Читать книгу "Голод 2"

Глава 6

Я постоял ещё секунду, прислушиваясь к этой тишине, к собственному дыханию, к стуку сердца, отдающемуся в висках, и понял, что снова «залип» на ровном месте. Это привычка из того мира, который ещё не наступил.

Выгрузил банки и пошёл вниз, к выходу, на третью ходку. Ноги сами несли меня по знакомым ступеням, руки, не думая, перехватывали лямку, глаза автоматически обшаривали углы в поисках опасности, этот рефлекс уже не отключался, даже здесь, в мирном, ещё не тронутом хаосом подъезде. Даже не пытался бороться с этим, потому что знал, что через три недели он станет единственным, что отделяет меня от смерти.

В гараже я загрузил вторую партию – оставшиеся банки с огурцами и помидорами, лечо, икру, те две мясные, которые решил пока не трогать, оставил на потом, потому что они тяжелее и рискованнее. Вместо них я взял отцовское снаряжение: ледоруб в чехле, он весил прилично, килограмма три, но лямка распределяла вес, и я повесил его на плечо отдельно, поверх сумки; моток верёвки – метров двадцать, нейлоновой, толстой, той, которой потом буду связывать узлы на дверях, налобный фонарь и газовую горелку с двумя баллонами поставил в отдельный пакет, чтобы не гремели. Карабины и стропы я решил оставить на потом, они не сгорят, не испортятся, так что подождут.

На третьем заходе, когда я, нагруженный уже под завязку, выходил из калитки гаражного кооператива, я снова увидел Дашу. Она стояла у того же подъезда, только теперь не одна. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы короткой, явно не по погоде куртки, топтался молодой тощий в очках с толстой чёрной оправой, какие сейчас носят все, кому не лень. На вид он был ровесником, может, чуть младше. Студент, подумал я. Сокурсник, приятель, может, бывший, а может, и не бывший, а просто тот, кто надеется стать «масиком», когда надоест предыдущий. Даша что-то говорила ему, жестикулируя свободной рукой, телефон она держала в другой, прижатой к уху, и в её движениях было знакомое нетерпение и раздражение. Она явно от кого-то пряталась, от кого-то, кто звонил ей, и этот парень в очках был просто ширмой, прикрытием, живым доказательством того, что она занята, что ей некогда, что она не одна.

Парень в очках кивал, глядя на неё снизу вверх, она была чуть выше на каблуках, и в его взгляде читалось обожание напополам с неуверенностью, готовность сделать всё, что скажут, лишь бы не прогнали. Жалкий вид... И тут же поправил себя: нет, не жалкий. Нормально это. Очень по-человечески. Но через три недели ты, парень, будешь либо мёртв, либо превратишься в то, что бродит по улицам в поисках живого мяса, и твои очки в чёрной оправе будут валяться где-нибудь в луже крови, растоптанные чьими-то ногами. А она будет сидеть на полу моей кухни и жрать гречку, и, возможно, никогда больше не вспомнит, как ты смотрел на неё сейчас.

Я прошёл мимо них, стараясь не привлекать внимания, но сумка с банками звякнула, и Даша, оторвавшись от телефона, скользнула по мне взглядом. Тот же мимолётный, оценивающий взгляд с той же примесью брезгливости, что и утром. И снова она меня не узнала. Конечно, не узнала. Для неё я был просто одним из многих, случайным прохожим, деталью пейзажа. И в этом было что-то до того обидное, что я на секунду захотел остановиться, подойти к ней и сказать: «Через десять дней ты будешь умолять меня, чтобы я впустил тебя в свою квартиру. Через десять дней ты забудешь, как звали твоего масика, и будешь вздрагивать от каждого шороха. И тогда ты посмотришь на меня совсем по-другому». Но я, разумеется, ничего не сказал. Прошёл мимо, чувствуя на спине её равнодушный взгляд и взгляд того парня в очках, который, кажется, даже не заметил меня, потому что был занят другим. Вернее другой.

Я открыл дверь подъезда, вошёл внутрь, и только там, в тишине лестничной клетки, позволил себе выдохнуть. Прислонился спиной к стене, поставил сумку на пол, вытер пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, и я не мог понять, это от нагрузки или от того, что только что увидел. Или от всего сразу.

За четвёртый набег на гараж я забрал оставшиеся банки, карабины, стропы, старый отцовский рюкзак, в который можно было сложить всё это барахло, чтобы не таскать руками. Рюкзак был большой, армейского образца, с кучей карманов и нашивок, которые отец когда-то пришивал сам, сидя на полу и мурлыкая под нос какие-то туристические песенки. Я помнил этот ритуал, сидит он, скрестив ноги, вокруг него разложены карабины, верёвки, какие-то железки, и он с сосредоточенным лицом прилаживает очередную нашивку к лямке, а мама ходит рядом и говорит: «Серёжа, ну сколько можно, пойдём уже чай пить». А он поднимает глаза, улыбается и говорит: «Сейчас, Лен, ещё минуту». Минута растягивалась на час, но мама не сердилась. Она садилась рядом и смотрела, как он колдует над своим снаряжением, и в её взгляде было столько любви, что, казалось, ею можно было осветить всю квартиру.

Я встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не время. Не место. Сейчас не до этого.

Закинул рюкзак на плечо, подхватил последнюю сумку с банками и пошёл к выходу. На пороге гаража остановился, окинул взглядом опустевшие полки. Всё ценное я забрал. Остался хлам – удочки, старые журналы, покрышки, банки с краской, которая давно высохла. Это могло подождать. Если будет время, если получится, я вернусь и разберу всё. Те же покрышки, если нашить их на брезентовую штормовку могут послужить неплохой защитой от зубов заражённых. А если не вернусь, что ж, значит, не судьба.

Я вышел, запер гараж на тот же ржавый замок, сунул ключ в карман и двинулся обратно к дому. Даши и её кавалера у подъезда уже не было. Я поймал себя на том, что ищу её взглядом, и тут же одёрнул себя. Думать нужно было о деле. О делах... Которых впереди непочатый край.

Дома я сгрузил всё на кухню, и теперь пространство у стены напоминало склад районного масштаба: горы консервов, пачки с крупой, бутыли с водой, банки с закрутками, рюкзак со снаряжением, ледоруб в чехле, прислонённый к холодильнику. Я стоял посреди этого богатства, уперев руки в боки, и пытался сообразить, с чего начать.

Телефон пискнул – сообщение.

Я подошёл, взял его в руки, разблокировал экран. Лера.

«Привет) Вечером буду, после шести. Что за разговор? Ты меня пугаешь своей серьёзностью))»

Я перечитал сообщение дважды. Смайлик. Скобочка. Обычное, лёгкое, ничего не значащее сообщение, каких между нами были сотни. И в этой лёгкости, в этой беззаботности, в этой вере в то, что впереди ещё много вечеров и много разговоров о Булгакове, было что-то до того острое, до того невыносимое, что у меня перехватило горло.

Я набрал ответ. Стер. Набрал снова. Опять стер. Потом, решившись, написал:

«Договорились. Напишу после шести. Ничего страшного, просто есть идея для одной статьи, хочу с тобой посоветоваться».

Отправил и отложил телефон. Статья. Какая, к чёрту, статья, когда через неделю рухнет мир. Но другого предлога я не придумал, а говорить ей правду сейчас, вот так, в сообщении, было нельзя. Она не поймёт. Никто не поймёт.

Посмотрел на часы – десять сорок семь. У меня было ещё почти семь часов до того, как я смогу написать ей снова. Семь часов, за которые нужно было сделать столько, что голова шла кругом.

Я начал с разбора снаряжения.

Ледоруб вышел из чехла с лёгким, шелестящим звуком. Взял его в руку, взвесил, привыкая к тяжести. Хороший инструмент. Таким можно не только лёд рубить, им можно черепа проламывать с тем же успехом, если знать куда бить. Я знал. Опыт той, будущей жизни, стоял перед глазами, я бил ледорубом снова и снова, и лица жрунов превращались в кровавое месиво, и брызги летели во все стороны, и я не останавливался, пока они не переставали дёргаться. Я зажмурился, прогоняя видение, и положил ледоруб на стол.

Верёвку размотал, проверил на прочность. Натянул, подёргал. Держала. Нейлон, сто двадцать метров, выдерживает полтонны на разрыв. Отец знал, что покупать.

Карабины – шесть штук, старые, но без ржавчины, смазанные из нержавеющей стали. Я пристегнул один к лямке рюкзака, просто так, на всякий случай.

Газовая горелка работала идеально. Два баллона, по пятьсот миллилитров каждый. Этого хватит на несколько недель, если только готовить и не жечь газ понапрасну.

Потом я перешёл к банкам. Расставил их по полкам, рассортировал. Огурцы к огурцам, помидоры к помидорам, лечо и икра – отдельно. Мясные пока оставил в стороне, решил, что вскрою одну сегодня вечером, проверю, не испортилась ли. Если испортилась, то выброшу. Если нет – оставлю на самый крайний случай, когда другой еды уже не будет.

Консервы из магазина я тоже перебрал, сложил в углу, ровными штабелями, как кирпичи. Гречка, рис, овсянка, тушёнка, рыба. Всё это теперь было моим. Моим и Дашиным, хотя она об этом ещё не знала.

Мысль о Даше снова кольнула, но я отогнал её. Не сейчас.

Я включил телевизор просто фоном, чтобы слышать, что происходит в мире. По всем каналам шла обычная утренняя муть: ток-шоу, реклама, новости про курс доллара и очередной скандал в Госдуме. Ни слова о странных случаях агрессии, о карантине, о военных у больниц. Всё было тихо. Пока тихо.

Выключил телевизор, потому что он меня начал раздражать. Подошёл к окну. За ним всё тот же серый двор, те же машины, люди, спешащие по своим делам. Жизнь шла своим чередом, и никто, кроме меня, не знал, что этот порядок всего лишь иллюзия, что тонкая плёнка нормальности вот-вот лопнет, и тогда хлынет такое, что не приснится и в самом страшном сне.

За окном заморосил мелкий и противный дождь. Капли стекали по стеклу, размывая очертания домов, и мне показалось на мгновение, что это плачет сам город, оплакивая свою скорую гибель. Но это было, конечно, глупостью. Городу было всё равно. Городу никогда не бывает больно.

К половине двенадцатого я сидел на кухне, ощущая себя загнанной лошадью. Тело, пропущенное через мясорубку физического истощения, гудело противной и болезненной вибрацией, что бывает после чрезмерного надрыва. Пять ходок на второй этаж. Казалось бы – ничтожная высота, но мышцы, отвыкшие от настоящей работы, мстили мне жестоко, отзываясь в каждом нерве тупой, ноющей ломотой. Я сидел, мокрый от липкого, холодного пота, и слушал, как бешено колотится сердце, выстукивая в висках ритм какой-то безысходной скачки.

Минут пять я просто выжидал, пока утихнет предательская дрожь в пальцах. Потом достал телефон и открыл заметки.

С банкомата было снято тридцать две тысячи. В «Пятёрочке» оставлено тринадцать тысяч шестьсот двадцать рублей, чек я сохранил с той педантичностью, что свойственна людям, привыкшим считать каждую копейку. Остаток – восемнадцать тысяч триста восемьдесят. За вычетом мелочи, растаявшей на проезд, сигареты и какую-то дрянь из автомата, выходило семнадцать с половиной тысяч чистыми.

А дальше вставал вопрос об арбалете. И здесь начиналось самое скверное.

Дешёвые поделки стартовали от восьми тысяч, серьёзные инструменты от двадцати. Двадцати у меня не было. Восемь были, но за эти деньги предлагалось ожидание в неделю и отсутствие всякой уверенности, что приобретённая игрушка пробьёт что-либо плотнее картона.

Я открыл браузер, вбил в строку поиска: «арбалет рекурсивный купить маркетплейс без разрешения». Экран высветил ряды предложений. Спортивные снаряды на «Озоне» и «Вайлдберриз», помеченные утешительным штампом «не является оружием». Натяжение до сорока трёх килограммов – юридический порог, за которым начинается зона лицензий, бумажной волокиты и внимания органов. У меня не было ни времени, ни желания играть в законопослушного гражданина, но сорок три килограмма это девяносто пять фунтов. Болт, пущенный с такой силой, пробьёт фанеру, возможно, войдёт в мягкие ткани, но человеческий череп? На десяти метрах может быть. На двадцати вряд ли, если не метить снайперски в глазницу или висок.

Впрочем, ум изворотливый всегда найдёт лазейку. Спортивную модель можно было переделать. Например заменить плечи на более жёсткие, усилить тетиву, доработать направляющую, и вот уже в руках не игрушка, а охотничье оружие с натяжением под семьдесят килограммов. Сеть кишела этими знаниями, я увидел форумы, инструкции, тайные советы тех, кто жаждал убивать без дозволения. Я жадно проглотил несколько тем, выхватывая суть: «замена плеч», «алюминиевый профиль».

Тут боковое зрение зацепилось за мигающий баннер: «Ставки на спорт – бонус до 15 000₽». Я хотел было смахнуть раздражающую картинку, но мысль, острая и циничная, пронзила мозг. Ставки. Если я действительно застрял во времени, если я знаю, что случится в ближайшие три недели, почему бы мне не знать исходы матчей? Идея была столь проста и столь порочна в своей гениальности, что я разозлился на собственную тупость. Почему я не подумал об этом раньше?

Я открыл новую вкладку. Результаты турниров: футбол, хоккей, баскетбол. КХЛ, РПЛ, НБА. Я начал методично, с холодной расчётливостью переписывать счёт матчей в заметки. Если мне суждено проснуться шестого ноября в третий раз, я проснусь богатым. А деньги решали вторую проблему, которая сверлила мозг с момента, как я прошёл мимо тридцать четвёртой квартиры.

Та самая квартира на третьем этаже. Я её зачистил. Я своими руками выбросил в окно то, что было её жильцом. Она стояла пустая, идеальная, с окнами на две стороны, удобная для обороны. Но дверь... Дверь там была насмешкой, картонкой, которую можно вскрыть консервным ножом. Будь у меня сейчас лишние тридцать тысяч, я бы заказал срочную установку стальной двери. Я пришёл бы к тем людям, живым, ещё не знающим своего конца, и солгал бы. И лгал бы вдохновенно, сказав, что дверь досталась мне по акции, бесплатно, что у них маленький ребёнок и нельзя жить так беспечно. Кто откажется от бесплатной защиты? Я бы оставил себе дубликат ключа, и через три недели у меня была бы готовая крепость.

Но на счету было девять тысяч шестьсот. На арбалет хватало. На крепость – нет. Придётся ждать следующего раза, если он будет, и надеяться на алчность букмекеров.

Я вернулся к магазину. «MK-XB21 BK», рекурсивный, сорок три кило, коллиматор, три болта. Семь тысяч девятьсот рублей. Доставка – два-четыре дня. Я взвесил эти цифры. Семь девятьсот из семнадцати пятисот. Остаток – девять шестьсот. На вторую закупку лекарств, на болты, на чёрный день. Негусто. Но жить можно.

Палец нажал «заказать». Данные, адрес пункта выдачи, оплата. Телефон пискнул, возвещая списание средств. Деньги ушли в небытие, обменянные на надежду получить посылку девятого ноября.

Я отложил телефон и откинулся назад, уперевшись спиной в стену. Кухня напоминала склад безумного выживальщика или декорацию к дешёвому фильму-катастрофе. Крупы, консервы, мутные банки с соленьями, горное снаряжение, горелка. Если бы кто-то вошёл сейчас, он решил бы, что я либо готовлюсь к ядерной зиме, либо окончательно повредился рассудком.

Девять тысяч шестьсот рублей в кармане. Арбалет в пути. Еды – на два месяца одному, на месяц вдвоём, если затянуть пояса. Медикаментов – смехотворно мало, на три пореза. Оружие – лом, ледоруб и нож. Через три дня приедет пластиково-металлическая смерть, которую ещё предстоит научить убивать.

Заносил всё это в заметки, строчка за строчкой, как бухгалтер, подводящий итог перед банкротством. Цифры на экране светились холодным светом, и в этом свете было больше успокоения, чем во всех моих лихорадочных мыслях о будущем.

Глава 7

Гречка варилась в кастрюле, над которой я стоял с ложкой уже минут десять, гипнотизируя мутную воду. Зёрна набухали неохотно, источая нищий запах из студенческой молодости, который вряд ли кто-то назовёт ароматом дома. Маслить кашу я не стал. Масло это жир, а жир это долгосрочная энергия, которая кончится быстрее, чем соль, а та, в свою очередь, испарится раньше гречки. Привыкать к пресной, пустой еде лучше на берегу, пока разум ещё не затуманен голодом, а тело готово к лишениям. Две недели до этого отката я жрал слипшиеся макароны с тушёнкой и пустой рис, и к финалу мог бы, наверное, переварить и варёный башмак, будь в нём хоть калория.

Желудок напомнил о себе ненавязчивым, но уверенным урчанием. Этот звук сигнализировал о переходе границы между «терпимо» и «глупо терпеть». Последний приём пищи был часов пятнадцать назад. Сверху наложились пять ходок с грузом по лестнице. Организм имел полное право требовать сатисфакции. Самым простым решением было бы вскрыть банку тушёнки, навернуть её с хлебом, но меня остановила мысль о дисциплине. Если впереди два месяца автономки на крупах и консервах, жрать надо стратегически.

Я выхватил телефон, открыл браузер, вбил: «питание автономное выживание крупы рацион».

На меня вывалился ворох информации: от официозных нормативов МЧС до веток на форумах, где суровые мужики с аватарками волков обсуждали аминокислотный профиль сушёной картошки. Я открыл пару вкладок и углубился в чтение, выдергивая зерна истины из шелухи словоблудия.

Первое правило звучало банально до зубовного скрежета, но оттого не было менее верным – «плавный вход». Если резко перевести организм с шавухи и пивчанского на голую гречку, кишечник взбунтуется. Вздутие, спазмы, диарея – всё. Два-три дня будешь недееспособен, лежа пластом и сидя на толчке. До отката моя диета из тушёнки и риса обернулась двумя сутками на кафельном полу ванной. Тогда я думал, что отравился. Теперь понял в чём тут дело.

Второе правило – «жевать». Долго. Нудно. Тридцать раз на ложку. Неразжёванная до состояния киселя каша падает в желудок кирпичом, требуя тройной энергии на переваривание. Энергии, которая нужна ногам и мозгу, а не желудку.

Дробное питание – так звучало правило третье. Маленькие порции, строго по часам. Так метаболизм не падает в панический режим «копим жир любой ценой», а равномерно сжигает топливо.

И последнее, соль и сахар. Да, это не «белые враги человека», как я всегда думал, а электролиты. Без них через неделю тебя скрутят судороги, а голова закружится так, что не сможешь встать. Натрий и калий должны поступать в кровь.

Закрыв вкладки, посмотрел на свой блокнот. Четыре тезиса, начерканные сбивчивым почерком параноика. Что ж, теория без практики мертва.

Пока каша доходила, я заглянул в морозилку. Моему пытливому взгляду предстали покрывшаяся инеем початая бутылка водки, лежавшая там второй год, сиротливая пачка пельменей и два кубика льда в пластиковой формочке. Холод был, компрессор уютно урчал, и это навело на мысль, которая раньше почему-то ускользала. Электричество. В том, прошлом-будущем, когда я истекал кровью на первом этаже, подъездная лампа горела. Это было двадцать седьмого ноября. Почти три недели после Часа «Ч». Свет был. Значит, морозилка должна быть забита под завязку. Курица, фарш, свинина. Если забить камеру, это даст неделю-две качественного белка. Куриные бёдра по двести рублей, субпродукты – печень, сердца. Дешёвые калории, которые можно растянуть надолго.

Гречку я съел прямо из кастрюли, стоя у раковины. Мыть лишнюю тарелку казалось расточительством – времени было откровенно жалко. Каша была серой, горячей и безвкусной, как мокрая газета. Я сосредоточился на том, что считал жевки: раз, два, полтора десятка... Тридцать. Проглотил. Следующая ложка. Вкус жизни уходил, уступая место чистой физиологии и прогматичности.

Помыв кастрюлю и вытерев руки, я сел за компьютер. Час двадцать пополудни. Прежде чем лезть на барахолки, нужно было разобраться с тем, что может добить меня после краха системы.

Запрос: «сколько работает электросеть без персонала».

Экран запестрел ссылками. «Хабр», форумы препперов, переведённые статьи западных аналитиков. Я открыл всё и погрузился в чтение, делая пометки в старом, ещё мамином блокноте. Бумага надёжнее облака и харда.

Картина складывалась мрачная. Тепловые электростанции, основа энергетики Подмосковья, без людей обречены. Автоматика продержит их на плаву от суток до трёх, потом сработает защита, и турбины встанут. Отключение одной станции вызовет перегрузку соседних, те тоже остановятся. Эффект домино. Прогнозы давали разные, но все они колебались от 24 до 72 часов до начала веерных отключений. Неделя – максимум до полного блэкаута. ГЭС выносливее, но без диспетчеров сеть рассыпется и они захлебнутся в собственной энергии.

Я аккуратно вывел в блокноте: «Свет: 3–7 дней. Морозилка актуальна неделю. Запасти свечи, батарейки».

Газ. Система инерционна. Давление в магистралях поддерживают компрессоры, которые встанут без тока. Но в трубах останется огромный объём газа. Плита проживёт дольше лампочки. Это критически важно: кипятить воду, варить крупу. Записал: «Газ: 2–3 недели. Плита – основной очаг. Туристическая горелка – НЗ».

Вода. Самое слабое звено. Насосы встанут вместе с электричеством. Давление упадёт за сутки. Верхние этажи обсохнут первыми. Мой второй этаж продержится чуть дольше, но это вопрос часов, не дней. Главное правило: как только началось – набрать всё, что можно. Ванна, вёдра, кастрюли, банки.