворе: «Чьяй-то у вас девочка такая?» – дерзко вскидывала голову с высоко взбитыми черными кудрями:

– Наша. Ленкина дочь!

По нашему поселку поползли слухи, но со временем, не имея подпитки, они утихли. Милка, работавшая секретарем у начальника районного отделения милиции, помогла быстро и предельно секретно выправить чистые метрики, и зажили мы с Лялькой тихо и счастливо.

Сережа оказался не семейным человеком. Большую часть времени он проводил в экспедициях, а дома, несмотря на всю любовь к нам, томился и рвался на простор.

Первый звоночек прозвучал примерно лет через десять. Однажды Лялька спросила:

– Мам, что значит «привенчанный»?

Лялька была великой мастерицей задавать самые удивительные вопросы, я же взяла за правило на все отвечать.

– Раньше, если ребенок рождался до брака, родители при венчании ставили его рядом, и он считался законным. Обе дочери Петра Первого были привенчаны. А где ты слышала это слово?

Я спросила просто так, но ответ лишил меня покоя на долгое время.

– Мы с девчонками после школы пошли к гастроному за мороженым, и там какая-то бабушка показала на нас другой и сказала: «Вишь, девочка-то привенчанная». Только не знаю про кого. Нас много было.

Прошло еще три года, и Лялька, прямо с порога. спросила, глядя на нас с Сережей:

– Правда, что папа мне не родной?

А потом, после разговора с Сережей, она пробежала мимо меня с залитым слезами лицом, слепо ударилась о дверь и выбежала из квартиры.

Я помню ее потерянное, помертвевшее лицо, помню, как раскачивалась дверь, как я бежала за ней, потом ехала на электричке, сидела на крылечке, моля Бога оставить мне дочку.

Она вышла из дома и упала мне на руки, и долгие годы мы не говорили ни о чем и были близки, как только могут быть близки мать и дочь.

А потом, в пылу ссоры, не помня себя. Лялька выкрикнула:

– Если бы ты была мне родной матерью…

И осеклась, испугавшись…

* * *

Наша машина уже давно ехала по Москве.

Я достала косметичку и привела в порядок лицо.

Мне казалось, я ни о чем таком не думаю, просто перед внутренним взором стояли синие глаза в щеточках черных ресниц. Серьезные и доверчивые. Чьи? Костины? Но какого Кости? И сладкий лепет: «Мама».

* * *

Случилось так, что Лялька осталась моим единственным ребенком.

Сережа не хотел других детей. Может, боялся, что буду меньше любить Ляльку. Он очень тщательно предохранялся, но, когда Ляльке было пять лет, я все-таки забеременела.

Мы с дочкой были счастливы. Ждали. Иногда мечтали о девочке, иногда о мальчике. Придумывали имена.

Я была на четвертом месяце, когда Лялька принесла из детского сада краснуху и заразила меня.

Врачи настаивали на аборте, пугали, что ребенок родится слепым идиотом. Сережа присоединился к ним:

– Как ты будешь жить, видя его муки?

Я согласилась. Пережила весь физический и душевный кошмар. Операция прошла неудачно, после нее я не чувствовала себя здоровой ни одного дня в течение двадцати лет.

Больше я не беременела. Странно, когда угроза беременности миновала, наша постельная жизнь иссякла.

Постаревший Сережа, выпивая с друзьями на кухне, слезливо жаловался:

– Знали бы вы, что такое прожить жизнь с женщиной, не способной стать матерью.

Но я не чувствовала себя несчастной. У меня была моя дочка. Она мне всегда очень нравилась. Я любила ее и знала, что она любит меня и предпочитает всем другим людям на белом свете.

И Сережу я любила. Он был хорошим мужем.

Заботливым и надежным. Меня устраивало в нем все, даже то, что он не слишком ласков и любящ.

Я любила Сережу за тот подарок, который он сделал мне, – за мою дочку.

* * *

Юра по-прежнему молчал. Позже, когда я буду вспоминать эту поездку, мне покажется что-то необычное в его молчании. Я вспомню, как, глядя сзади в его спину, обратила внимание, что он чаще обычного передергивает плечами и гнет вперед шею, словно от внутреннего беспокойства.

Потом он откроет мне дверцу машины, и я увижу огонек тревоги в его глазах. А может быть, все это я просто напридумывала, копаясь в воспоминаниях, пытаясь что-то понять, вернуть?

Нет, тогда я ничего не почувствовала. Вышла из машины и пошла к нашему офису. Я шла не спеша, давая Юре возможность закрыть машину и занять свое место за моим правым плечом.

Я не смотрела по сторонам и успела сделать всего пару шагов, когда большое Юрино тело выросло передо мной. Я ткнулась в каменную спину носом, невольно ухватилась за него рукой.

– Какого черта… – начала я гневно и вдруг почувствовала, что Юра валится на меня, и я, не понимая происходящего, просто испугавшись, что он упадет, попыталась поддержать его.

Он был тяжелый и становился все тяжелее, и я не могла удержать его и старалась только как можно мягче опустить на асфальт.

Это длилось секунды. Я сидела, чувствуя, как по моим рукам течет горячее и липкое. Поверх распростертого на моих коленях Юры я видела его. Убийцу.

Он был в голубом джемпере и в белых джинсах. В обеих руках, опущенных вниз, он держал пистолет с глушителем.

В наше время благодаря американскому кино каждая домохозяйка узнает этот предмет. Я тоже узнала.

Я не почувствовала испуга. Просто смотрела в знакомое лицо. Наши глаза встретились. Его были белыми от безумного страха. Он пошатнулся, сделал шаг назад и, отбросив пистолет, бросился бежать.

Выстрела на шумной улице с оживленным движением никто не слышал. Все произошло мгновенно. Люди на улице не видели или не поняли. Или испугались.

Никто не мешал убийце убегать.

Я сидела на тротуаре, прижав к себе Юру, и смотрела на удаляющееся голубое пятно.

* * *

Охранник офиса заметил, как мы подъехали, и вышел навстречу. Сейчас он бежал ко мне, что-то крича по рации.

Я подняла руку и указала ему в сторону убегающего человека, с моих пальцев капала кровь.

Охранник побежал через улицу, продолжая на бегу кричать в прижатую к губам рацию. Следом сорвалась только что подъехавшая машина. Раздались крики, свистки, закружился людской водоворот.

Около меня начала собираться толпа. Какие-то люди пытались отнять у меня Юру.

Кто-то пронзительно кричал: «„Скорая“! „Скорая“!»

Я увидела белые рукава. Рукава потянулись к Юре.

Я попыталась отстранить их, выставила локоть и крепче прижала ладонь к красному пятну на широкой груди.

Пятно разрасталось, и разрастался внутри моей души ужас, заполняя ее всю.

Спокойный голос где-то совсем рядом приказал:

– Позвольте мне помочь ему.

Я не позволила, и голос добавил, объясняя:

– Я врач. Я помогу ему.

Я не сразу поняла, и поверила тоже не сразу. Казалось невозможным убрать руку с красного пятна. Голос продолжал настойчиво убеждать меня.

Я поверила и отдала ему Юру. Но сначала нагнулась и поцеловала его в лоб.

Он открыл затуманенные, невидящие глаза, прошептал:

– Лена.., жива.

И мы оба потеряли сознание.

* * *

Сознание возвращалось ко мне медленно. Просто мозг отказывался включаться, не желая вспоминать, не желая участвовать в кошмаре происходящего.

Когда же это все-таки произошло и воспоминания навалились на меня, главными чувствами оказались усталость и страх. Юра…

Я открыла глаза и установила, что лежу на диване в кабинете мужа.

Сам Костя стоял на коленях у моего изголовья. Я близко увидела его бледное, встревоженное, постаревшее лицо. Он вздохнул, встретив мой взгляд:

– Как ты?

– Нормально. Юра жив?

'Костя кивнул и вдруг уткнулся лицом мне в грудь.

Я с трудом подняла непослушную руку и положила на его вздрагивающее плечо.

Незнакомый дрожащий тоненький голос откуда-то сзади проговорил, всхлипывая:

– Юру увезли в больницу. С ним поехал Олег.

Все сидят в конторе, ждут, когда он позвонит. Начали подъезжать те, кто сегодня не работает, на случай, если в Склифе не хватит донорской крови.

Героическим усилием повернув гудящую голову, я обнаружила источник звука. Вера Игоревна, заплаканная, с растерянным взглядом, не похожая на себя. Неудивительно, что я не узнала ее голос.

Выяснилось, что, кроме нее, в комнате находился еще один человек. Немолодой кряжистый мужчина в белом халате. Он стоял у стола, что-то убирая в саквояж.

Вот что означает боль в левом предплечье. Мне сделали укол.

Врач приблизился к дивану, подождал, пока господин Скоробогатов поднимется с колен и отойдет в сторону, взял мое запястье, глядя на свои наручные часы, посчитал пульс.

Бережно опустив мою руку, мужчина благожелательно мне кивнул и, заявив:

– Она в порядке, – направился к двери.

Мы все трое сказали спасибо сутуловатой спине.

Спина промолчала и скрылась за дверью.

– Его не удалось догнать?

Я спросила о том, что меня беспокоило почти так же, как жизнь Юры. Костя понял, о чем я говорю.

– Нет. Он скрылся где-то во дворах. Милиция ищет.

– А здесь есть кто-нибудь из милиции?

– Да. Капитан с Петровки ждет, когда с тобой можно будет поговорить.

– Уже можно. Вера Игоревна, попросите его зайти минут через пять.

Она повернулась идти, но я остановила ее:

– И еще, пожалуйста, найдите и передайте с ним досье по Юрмале.

Вера вышла. Я села на диване, поправляя одежду и прическу.

Костя сел рядом, внес свою лепту, погладив меня по голове и застегнув одну из пуговок на платье.

– Ты думаешь, это Пуппинь?

Я не ответила, обняла мужа за шею, заглянула в глаза:

– Костенька, у нас будет ребенок.

В синих глазах метнулся ужас. Я невольно улыбнулась.

– Я не сошла с ума. Нашего сына зовут Костя.

Ему семь месяцев. Он очень похож на тебя.

Я отвернулась от потрясенного мужа, чтобы дать ему возможность переварить услышанное. В это время дверь открылась, и я встала навстречу входящему в комнату мужчине.

Милиционер выглядел лет на тридцать и казался усталым, много повидавшим и ко всему готовым.

Я протянула ему руку, он пожал ее, явно смиряя силу, и назвал себя.

Я вернулась на диван к Косте и предложила сесть вошедшему, где ему удобнее. Он огляделся, выбрал один из стульев и, поставив его напротив меня, сел, устойчиво расставив ноги.

Дождавшись его взгляда, я заговорила:

– Этого человека зовут Влад. Очевидно, Владислав. Фамилия либо Прохоров, либо Прохоренко. Он живет в Риге. Работает на человека по фамилии Пуппинь. У нас есть его фото.

Милиционер по-прежнему прижимал к боку папку, которую принес с собой. Он смотрел на меня с хмурым удивлением и не сразу понял, чего я хочу, когда я потянула папку за уголок.

Получив папку, я раскрыла ее, и из конверта, прикрепленного к внутренней стороне обложки, достала пачку фотографий. Перетасовав их, одну протянула капитану.

Снимок был сделан мной в Женеве из окна отеля.

На фоне машины стояли два парня. Я ткнула пальцем в левого, щеголеватого белокурого красавца.

* * *

– Алло?

– Елена Сергеевна? Это Бронштейн. Добрый вечер.

– Левушка, голубчик! Вас сам Бог послал.

– Как вы? Я слушаю в машине радио. Только что в «Новостях» передали про покушение…

– Спасибо за звонок. Я уже сама вам звонила. И домой, и на работу. Вас нигде нет.

– Что случилось? Вам нужна моя помощь?

– Да. Левушка, они меня не пускают!

– Кто не пускает? Куда? Ну-ка возьмите себя в руки и объясните толково.

– Да. Сейчас.

Я несколько раз глубоко вздохнула и, кажется, действительно взяла себя в руки.

– Лева, мой телохранитель помещен в реанимационное отделение. Меня к нему не пускают.

– И не пустят. Существует правило. В реанимацию допускается только персонал отделения.

– Но что же мне делать? Я должна его увидеть.

Сделайте что-нибудь. Пожалуйста, помогите мне! Они никого не слушают. И денег не берут.

– Хорошо. Я ничего не обещаю, но попытаюсь.

Позже позвоню. Держите себя в руках.

Не знаю, что он сделал, но мне позвонил сам заведующий отделением и сухо сообщил, что завтра после обеда меня пропустят к их пациенту.

– Не более пяти минут. – И, не слушая мои всхлипы и благодарный лепет, отключился.

Олег повез меня сам. Влад все еще скрывался. А возможно, он покинул Москву, хотя милиция заверила нас, что делает все возможное.

Никто и не сомневался.

Я понимала, как господину Скоробогатову хочется запереть меня в «домушке» под охраной взвода автоматчиков. Но он молчал. И когда я собралась в больницу, тоже ничего не сказал. Только вскинул на меня несчастные серые глаза.

Конечно же, Олег поехал со мной совсем не потому, что не доверял своим ребятам. Просто он надеялся прорваться к Юре. Но Олега не пропустили в отделение. Он остался в коридоре, а я вошла, и дверной замок щелкнул за моей спиной.

Не помню, как и куда я шла. Не помню, как выглядели помещения. Я просто шла, не глядя по сторонам, и остановилась, увидев Юру.

Юра лежал на непонятном высоком ложе и был опутан проводами и трубками. Его неподвижное тело напоминало огромную муху, запутавшуюся в гигантской паутине.

Он был без сознания. Прикрытая простыней грудь поднималась редкими толчками.

Я сделала шаг к изголовью и с болью вглядывалась в знакомое лицо. Оно казалось чужим. Бледное, невероятно худое, с черными провалами глазниц. Изо рта и носа куда-то в сторону тянулись тоненькие трубочки-катетеры.

Юра выглядел беспомощным и беззащитным. И еще очень юным.

Я с щемящей болью смотрела на моего спасителя, и во мне зрел протест.

– Юра, не умирай. Слышишь, мальчик? Вернись ко мне. Пожалуйста. Ты нужен мне. Прошу тебя, Юра!

Я прошептала свою просьбу истово, как молитву.

Женщина-фельдшер положила мне на локоть теплую жесткую ладонь и вывела из палаты.

Олег обнял меня, и я уткнулась лицом ему в плечо.

Мы постояли так какое-то время, и я услышала голос фельдшера:

– Не плачьте, женщина. Может, еще выкарабкается ваш парнишка. Я здесь за двадцать лет чудес навидалась. Да и доктор говорит: «Раз до сих пор не помер…»

* * *

Прищурив яркие глаза, полковник Ершов в упор, не скрываясь, разглядывал меня.

Я, в свою очередь, разглядывала полковника. Посмотреть было на что.

Сидящий передо мной мужчина оказался победительно-красив. Темные горячие раскосые глаза, нос без изъяна, смуглая гладкая кожа и неожиданно нежные, пухлые, слегка надутые губы. Над высоким лбом копна жестких волос «перец с солью». Стройная шея, широкие плечи, сильные руки.

Вот это экземпляр! Не ожидала встретить такого в МУРе. Вообще не верила, что подобные водятся в живой природе.

На первый взгляд я определила его возраст в районе сорока, приглядевшись, поняла – ближе к пятидесяти.

Наглядевшись на меня и, очевидно, составив обо мне мнение, полковник скучным, но приятного тембра голосом задал мне стандартные вопросы.

И получил стандартные ответы.

Покончив с рутиной, Ершов отложил ручку и немного отодвинулся от стола.

Я поняла, что настало время «неформальной беседы». Все повадки моего собеседника выдавали в нем большого «знатока» женской души. И похоже, его жизненный опыт приучил полковника относиться к своей внешности как к беспроигрышному аргументу в дискуссиях с дамами (особенно предпенсионного возраста).

Я позволила себе расслабиться, когда полковник начал разговор в манере «крутого интеллигента» (если такие возможны).

– Вы по-прежнему утверждаете, что в Куликова стрелял именно этот человек?

Ершов повернул ко мне фотографию, лежащую перед ним. Я взглянула на нее и кивнула.

– Вы знакомы с ним?

Я снова кивнула. Полковник едва заметно поморщился, недовольный моим немногословием.

– Как давно?

Пришлось открыть рот. Можно было, конечно, показать на пальцах, но я решила заговорить:

– Менее двух месяцев.

Полковник обрадовался, услышав мой голос, и поспешил использовать согласие говорить.

– Где и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– В Женеве. Совершенно случайно.

– Как в дальнейшем развивались ваши отношения?

– Никак. Отношений просто не случилось.

– И тем не менее вы уверены, что в Куликова стрелял именно он.

– Уверена. Стрелял именно он, но не в Куликова, а в меня. Юра меня прикрыл.

– Почему?

– Потому что охранять меня – его работа. Юра – профессионал.

– Нет, почему этот человек стрелял в вас?

– Вы полагаете – я это знаю?

– Уверен.

– А я не уверена. Хотя предположения у меня есть.

– Поделитесь со мной?

– Пожалуй.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Мой взгляд устремился внутрь меня, туда, где складировались воспоминания о похищении. Глаза же невидяще уставились на графин с водой, стоящий на углу стола.

Я настолько глубоко задумалась, что вздрогнула, когда Ершов неожиданно встал и, с графином в одной руке и стаканом в другой, начал огибать стол.

Он оказался очень высоким, гораздо выше, чем я себе вообразила. Двигался он резко, каждым движением демонстрируя скрытую силу.

Встав передо мной, полковник налил полстакана воды и протянул мне. Я, запрокинув голову, ошарашенно смотрела на длинную руку с не очень чистым стаканом в ней.

Он что, с ума сошел? Предлагать мне теплую некипяченую воду в общественном стакане…

Я была шокирована и не собиралась этого скрывать.

Глаза полковника хищно блеснули, он вернул графин на место и присел на край стола, держа стакан по-прежнему в руке.

Его обтянутое светлыми брюками колено покачивалось в полуметре от моего носа. Мне стало смешно.

Методы полковника Ершова никак нельзя назвать традиционными.

Видимо, по его расчетам, столь опасная близость с его мужественным телом должна была деморализовать меня.

Я решила не разочаровывать великого психолога и задержала на лице обиженно-оторопелое выражение.

– Я слушаю вас, – напомнил о себе полковник, качнул ногой и отпил из предназначенного мне стакана.

Вообще-то я люблю следить за реакцией собеседника, для чего во время разговора смотрю ему в лицо.

В данном случае от этой привычки пришлось отказаться. Полковник был настолько высок, что видеть его лицо я могла, только сильно запрокинув голову.

Но это, во-первых, неудобно, а во-вторых, некрасиво.

Я решила отнестись к нашему разговору как к телефонному, то есть определять реакцию собеседника только по его репликам, сопению и ритму дыхания. Для полного антуража я села так, чтобы видеть телефонный аппарат.

– Человек с фотографии мне известен как Влад.

Фамилию свою он мне не называл, но я случайно слышала что-то вроде Прохорова или Прохоренко. Он работает на конкурента моего мужа в Риге.

Я сказала то, что полковнику по идее должно было быть известно из рапорта капитана, допросившего меня сразу «по горячим следам». Тем не менее он довольно натурально удивился:

– Конкурента? Это интересно. Какие у вашего мужа дела в Риге?

– Ну вообще-то такие вопросы как-то не принято задавать. Но вам я отвечу. Никаких. Речь идет о крупном международном заказе. На него претендовали мой муж и хозяин Влада. Получил заказ господин Скоробогатов. Это стало известно накануне покушения.

– Стрелять из-за заказа?

– Задействованы десятки миллионов долларов, Убивают и за меньшее.

Я была терпелива, разъясняя очевидное. Полковник зашел с другой стороны:

– Почему стреляли в вас?

– А в кого надо?

– Ни в кого не надо.

Ершов поерзал на краешке стола. Я перевела взгляд на его колено. Мужской голос повторил мне в макушку:

– Ни в кого не надо. Но логичней было в Скоробогатова.

– Меня проще достать.

– Нет, не думаю.

– Не хотели никого убивать. Просто пугали.

– Кого?

– Мужа.

– Зачем? Заказ-то уже все равно его. Да и стреляли на поражение. Парень хотел убить. Вас.

– Почему меня?

Я все так же не видела лица Ершова. Мне это неудобства не доставляло. А полковнику доставляло.

Я совсем не стремилась смотреть ему в глаза. А вот он видеть мои глаза стремился. Ему это было необходимо.

Поэтому полковник протянул руку, ухватил за спинку ближайший стул, поставил его напротив моего и сел верхом, положив на спинку руки, а на них подбородок.

Теперь я оказалась глаза в глаза с милиционером.

Очень любопытным и очень неглупым милиционером.

– Почему меня?

– Не знаю. А вы?

– И я не знаю.;

– Вообще странная история, вот вы говорите, что это происки обойденного конкурента вашего мужа. – Полковник выпрямился и теперь сидел, придерживаясь за спинку вытянутыми руками. – Я бы принял эту версию, если бы… – Он поднял вверх указательный палец. Красивое задумчивое лицо озарилось легкой улыбкой. – Если бы киллер ждал вас, предположим, в подъезде и стрелял наверняка. Три пули в грудь и контрольный выстрел в голову.

Меня передернуло от его делового тона. Он заметил, довольно пожмурился и закончил:

– Но этот парень палил в центре Москвы, на глазах толпы людей, рискуя не попасть в вас, зато попасть в милицию.

Собственный каламбур понравился Ершову, и теперь его лицо светилось улыбкой от уха до уха.

Удивительно несимпатичный мужчина!

Ершов легко поднялся со стула и снова присел на край стола, постукивая кулаком по колену.

– Нестыковочка выходит.

Зато у меня в этот момент все состыковалось! Вспомнился взгляд Влада, самый последний, в Рижском аэропорту. Направленный на меня взгляд загнанного, но не укрощенного зверя.

Значит, не Виллис послал Влада рассчитаться со мной. Я почувствовала облегчение и радость. Во всей этой истории меня больше всего угнетало, что Вилька-латышонок мог приговорить меня.

Нет, это не он. Убийцу никто не посылал. Его пригнала неукротимая, нерассуждающая злоба. Наверное, он не собирался стрелять там, просто хотел посмотреть, разведать, но, увидев меня, потерял способность думать. Его единственной мыслью, единственным желанием было убить.

Ершов не отрываясь смотрел мне в лицо. Он подобрался, построжел, но проговорил обманчиво мягко:

– Расскажите все.

Как? Как рассказать все и ничего не сказать?

Я провела ладонью по лицу.

– Да, вы правы. Он хотел убить меня. Думаю, хочет и сейчас. Если сможет – убьет. Потом еще кого-нибудь. Пока он не убийца, но, начав, будет убивать.

Я устала от разговора и больше не играла, говорила что думала, смотрела прямо в темные внимательные глаза.

Что-то удивило Ершова. Он ответил мне потрясенным взглядом.

Соскользнув со стола, полковник резко повернулся и направился в угол комнаты к холодильнику. Открыл дверцу, достал бутылку боржоми. Посмотрел на нее, потом на меня, решительно убрал ее и достал две бутылки пива.

Пиво было холодным. Я не люблю немецкое пиво, но сейчас с удовольствием сделала несколько глотков и поставила бутылку на пол у ножки стула.

Я чувствовала себя измотанной, и что-то подсказывало, что разговор не закончен.

* * *

Полковник Ершов снова сидел напротив меня за своим столом. Пиво он выпил одним глотком и сейчас задумчиво крутил бутылку, держа ее за горлышко крепкими пальцами.

Мы оба смотрели, как он это делает.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Ершов оторвал взгляд от бутылки и взглянул на меня. Его лицо неуловимо изменилось. Передо мной сидел немолодой мужчина. И голос его звучал устало и обыденно.

– Елена Сергеевна, я должен сообщить вам о гибели вашего зятя. Троицкого Михаила Павловича.

Я тупо смотрела на него. Клянусь, в первый момент я не испытала никаких эмоций. Я даже не сразу поняла, о ком он говорит. Кажется, я перестала думать о Мише в тот миг, когда за ним закрылась дверь моей Квартиры. Я предоставила его судьбе. Что бы он ни сделал в дальнейшем, меня это не касалось.

Миша вышел из моей квартиры и ушел из моей жизни. Оказывается, из своей тоже. Что ж, это его выбор. Или нет?

– Что с ним случилось?

– Вам, конечно, известен дом в деревне?

– Да. Этот дом достался дочке от бабушки. Но он сдан в аренду.

– Именно арендатор и сообщил в милицию. Они с женой на эту ночь уезжали в город. Возвратившись, обнаружили у забора машину Троицкого. А потом и его самого. Вернее, тело. Оно лежало у основания голубятни на бетонной плите. По заключению врачей, смерть наступила мгновенно.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации