Читать книгу "Друид. Том 6. Вне времени"

– На то и расчёт, – ответил я. – О том, что здесь тайник, теперь не узнает никто. А до завтра Тенелист сюда точно не вернётся, раз уж не возвращался за всё это время.

Может, залить их какой-нибудь магической кислотой? Мысль звучала заманчиво и просто, и именно поэтому я ей не доверял. Кислоту такой силы ещё попробуй раздобудь, а главное, никто не обещал, что разъеденная вязка выпустит свою начинку тихо и мирно. С тем же успехом можно вскрывать паровой котёл зубилом.

Обратно Мох вышел к нам сам, стоило мне позвать. Мы забрались на его спину в том же порядке, и дух двинулся к поместью размеренным шагом, от которого клонило в сон. Ярослав задремал за моей спиной уже через несколько минут, Тишь свернулась на звере тёплым кольцом, и даже Пушок за пазухой притих.

А вот мне было не до сна. На обратном пути я перебирал в голове формулы и прикидывал, как подступиться к разрушению. Схема артефакта у меня имелась, причём довольно подробная: Оленский прислал её вместе с Мишкой, разобрав устройство по косточкам.

Разрушить сам артефакт было не так уж сложно. Сложно было совладать с энергией, которая при этом выйдет наружу. Потому что энергия эта и является разрушающей по самой своей природе. Это именно то, из-за чего гнил мой лес. Судя по схеме, это был накопитель. Разрушь я его, и весь накопленный напор разом хлынет в сторону первой попавшейся жизни, будь то трава, зверь или человек. Грачу хватило одного подхода к открытой яме, а тут предстояло вскрыть три полных сердцевины подряд.

То есть картина в итоге складывалась незавидная. Уничтожу артефакт – освободится энергия, и какая-то часть моего леса опять начнёт гнить. И всё по новой восстанавливать. А мне бы очень хотелось пропустить этап с гниением леса. А вот как это сделать – пока оставалось загадкой.

Всё-таки тайная организация, когда аккумулирует эту энергию, потом её во что-то преобразует. В годы жизни, если верить слухам. А это значит, что у них есть какой-то другой артефакт, преобразующий, и наверняка он поновее и похитрее накопителей. Пока что его устройство находилось для меня под завесой тайны, но сейчас это было и не так важно, как окончательно спасти мои земли.

И к концу дороги у меня появилась кое-какая мысль, как можно эту энергию утилизировать без вреда для леса. Этот план действий я и перебирал в голове, когда сошёл на землю недалеко от своего поместья, ближе к ужину.

Но только я собрался зайти внутрь, как прямо на крыльце передо мной материализовался Валерьян.

– Вот ты где шастаешь, внучок.

Дед висел над крыльцом в своей любимой позе, заложив полупрозрачные руки за спину, и глядел на меня с видом ревизора, заставшего приказчика за растратой. Вид этот я знал прекрасно: это означало, что у Валерьяна есть новости и он намерен извлечь из их подачи максимум удовольствия.

– Что-то от тебя сегодня перегаром не несёт, – усмехнулся я, останавливаясь на нижней ступеньке.

– Бездельничал, значит, раз ещё на шутки сил хватает, – проворчал дед и вдруг подплыл ближе. – А я, между прочим, предупредить тебя хочу.

Он перешёл на заговорщицкий шёпот, хотя во дворе не было ни души из тех, кто мог бы его увидеть, и оглянулся по сторонам с видом опытного конспиратора. Судя по тому, как дед растягивал паузу, новостью своей он дорожил и подавать её собирался по всем правилам театрального искусства.

– Слушаю, – вздохнул я, не ожидая ничего хорошего.

Вот прямо-таки чувствовал, что удача моя из сияющей чащи решит испариться именно в этот момент.

– Я тут ночами за всеми слежу, – начал Валерьян. – Ну, ты же знаешь, призраки спать не умеют, а заняться чем-то надо. Дом сторожу, между прочим, лучше любого пса. Так вот. Последнее время Лизка твоя по ночам плачет. А почему? Это ты уже у неё сам узнавай.

Глава 4

Я тихонько приоткрыл дверь спальни Лизы и остановился на пороге. Открылась она без единого скрипа, и удивляться тут было нечему. После недавнего ремонта в моём доме ни одна дверь не скрипела и совершать такую пакость уже не будет, потому что теперь этот процесс контролирует сам лес. Петли здесь в прямом смысле живые, и смазывать их не надо: дерево само питает их соком, как питает весной почки.

Эх, что-то совсем не о том я думаю, заходя среди ночи в комнату женщины. Вот ведь ирония судьбы: сначала Ярина ко мне по ночам заглядывала, а теперь я сам крадусь к Лизе, правда, совсем с другими намерениями.

Слова Валерьяна о ночных слезах весь вечер не шли у меня из головы, и, дождавшись, когда дом затихнет, я отправился разузнать всё сам.

Но решил, что в простом разговоре Лиза всей правды не выдаст, раз молчала столько времени. А потому пошёл так.

Я тихо пролез в спальню и сразу увидел тёплый свет от светильника. Выходит, Лиза этой ночью и правда не спала.

Она сидела в дальнем углу комнаты, возле холста с красками, вполоборота ко мне. Домашнее платье, накинутая на плечи шаль, собранные в небрежный узел волосы, из которого выбилась одна прядь и падала ей на щёку.

Мольберт, краски и кисти я сам выбирал в Волгине и подарил ей на день рождения, который был этим летом. С тех пор она успела написать пару картин, но времени на любимое занятие у неё вечно не хватало: санаторий, пациенты, мои егеря со своими вечными болячками. Она, впрочем, никогда на эту нехватку и не жаловалась.

Так вот, оказывается, что она делает по ночам, когда весь дом смотрит десятый сон. До этого я видел у неё только карандашные наброски, да и те мельком.

Меня она не заметила и продолжила рисовать. Кисть в её пальцах двигалась медленно и уверенно, короткими бережными касаниями, и с каждым касанием Лиза чуть склоняла голову набок, оценивая работу. Ни грусти, ни слёз я не увидел: плечи у неё были ровные, дыхание спокойное, а в уголках губ пряталось сосредоточенное упрямство, знакомое мне по её работе в лечебнице.

Видимо, этой ночью я пришёл слишком рано. Может, оно и к лучшему, ведь ни одна девушка не хочет, чтобы её застали в слезах посреди ночи, да ещё и без предупреждения. Я уже начал понимать, что решение прийти сюда среди ночи было больно опрометчивым.

Однако то, что я разглядел далее, задуманному разговору, как мне показалось, тоже способствовать не будет.

Потому что Лиза на этом холсте рисовала меня!

С холста прямо на меня смотрело моё собственное лицо, и написано оно было уже больше чем наполовину. Я увидел, как тонкой кистью она выводит черты этого лица, как осторожно наносит краску в тени под скулами, как правит линию подбородка, отклоняется, щурится и снова подносит кисть.

Всё это она делала по памяти, не отрываясь ни на мгновение, и по этой памяти выходило, что Лиза разглядывала меня куда внимательнее, чем я думал. Свет светильника ложился на холст ровным золотом, и лицо на портрете казалось живым. Причём смотрел этот нарисованный я мягче, чем привык смотреть на себя в зеркале настоящий. Похоже, именно таким целительница меня и видела все эти месяцы.

На несколько минут я попросту залип, стоя в тёмном проёме и боясь пошевелиться. В прошлой жизни мне доводилось видеть свои портреты: их заказывали к юбилеям фирмы услужливые заместители, и висели те портреты в переговорной, нагоняя тоску на посетителей. Ни один из них не имел ничего общего вот с этим холстом, написанным ночью для самой себя.

– Мне кажется, здесь всё очевидно, – подал голос Пушок.

Эта белка в последнее время очень редко оставляла меня одного, и избавиться от такого сопровождения было тем ещё заданием. Сейчас, впрочем, я был даже рад, что избавиться не вышло.

– Пожалуй, впервые я с тобой согласен, – мысленно ответил я и тихо удалился из комнаты.

Все задуманные по дороге разговоры для Лизы вмиг испарились из моей головы, будто их там и не было. Так же тихо я прикрыл за собой дверь и постоял секунду в коридоре, прислушиваясь.

Сердце у меня колотилось так, словно я только что уносил ноги от очередного монстра, хотя за дверью сидела всего лишь девушка с кистью в руках. Половицы подо мной милосердно молчали, и за это я был готов расцеловать весь свой ремонт. Убедившись, что в спальне всё тихо, я двинулся по тёмному коридору прочь.

– И что теперь будешь делать? – поинтересовался Пушок, когда спальня Лизы осталась позади.

– Выберу другую стратегию, – ответил я.

В переговорах такое случается сплошь и рядом. Ты готовишь одну повестку, а на месте выясняется, что говорить нужно совсем о другом и совсем иначе. Опытный переговорщик в такой ситуации откладывает старый сценарий в сторону, берёт паузу и перестраивается на ходу.

– У меня есть идея получше, – заявил Пушок через пару минут, когда мы уже подошли к моей комнате.

К слову, когда я только переместился в это тело, спальня моя находилась на первом этаже, среди пыли и рассохшейся мебели. Теперь же она расположилась на втором, неподалёку от кабинета, и это оказалось куда удобнее для человека, который засиживается над бумагами до поздней ночи. Внизу отныне живут слуги и останавливаются гости, там же Сухомлин обустроил залы для своих мероприятий. Но суть сейчас была вовсе не в этом!

Кажется, мозг цепляется за любую деталь, лишь бы не думать о…

– Скажи, она тебе нравится? – прямо спросил Пушок, когда я закрыл за нами дверь. Вот он и уловил то, от чего я мысленно “бежал”.

Вопрос этот повис в тишине ночной спальни. Отпираться перед существом, которое больше никто не может услышать, было бы глупо.

– Допустим, – ответил я.

– Тогда давай сделаем вот что. Только чур дослушать до конца и не фыркать раньше времени!

Я слушал, и брови мои поднимались всё выше. Задумка была авантюрная, местами до неприличия наглая, и в первую минуту мне захотелось щёлкнуть советчика по носу.

А вот к третьей минуте я поймал себя на том, что уже прикидываю детали. Чем дольше Пушок шептал, тем меньше возражений у меня оставалось.

Дослушав его до самого конца, я согласился.

Потому что, несмотря на все причитания, которые долгими вечерами уже были высказаны этой белке, семью я в прошлой жизни так и не создал. А хотелось ли? Вот на этот вопрос мне предстояло ответить самому себе.

***

Лиза открыла глаза, стоило утреннему солнцу коснуться её лица. Она поморщилась, натянула одеяло повыше и мысленно отругала себя за то, что с вечера не зашторила окна.

Полежав так с минуту, она всё же поднялась и села на кровати, нашаривая ногами домашние тапки. Может быть, хоть сегодня получится освободиться пораньше… Хотя кого она обманывает всеми этими утренними надеждами? Примерно такую мысль она думает каждое утро, а потом возвращается к себе затемно, вымотанная до звона в ушах, потому что некоторые пациенты словно поставили себе цель свести её в могилу!

Взять хотя бы Григория Мирославовича, того самого, который три дня отказывался пить микстуры. Горькие они ему, видите ли, на утончённый дворянский вкус.

Лиза прекрасно понимала, что горечь тут была ни при чём и что старик попросту над ней издевался, со всей своей светской обходительностью и комплиментами. Три дня она приходила к нему с той же склянкой, выслушивала рассуждения о погоде и о том, как строгость ей к лицу, и три дня уносила склянку нетронутой. А всё это лишь потому, что она женщина-целитель, и другой причины тут искать не надо. Слово женщины в лекарском деле ценится куда меньше мужского, и это правило Лиза выучила задолго до санатория. Стоило Всеволоду зайти в палату и сказать ровно то же самое, что она повторяла три дня подряд, и капризный старик тут же дал слово дворянина. Морсом, правда, выторговал себе запивать, но хоть так.

С приходом отца в санаторий ей стало заметно легче, спорить с Павлом Демьяновичем пациенты редко решались. Но и отец при всём желании не мог разорваться на всех разом. Именно в тот день он сопровождал группу гостей в соляную пещеру и Лиза оставалась в санатории одна. Вот и пришлось вчера идти просить о помощи Всеволода. А ведь она не может бегать к нему с каждым капризным стариком!

Хотя ей уже начинало казаться, что среди дворян расползаются слухи, будто в этот санаторий можно приехать за двумя удовольствиями разом: полечиться целебной водой и всласть поизмываться над целительницей. Жуть какая, если вдуматься, и стыд на всю губернию!

Лиза ещё раз поморщилась от своих мыслей и по привычке взглянула в дальний угол комнаты. Там, у окна, стоял мольберт с незаконченным портретом Всеволода. Ночной свет ему шёл больше утреннего, при светильнике тени под скулами казались глубже и живее.

Она чуть улыбнулась, разглядывая знакомые до последнего штриха черты. Потом прикусила губу и опустила взгляд. Никто и никогда не должен этого увидеть, вот что следовало помнить в первую очередь!

Лиза подхватила холст и быстро спрятала его в шкаф, за зимние платья, которые уже были приготовлены к холодам. Уже прикрывая дверцу, Лиза замерла, потому что до неё вдруг дошла вся глупость этой затеи. Она ведь, если вдуматься, живёт в живом доме. В том самом доме, который вырос из леса, а лес подчиняется Всеволоду и докладывает ему обо всём, что происходит на его землях. Вдобавок по этому дому летает призрак его деда, которого она не видит, зато призрак её, надо полагать, видит прекрасно. А ещё есть белка-фамильяр, которая вечно сидит у хозяина за пазухой и наверняка передаёт ему каждую мелочь. Сложно тут хранить секреты!

Девушка сняла с кресла шерстяную ткань и тщательно укутала портрет, прежде чем спрятать его в шкаф. Так будет спокойнее, хотя от леса, призраков и белки ткань, разумеется, не спасала. Уничтожать картину рука бы всё равно не поднялась.

Ей хотелось хотя бы закончить работу, довести до ума глаза, в которых пока не хватало той спокойной усмешки, с которой Всеволод встречал любые беды. А потом, чем чёрт не шутит, подарить портрет ему и во всём признаться.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль подальше. Нет, вот это было бы уже слишком даже для её ночных фантазий. Между ними лежала огромная разница в положении, и никакой портрет эту пропасть не сомкнёт. С ним должна быть какая-нибудь высокородная дворянка, как минимум дочь знатного барона. Юная, лет шестнадцати, максимум восемнадцати, со свежим личиком, приданым и полезными для рода связями. Так устроен этот мир, и барон Дубровский, при всех его странностях, остаётся бароном. Но уж никак не Лиза из обнищавшего рода, целительница на жалованье, чьи руки по локоть в чужих болячках.

К тому же она прекрасно видела, как к нему подбивает клинья Ярина. И пусть та тоже была из обедневшей семьи, по статусу она подходила Всеволоду куда больше. Вдобавок Лиза знала, что Всеволод давал Ярине некоторые обещания... Это злило её сильнее всех капризных стариков вместе взятых. Настолько, что Лиза и сейчас не заметила, как сжала кулаки, и опомнилась только тогда, когда ногти впились в ладони. Она разжала пальцы, посмотрела на четыре белых полукруга на коже и глубоко вдохнула, как учила пациентов перед болезненными процедурами.

И что ей, спрашивается, со всем этим делать? У неё нет ни единого шанса, и она это отлично понимает. Всё, на что её хватает, это плакать ночами и рисовать картины от полнейшей беспомощности. Замечательный арсенал для взрослой женщины, которая зашивала любые раны и не морщась вправляла вывихи здоровенным охотникам. Что же ей теперь, до конца жизни сидеть тут и лечить неблагодарных пациентов, которые вспоминают о благодарности только после того, как их ткнёт носом кто-нибудь мужского пола? И дальше притворяться невозмутимой, всё принимающей и заботливой, какой отец учил её быть с самого детства? Как же ей всё это надоело до самого нутра!

Гребень в её руке дрогнул и с треском прошёлся по волосам, выдирая спутанные пряди без всякой жалости. Лиза подняла глаза и поймала своё отражение в зеркале: ноздри раздуты, губы сжаты в белую нитку, на скулах горят два ярких пятна, а в руке зажат гребень с застрявшими в зубьях волосами. Хороша целительница, нечего сказать, хоть саму отпаивай успокоительным. Плотина, которую она возводила месяцами, трещала по всем швам, и подпирать её с каждым днём становилось труднее. Ещё немного, и всю эту тщательно запруженную воду прорвёт наружу, прямо на глазах у пациентов, у отца, у него…

Она отложила гребень, упёрлась ладонями в столешницу и стояла так, пока пятна на скулах не погасли, а дыхание не выровнялось до привычного, спокойного ритма. В очередной раз Лиза утрамбовала все эти мысли поглубже, туда, где им и место, надела свежий передник, поправила перед зеркалом воротничок и вышла к завтраку с дежурной улыбкой на лице.

В столовой уже пахло кашей и свежим хлебом, Степан хлопотал у буфета, а за окном занимался обычный, ничем не примечательный день.

– Как спалось? – внезапно спросил Всеволод, стоило ей сесть за стол.

Лиза от неожиданности едва не выронила ложку. Вопрос был самый обыкновенный, из тех, что люди задают друг другу каждое утро, но в том-то и дело, что Всеволод таких вопросов почти не задавал. Обычно его интересовали санаторий, пациенты, запасы трав и прочие дела, а тут вдруг “как спалось”.

Она была благодарна ему за многое. Он как минимум дважды спас её жизнь, а потом и отца её вытащил. И втайне ей очень хотелось, чтобы он вот так интересовался почаще. Не целительницей Елизаветой Павловной, а просто ею.

– Лиза, всё в порядке? – Всеволод чуть наклонил голову, заметив её замешательство.

– Да, – улыбнулась она. – Хорошо спала. Спасибо.

– Ты сегодня какая-то рассеянная, – заметил он.

– Просто день такой. Показалось, что проспала, вскочила второпях. Платье вон чуть задом наперёд не надела. Бывают такие дни, – улыбнулась она.

Его улыбка в ответ стала ещё шире, и от этой улыбки щекам Лизы сделалось горячо. Ей показалось, что она покраснела до самых ушей, как гимназистка, и оставалось лишь надеяться, что со стороны это спишут на жар от самовара.

Вот ведь странность, над которой в другое время она бы первая и посмеялась. Когда они обсуждают пациентов, дозировки и процедуры, она всегда держится ровно и строго, и маска её не даёт ни единой трещины. А стоило разговору свернуть на “как спалось”, и вся выучка полетела в тартарары.

– Я, наверное, пойду, – вдруг сказала она, поднимаясь из-за стола. Даже доедать не стала.

Ещё чуть-чуть, и она точно себя выдаст. Лучше отступить сейчас, пока щёки не заполыхали в полную силу.

– Хорошо. Только зайди сперва в лабораторию, – попросил Всеволод. Так он называл подвал, где смешивали травы, и название это ей втайне нравилось. – Я там оставил пару экспериментальных образцов. Хочу узнать, что ты скажешь. Но на людях пока не испытывай. Мало ли что я там наворотил, – чуть усмехнулся он.

– Хорошо, – ответила она, изо всех сил стараясь не улыбаться слишком широко, и вышла из столовой.

Вниз, к лаборатории, Лиза спускалась уже в рабочем настроении, и знакомый запах сушёных трав по дороге успокоил её лучше любого дыхательного упражнения. Она щёлкнула выключателем электрического светильника и посмотрела на рабочий стол.

Однако никаких склянок на нём не оказалось. Вместо них посреди столешницы стояла шкатулка тёмного дерева, с резной крышкой.

Лиза хмыкнула и подошла ближе, потому что это было по меньшей мере странно. Может быть, ингредиенты внутри, от света спрятаны?

Она открыла замочек, откинула крышку, заглянула внутрь и замерла. Пальцы её так и остались лежать на резной крышке, а пол лаборатории медленно поплыл у неё из-под ног.

Неужели он всё понял?..

Глава 5

– Ну рассказывай, – сказал я призраку после завтрака, когда Елизавета уже скрылась во дворе.

Валерьян в ответ посмотрел на меня с широченной ухмылкой. Было видно, что этот момент он растягивал сознательно и наслаждался каждой его секундой.

– Ну, она минут пять постояла над шкатулкой, прикрыв рот руками, – наконец ответил он и тут же показал, как именно: всплеснул полупрозрачными ладонями, прижал их к лицу и выпучил глаза.

Жестикулировал он при этом так, что хоть сейчас в театр на первые роли. Старый пройдоха определённо скучал по живой публике, и внук в качестве зрительного зала его вполне устраивал.

– Потом, видимо, шок с неё спал, – продолжил призрак, вернув на лицо серьёзность. – Она достала браслет. Я, кстати, ещё раз повторю, что не одобряю этот подарок, – пожурил меня Валерьян и погрозил пальцем. – Браслет этот принадлежал твоей покойной матери, между прочим. Семейная память, а ты её девицам раздариваешь. Одно из немногого, что твой предшественник не пропил.

– И то лишь потому, что я просто не знал, где он лежит. Когда узнал, было уже поздно! – зазвенел в моей голове голос Пушка.

– Так что, раз уж не пропил, отчего бы не пустить на благое дело, – усмехнулся я. – Продолжай.

– Благое дело, – проворчал Валерьян, но уже без прежнего запала. – Порядок должен в доме быть.

Валерьян картинно вздохнул, показывая, что снимает с себя всякую ответственность за судьбу семейных реликвий, и продолжил доклад.

– Она его надела. Долго вглядывалась в эти листья из серебра, поворачивала запястье к свету и так, и эдак. А потом широко улыбнулась. Ещё минут десять, наверное, так и стояла. Я уже заскучать успел, честно говоря. А потом произошло что-то странное.

– Что именно?

– Лицо её вмиг стало серьёзным, – Валерьян нахмурился, изображая. – Она поправила рукава, скрыла под ними браслет, закрыла шкатулку и вышла. Будто ничего и не было, – пожал он плечами. – Так что вот что я тебе скажу, внучок. Маску она носит такую, что не пробьёшь. Подступиться к ней будет довольно сложно. Но об её истинной личине мы теперь знаем.

– Знаем благодаря твоим ночным наблюдениям, – хмыкнул я.

– Ну что ж поделать, работа у меня такая, – пожал плечами Валерьян с видом честного труженика.

– Не работа. Ты это от скуки делаешь, – я прищурился. – Вообще, кто-то мне тут недавно пел, что энергии у него мало и появляться он может редко.

– Всё так и есть. Так и есть, – сказал дед, сделал постное лицо и растворился в воздухе прямо посреди разговора.

Но я ему, конечно, ни капельки не поверил. На жалобы про нехватку сил у Валерьяна энергии почему-то всегда хватало, как и на ночные обходы дома с инспекцией чужих секретов.

Итак, промежуточный итог у меня на руках имелся. Браслет Лиза приняла и даже надела, а значит, наотрез мой ход она не отвергла. Дальше по плану Пушка полагалось ждать и наблюдать, и это меня вполне устраивало.

Я поднялся в кабинет и достал два камня, оставшихся у меня после того, как было убито Тумалинское чудовище. Затем убрал их в поясную сумку и отправился в путь, к хранилищу Тенелиста. Однако не успел я и на десять шагов от поместья отойти, как меня окликнул Данила.

– Барин! Куда вы? Может, помощь нужна?

– Нет, Данила, службу неси и с места своего не уходи, я сам разберусь, – ответил я. – А кто искать будет, передавай, что к вечеру вернусь.

– Всё будет сделано, барин, – кивнул Данила, поправил ружьё на плече и вернулся на пост, хотя по его лицу было видно, что прогуляться со мной он был бы совсем не против.

У восточной опушки меня, как оказалось, уже ждали. Тишь лежала в траве, свернувшись широкими кольцами, а рядом с ней стоял Ярослав, и по его позе я сразу понял, что разговор предстоит повторный.

– Я всё же пойду с тобой, хозяин, – начал он.

– Нет, – отрезал я. – Мы это уже обсуждали утром. Сегодня я работаю с самой начинкой артефактов, и концентрация там будет запредельная. Мне хватит забот с собственной защитой, чтобы ещё и за твоей следить.

– Моя кровь…

– Твоя кровь останется при тебе вместе со всем остальным, – я положил руку ему на плечо. – Ярослав, ты мне нужен целым. За Тишь не переживай, к яме я её не подпущу, мне понадобится только её чутьё. Остаёшься за старшего по восточной стороне.

Он помолчал с полминуты, а потом неохотно кивнул. Спорить с хозяином змеиная натура ему пока не позволяла, хотя человеческая, судя по сжатым губам, уже очень хотела. Тишь подняла голову, посмотрела на Ярослава долгим взглядом и скользнула ко мне.

Идти пешком мне снова не пришлось: древний дух и в этот раз подсобил. Мох вынес меня знакомой дорогой через овраги и буреломы, высадил у кромки бывших гиблых земель и пообещал ждать зова. Дальше мы с Тишью двинулись вдвоём, и уже через четверть часа впереди показалась знакомая лужайка, под которой ждал своего часа замаскированный тайник.

Первым делом я окружил себя плотным энергетическим щитом, чтобы чужая магия не воздействовала на меня самого. И только после этого я опустился на корточки и коснулся земли рукой.

Корневая решётка послушно разошлась, дёрн свернулся в стороны, и тайник отворился передо мной так же охотно, как вчера закрывался. Я посветил кристаллом и посмотрел вглубь ямы.

А в следующую секунду криво усмехнулся, потому что внутри было совершенно пусто!

Утоптанное земляное дно, вмятины на местах, где ещё вчера лежали три накопителя, и ни следа самой начинки. Каким-то невероятным образом Тенелист смог забрать своё, причём забрать из ямы, которую я лично запечатал корнями и спрятал под дёрном. Моя маскировка стояла нетронутой до последней травинки, а добро из-под неё исчезло.

Я спустился на дно и осмотрел всё как следует. Корневая решётка над моей головой была цела, стенки ямы никто не подкапывал, и свежих ходов под землёй моё чутьё тоже не находило. Выходило, что накопители покинули тайник каким-то способом, о котором я даже не догадывался, и вот это нравилось мне куда меньше самой пропажи. Противника, чьи приёмы ты знаешь, можно просчитать. А тут в моём списке чужих возможностей появилась строка со знаком вопроса.

Злиться на себя я не стал, хотя повод имелся знатный. Вместо этого я мысленно отметил, что противник по части скрытности всё ещё даёт мне фору. Затем выбрался наружу и повернулся к Тиши. Василиск держался в стороне и внимательно следил за каждым моим движением.

– Можешь найти? – я наклонился к ней и указал на пустую яму. – Не думаю, что он смог унести их далеко.

Тишь приподнялась на кольцах, попробовала воздух раздвоенным языком, потом опустила голову к самой земле и принюхалась. Секунду она стояла неподвижно, а затем начала виться кругами вокруг ямы туда-сюда, расширяя петли с каждым заходом. На третьем круге её тело вытянулось в струну, голова указала на северо-восток, и Тишь заскользила через молодую траву так быстро, что мне пришлось перейти на бег.

Я поспешил за ней, и Тишь, которая вырвалась вперёд, принялась передавать мне череду образов, что видела перед собой. Вот лиса замерла у норы, провожая нас настороженным взглядом. Вот дикий кабан ломится через малинник по своим делам. Вот заяц прижался к земле под кустом, слившись с прошлогодней листвой.

Тишь всю эту живность попросту не замечала, хотя в другой день непременно свернула бы поохотиться. След вёл её вперёд, и она не отклонялась ни на шаг.

Однако сперва запах вывел нас вовсе не туда, куда я рассчитывал.

Тишь остановилась у поваленной ели, обвитой старым плющом, и требовательно зашипела. Я подошёл ближе, присел и раздвинул плети. Под выворотнем, в нише между корней, обнаружился ещё один тайник, куда более мелкий, чем вчерашний. Узкий лаз, обложенный камнем, уходил под ель на пару аршин, и на входе тускло мерцала печать.

Точнее, мерцало там то, что от печати осталось. Вязка была надломлена, узлы её висели вкривь и вкось, и держалась вся конструкция на честном слове. Заклинатель тут не потребовался бы и деревенский. Я протянул руку и вложил в печать немного своей магии, самую малость, ровно столько, чтобы перегрузить издыхающие узлы. От банального перенапряжения печать хрустнула и осыпалась серой трухой. Ничего сложного в этом не оказалось, работа была сломана задолго до меня, и я лишь дожал то, что уже умирало.

Внутри, в глубине каменного лаза, лежала одна установка. Пахло от неё знакомой могильной стылостью, и трава у лаза стояла седая.

Вот на ней я и решил опробовать тот способ, который собирался испытать на большом тайнике. Обстоятельства даже сыграли мне на руку: один накопитель для проверки куда безопаснее трёх.

Я спустился в лаз, насколько позволяла ниша, достал из сумки один из зелёных камней и осторожно положил его рядом с установкой, на расстоянии ладони. А дальше мне оставалось только отступить и смотреть.

Камень отозвался на такое соседство почти мгновенно. По его зелёной глубине пробежала искра, потом вторая, и мутная сердцевина накопителя дрогнула, будто её потянули изнутри крюком.

Серый дым в ней закрутился воронкой, устремился к ближайшей стенке и потёк сквозь вязку тонкой струйкой, которую камень вбирал в себя жадно и без остатка. Могильная стылость вокруг меня таяла с каждой секундой. Прошло от силы минуты три, и сердцевина накопителя опустела, посветлела и стала похожа на обычное мутное стекло.

Камень же в моих глазах словно потяжелел, зелень его сделалась гуще и темнее. Снаружи что-то зашуршало, и я оглянулся: Тишь пересекла свою невидимую черту и подобралась к самому выворотню, чего с ней у тайников ещё не случалось. Дурного она больше не чуяла, и лучшего подтверждения моей работе было не найти.

Так вот, значит, как эта штука работает.

– По тому же принципу, – проговорил я вслух, осторожно забирая камень обратно. – Чудовище ведь тоже вырывало силу из всего живого, до чего могло дотянуться. Всё то же самое, только механизм более древний. Существо бессмертное, люди бессмертные… Все хотят бессмертия. И все хотят его за счёт других.

Тишь снаружи вопросительно шевельнулась, приняв мои рассуждения на свой счёт. Я успокоил её жестом и ещё раз проверил накопитель собственным чутьём, прощупав сердцевину до самого дна. Энергии там не осталось совсем.

Дальше дело пошло куда быстрее и веселее. Тишь взяла новый след и повела меня на северо-восток, туда, где мои земли упирались в границу Поволжской аномалии.

Кладку Тишь нашла у самой этой межи, в сотне шагов от места, где мои деревья уступали место чужим. Никакой ямы или лаза тут уже не было. Три установки лежали под наспех наваленным лапником, присыпанные землёй кое-как, словно их прятали в страшной спешке, оглядываясь через плечо. По мху от опушки тянулись глубокие борозды, будто груз последнюю сотню шагов уже волокли по земле, и примятые следы вдоль борозд ещё не успели подняться.

Оставили эту кладку совсем недавно. И по всему выходило, что Тенелист спешил. Похоже, он до сих пор не оправился от той битвы, раз уж таскал своё добро и бросил его, не дотащив до аномалии. Видимо, он почуял нас с Тишью на подходе, и ему пришлось выбирать: вступать в бой со мной прямо сейчас, слабым, либо оставить накопители и уйти. Он предпочёл оставить добро и убраться восвояси.

Хотя почему бы ему не переместиться вместе с ними? Возможно, есть ограничение – этого мне точно не узнать.

Разумного в этом выборе было больше, чем мне бы хотелось. Загнанный противник, который умеет отступать и резать убытки, опаснее противника гордого. В моей прошлой жизни самые тяжёлые войны за рынок мне устраивали именно такие: те, кто без сожалений бросал убыточное и возвращался позже с новыми силами.