Читать книгу "Кот из отдела возвратов"

Книга раскрылась сама. Не драматично. Без ветра, свечей, церковного хора и прочего дешёвого театра. Просто обложка приподнялась, страницы быстро, почти деловито пролистнулись и остановились на чистом развороте. Вверху левой страницы было напечатано старым шрифтом: «Ручной разбор». Ниже – таблица. Дата. Товар. Заявленная причина. Фактическая причина. Решение. Чернила появились медленно, как кровь под ногтем. Дата: сегодняшняя.

Товар: платье красное, вечернее. Заявленная причина: не подошёл размер. Фактическая причина: владелица испугалась быть желанной. Решение: не списывать.

Саша молчала. Я тоже. В пункте выдачи впервые за день стало тихо настолько, что было слышно, как за окном дождь стекал по вывеске. Даже приложение не пищало. Очередь, к счастью, к этому моменту рассосалась. Остался только парень, который забирал корм для собаки и теперь стоял у постамата, не понимая, почему сотрудники смотрят в старую книгу так, будто та только что объявила результаты анализов.

– Это уже не смешно, – сказала Саша.

– А до этого было?

– До этого было смешно страшно. Сейчас просто страшно.

Я закрыл книгу. Вернее, попытался. Обложка не поддалась. Страница ждала. Внизу таблицы появилась ещё одна строка: «Сотрудник, ответственный за решение». Рядом пустое место.

– Не вздумай, – сказала Саша.

– Я ничего не делаю.

– Ты всегда так говоришь перед тем, как сделать что-нибудь тупое молча.

У меня был выбор. Можно было закрыть пункт, вызвать управляющую, сказать «мы обнаружили подозрительный предмет», выбросить книгу в контейнер, кота передать волонтёрам, платье отправить на склад, билет выкинуть, а себя вернуть в исходное состояние. В исходном состоянии я был не счастлив, зато привычен. Привычка вообще опасная вещь: она не делает боль меньше, она просто выдаёт ей форму мебели. Ты ходишь вокруг неё годами, ударяешься мизинцем и называешь это планировкой.

Я посмотрел на платье. На билет. На кота. На строку в книге.

– Что значит «не списывать»? – сказал я.

Книга, конечно, не ответила. Книги редко отвечают на прямые вопросы. Они для этого слишком умные или слишком старые.

– Это значит, – сказала Саша, – что мы не отправляем платье обратно.

– Мы обязаны.

– А ещё мы обязаны не держать на стойке пророческих котов. День обязанностей сегодня явно провалился.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Инга: мокрые волосы, телефон в руке, от прежней аккуратности почти ничего не осталось.

– Что у вас происходит? – сказала она. – Мне пришло уведомление, что возврат приостановлен. Почему? Я всё сдала по правилам.

Саша медленно повернулась ко мне. Кот сел на платье. Книга лежала открытая.

– Технический сбой, – сказал я.

Инга посмотрела на меня так, как смотрят люди, которым уже весь день говорят «технический сбой», а у них на самом деле рушится не техника.

– Мне нужны деньги обратно.

– Да, конечно. Мы разберёмся.

– Что значит «разберёмся»? Вы приняли товар. У меня есть чек.

– Возврат ушёл на ручной разбор, – сказал я.

– Какой ещё ручной разбор? У вас всё автоматически.

– Обычно да.

– А сегодня что?

Кот мяукнул. Инга опустила взгляд.

– Это ещё что?

– Кот, – сказала Саша.

– Я вижу, что кот. Почему он на моём платье?

Хороший вопрос. В обычной жизни на него можно было бы ответить: потому что коты ложатся на всё чёрное, чистое, дорогое, важное и чужое. Но сегодня обычная жизнь взяла больничный.

– Он… препятствует списанию, – сказала Саша.

Инга медленно поставила сумку на стойку.

– Вы издеваетесь?

– Нет, – сказал я. – Хотя понимаю, что это слабое утешение.

– Вы хотите сказать, что мне не вернут деньги, потому что кот лёг на платье?

Я замялся, посмотрел на билет. Инга проследила за моим взглядом и побледнела.

– Откуда это у вас?

– Было в платье.

– Вы не имели права.

– Я проверял товар.

– Это личное.

– Да.

– Тогда зачем вы на него смотрите?

Я хотел сказать: потому что оно само выпало. Потому что кот. Потому что книга. Потому что день пошёл не туда, когда неизвестный курьер принёс мне мою причину возврата. Но вслух это звучало бы как показания человека, которому уже нельзя доверять ключи от пункта выдачи.

– Вы сказали, размер не подошёл, – сказал я.

– И что?

– Он подошёл.

– Вы теперь ещё и размеры женщин обсуждаете?

– Нет.

– Тогда что?

Кот спрыгнул с корзины и сел на стойку между нами. Инга отступила на полшага.

– Уберите его.

– Он не очень слушается.

– Это ваш кот?

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. Мы оба, кажется, были против формулировки «ваш».

– Нет.

– Тогда чей?

Саша тихо сказала:

– Хороший вопрос номер два.

Инга взяла билет со стойки. Сжала его в кулаке. Бумага смялась.

– Я не пошла, ясно? – сказала она. – Довольны? Хотите ещё что-нибудь узнать для вашего ручного разбора? Я не пошла. Платье подошло. Стол был заказан. Мужчина был нормальный. Даже слишком нормальный. Я дошла до ресторана, увидела себя в стекле и поняла, что выгляжу как женщина, которая очень старается доказать, что её ещё можно выбрать. И мне стало так противно, что я развернулась и поехала домой. Всё. Принимайте возврат.

Слова повисли над стойкой. У них был запах дождя и духов. Тот самый. Саша отвернулась к монитору, хотя монитор ничего не требовал. У неё было хорошее качество: когда человеку становилось по-настоящему стыдно, она переставала смотреть. Не из вежливости. Из личной солидарности с катастрофой.

– Вы не обязаны мне это рассказывать, – сказал я.

– Конечно не обязана. Но вы же уже почти всё прочитали по своему коту.

– Он не мой.

– Да какая разница.

Я посмотрел на книгу. Внизу строки всё ещё ждало поле «решение». Не знаю почему, но я взял ручку. Ту самую, что оставил курьер. «Верните себе главное». Дешёвая синяя ручка. На вид ею можно было подписать только договор на микрозайм или признание в собственной слабости.

– Что вы делаете? – спросила Саша.

– Не знаю.

– Отличная база для управленческого решения.

Я написал в книге напротив платья: «Возврат приостановить. Товар выдать владельцу по требованию». Чернила впитались в бумагу. Страница чуть потемнела. Монитор пикнул. Карточка возврата изменилась: «Ожидает решения клиента». Инга посмотрела на экран.

– Это что значит?

– Это значит, что мы можем не отправлять платье на склад до завтра.

– Зачем?

– Чтобы вы решили.

– Я уже решила.

– Возможно.

– Не говорите со мной как психолог. Вы работаете в пункте выдачи.

Я замолчал. Инга разгладила смятый билет, не выпуская его из рук.

– И что мне теперь, по-вашему, делать? Надеть его и пойти обратно во вчера?

– Вчера не принимают, – сказала Саша.

Инга повернулась к ней. Саша пожала плечами.

– У нас срок возврата на вчера всегда истёк. Но платье можно забрать.

Инга вдруг усмехнулась. Очень коротко. Почти больно.

– Вы все тут сумасшедшие.

– Мы в процессе оформления, – сказала Саша.

Кот подошёл к Инге и ткнулся носом в её ладонь. Не ласково. Деловито. Как сканер. Она замерла. Потом медленно, двумя пальцами, коснулась его головы. Кот позволил. Это выглядело не как умиление, а как временное соглашение между двумя существами, которые не хотели быть пойманными на нежности.

– Я не заберу его сегодня, – сказала Инга.

– Кота? – спросила Саша.

– Платье.

– Кота тоже не надо, – сказал я.

Инга положила билет обратно на стойку. Но уже не смяла его сильнее.

– Пусть полежит до завтра.

– Хорошо.

– Если я передумаю, вы оформите возврат?

Я посмотрел на кота. На книгу. На экран. На свою руку с ручкой.

– Да, – сказал я. – Если вы правда передумаете.

Она услышала это «правда». Вздрогнула чуть заметно, как от сквозняка. Потом забрала сумку и пошла к двери. У выхода остановилась.

– Его как зовут?

– Кого?

– Кота.

Мы с Сашей переглянулись.

– Пока никак, – сказал я.

Инга посмотрела на него. Кот сидел на стойке возле книги и бил хвостом по пластику. На боку у него, когда он повернулся, среди мокрой шерсти вдруг стала видна тонкая белая полоска. Ровная, короткая. Почти как штрихкод, только без цифр.

– Штрих, – сказала Инга. – У него вид такой. Как будто его все пытаются пробить, а он не проходит.

Она вышла. Дверь пикнула. Дождь впустил её обратно в город. Кот, получивший имя, не отреагировал. Коты вообще относятся к именам как к чужим попыткам упростить сложный объект. Но Саша повторила:

– Штрих.

Кот моргнул.

– Ну всё, – сказала она. – Теперь он точно останется. Всё, что получило имя, потом фиг спишешь.

Я закрыл книгу. На этот раз она закрылась. Монитор снова пикнул. В чат поддержки пришёл новый ответ.

«Ваше обращение передано на второй уровень. Ожидайте решения специалиста».

Ниже появилось ещё одно сообщение, без имени оператора, без аватарки, без служебного номера.

«Не пытайтесь вернуть кота. Он не проходит по базе».

Саша прочитала. Потом медленно взяла свой батончик, откусила, пожевала и сказала:

– Матвей.

– Что?

– Мне кажется, нам завтра лучше прийти пораньше.

– Почему?

Она кивнула на серую корзину с красным платьем, на закрытую книгу, на кота, который уже устроился возле сканера и положил хвост прямо на кнопку приёма.

– Потому что если это только первый возврат, то очередь у нас будет не к открытию. Она уже где-то идёт.

Ночью мне снилось, что за стойкой ПВЗ сидит Штрих в моём бейдже и сканирует меня. Проснулся я в пять сорок семь, с сухим ртом и ощущением, что меня приняли без упаковки.

На кухонном подоконнике стояли две чашки: моя и Лерина. Её чашка уже три года изображала предмет интерьера. Я собирался выбросить её, но тогда пришлось бы признать, что человек правда не вернётся. Выпил воды из своей. Сообщение о коробке по-прежнему ждало ответа.

В восемь двадцать я был у пункта. Саша пришла через пять минут, со стаканом кофе и пакетом из круглосуточного магазина.

– Я купила корм, – сказала она вместо приветствия.

– Для кого?

– Для тебя, конечно. Вид у тебя как у дворового кота после развода. Для Штриха, гений.

– Мы не знаем, ест ли он корм.

– Все едят корм. Просто некоторые называют его бизнес-ланчем.

Она достала из пакета маленькую пачку влажного корма, миску из фольги и пачку салфеток. Салфетки были для нас. Корм – для кота. Иерархия заботы в пункте возвратов определилась быстро. Штрих сидел на сканере.

– Мы же закрыли его в переноске, – сказала Саша.

После смены она сделала переноску из коробки от самоката: прорезала отверстия, положила шарф, поставила воду. Коробка стояла в углу, скотч оставался целым. Штрих смотрел на нас со сканера.

– Слезь, – сказал я. – Нам работать надо.

Штрих медленно поднялся, потянулся так, будто специально демонстрировал превосходство позвоночника над корпоративной дисциплиной, спрыгнул со сканера и сел на книгу.

– Отлично, – сказала Саша. – Сканер освободил, книгу захватил. Разумное распределение власти.

Мы открылись.

Первые полчаса прошли почти нормально. Это было хуже всего. Нормальность после странного всегда кажется ловушкой. Пришли люди за заказами. Кто-то забрал кроссовки, кто-то – подставку для ноутбука, кто-то – три одинаковых крема, потому что бесплатная доставка начинается с суммы, на которую человек уже не уважает себя. Саша выдавала, я принимал возвраты. Штрих сидел на книге и следил. Несколько клиентов спрашивали, наш ли кот. Я отвечал: «Временно». Саша отвечала: «Он у нас по проверке». Кот отвечал глазами: «Вы все временно».

В десять пятнадцать пришла Инга.

– Доброе утро, – сказала она.

Вот оно. Редкое слово.

– Доброе, – сказал я и сразу почувствовал себя человеком, который соврал без необходимости.

Саша подняла глаза от терминала. Штрих поднял голову от книги. Инга посмотрела на кота.

– Он ещё здесь.

– Он не прошёл по базе, – сказала Саша.

– Я думала, это была шутка.

– Мы тоже многое думали.

Инга поставила пакет на стойку. Внутри что-то звякнуло. Не платье.

– Я принесла ему корм.

Саша медленно повернула голову ко мне. В этом повороте было всё: «я же говорила», «женщины всегда практичнее», «а ты стоял утром и спорил с котом про санитарные нормы».

– У нас уже есть, – сказала Саша.

– Пусть будет. Там нормальный. Не этот, знаете, где на упаковке кот счастливее владельца.

Штрих спрыгнул с книги, подошёл к пакету и обнюхал его. Потом сел рядом. Принял к сведению. Не поблагодарил. Это было в его стиле.

– Вы за платьем? – спросил я.

Инга посмотрела на серую корзину под стойкой. Платье было там, в прозрачном пакете, как сердце в медицинском контейнере.

– Не знаю.

– У нас есть такая услуга, – сказала Саша. – «Не знаю». Очень популярная. Только в приложении пока не добавили.

Инга усмехнулась. Вчера её усмешка была колючей, сегодня – усталой. Усталые усмешки честнее колючих. Колючими человек защищается, усталыми – признаёт, что броня тоже требует сил.

– Мне всю ночь приходили уведомления, – сказала Инга. – Сначала «возврат приостановлен». Потом «ожидает решения клиента». Потом в три ночи почему-то «товар может быть выдан повторно». Я подумала, что у вас система сошла с ума.

– Возможно.

– А потом мне написал он.

Инга открыла телефон, но не протянула мне. Просто посмотрела на экран, как на холодную чашку, которую надо допить.

– Мужчина из ресторана. Мы познакомились в приложении. Ничего особенного. Не любовь века. Не принц. Нормальный мужчина. Я теперь это слово как диагноз произношу – нормальный. Он вчера ждал сорок минут. Потом написал: «Надеюсь, с вами всё в порядке». Не «где ты», не «ну спасибо», не «могла бы предупредить». А вот это. «Надеюсь, с вами всё в порядке». Я на такое не была готова.

– На нормальность? – спросила Саша.

– Да. На претензии была готова. На злость была готова. На то, что он назовёт меня странной, ненадёжной, больной на голову, – тоже. А он просто написал человеческое предложение. Я его не выдержала и заблокировала.

Саша кивнула так, будто этот механизм был ей знаком. Мне тоже был знаком. Когда человек ждёт удара, а его гладят, он иногда кусает руку. Не потому что злой. Потому что уже открыл рот.

– А сегодня? – спросил я.

– Сегодня разблокировала.

– И?

– И ничего. Смотрю на чат. Как старуха на микроволновку. Понимаю, что что-то можно сделать, но боюсь нажать не туда.

Штрих внезапно запрыгнул на стойку. Инга отступила, но не испугалась. Он подошёл к её телефону и положил лапу на экран.

– Эй, – сказала она.

Кот убрал лапу. На экране, кажется, открылось окно сообщения. Я не видел текст, только белое поле и клавиатуру.

– Он что, ещё и переписки читает? – спросила Инга.

– Скорее редактирует, – сказала Саша. – Без диплома, зато с уверенностью.

Инга взяла телефон, хотела заблокировать, но остановилась. Потом посмотрела на меня.

– Вы вчера сказали странную вещь.

– Я много странного сказал. День был конкурентный.

– Что если я правда передумаю. Что значит «правда»?

– Это значит, что «передумала» и «испугалась» – разные вещи, – сказал я.

Инга посмотрела на меня долго и без симпатии.

– Вам кто дал право такое говорить?

– Никто.

– Тогда почему говорите?

– Потому что сам часто путаю.

Саша перестала щёлкать мышкой. Она не смотрела на меня, но я видел, что услышала. Некоторые фразы в пункте выдачи звучат громче, чем крик клиента. Особенно когда человек случайно говорит правду о себе, думая, что говорит о чужом платье. Инга опустила глаза.

– Я не знаю, кем должна быть женщина в сорок два, – сказала она. – Вот честно. В двадцать пять я думала, что в сорок два женщины уже всё понимают. Где им жить, кого любить, какие шторы покупать, что делать с лицом, когда бывший муж женится на девушке, которая в школе застала только последние серии «Папиных дочек». А в сорок два я стою в пункте возврата с платьем и не понимаю, можно ли мне вообще хотеть, чтобы меня кто-то пригласил ужинать. Не замуж. Не в новую жизнь. Просто ужинать. Посмотреть напротив. Услышать: «Вы красиво смеётесь». И не умереть от стыда.

Она сказала это спокойно. Без рыданий, без театра, без «простите, я не знаю, почему рассказываю». Мне нравились люди, которые не извинялись за свои трещины. Хотя нравились – громко сказано. Скорее я меньше хотел от них спрятаться. За её спиной открылась дверь. Вошёл парень с огромной коробкой от игрового кресла. Увидел нас, кота, платье, Ингу, зависшую атмосферу, и осторожно спросил:

– Мне сюда возврат?

– Во второе окно, – сказала Саша.

– А тут что?

– Тут ручной разбор души. Вам рано.

Я достал серую корзину и поставил платье на стойку. Штрих сразу сел рядом. Инга смотрела на пакет так, будто внутри лежала не ткань, а зверь, которого она вчера бросила в лесу, а утром он вернулся и сел под дверью.

– Вы можете забрать его, – сказал я.

– А если я снова не пойду?

– Тогда не пойдёте.

– И что?

– И ничего. Но это будет уже не автоматический возврат. Это будет ваше решение.

– Вы смешной, Матвей.

– Обычно мне говорят хуже.

– Вы думаете, людям нужна правда. А людям часто нужна возможность не развалиться до вечера.

– Да.

– И что с этим делать?

– Не знаю.

Она опять усмехнулась.

– Наконец-то честный сотрудник.

Я передал ей пакет с платьем. Система на мониторе сразу пикнула. Карточка сменила статус: «Выдано повторно». Ниже появилось: «Возврат отменён клиентом». Потом строка мигнула и изменилась: «Возврат отложен до честного решения». Я быстро закрыл окно. Но Инга успела увидеть.

– У вас правда система больная.

– В разработке.

– Как все мы.

Она сказала это не как вывод, а как бытовой факт. Как «на улице сыро» или «молоко подорожало». Иногда полезные смыслы проходят в человека только тогда, когда перестают быть полезными смыслами и становятся фразой, которую можно произнести у стойки среди коробок. Саша поставила перед Штрихом миску с кормом. Он понюхал, подумал, начал есть. В этом было что-то унизительно нормальное: мир вчера треснул, книга писала фактические причины человеческих отказов, система отправляла нам сообщения без оператора, а кот ел паштет с индейкой и делал вид, что именно ради этого всё и началось.

– Напишите ему: «Извините, я испугалась», – вдруг сказала Саша.

– Вы с ума сошли?

– Да, но это не отменяет технической точности.

– Я не могу такое написать.

– Конечно можете. Просто не хотите видеть себя человеком, который может.

Инга смотрела на неё. Я тоже. Саша не любила давать советы. Она считала советы формой нападения, только в красивой одежде. Если она что-то сказала, значит, фраза сама прорвалась через её цинизм, как трава через плитку.

– Он подумает, что я ненормальная, – сказала Инга.

– Он уже ходил на свидание с женщиной из приложения, – сказала Саша. – У него базовая подготовка есть.

Инга неожиданно засмеялась. Не красиво. Не как женщины смеются в ресторанах, когда поправляют волосы. А коротко, резко, почти с хрипом. Так смеются люди, у которых внутри долго стояла мебель, и вдруг кто-то открыл окно. Штрих перестал есть, посмотрел на неё, потом снова уткнулся в миску. Видимо, решил, что процесс идёт без его вмешательства. Инга открыла чат. Пальцы зависли над экраном.

– Я не буду писать «я испугалась». Это жалко.

– Жалко – это когда человек покупает гантели, фотографирует их для сторис и возвращает через два дня, потому что они тяжёлые, – сказала Саша. – А это нормально.

Инга набрала. Стерла. Набрала снова. Стерла. Потом сунула телефон мне.

– Напишите вы.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это будет не ваше сообщение.

– Я вас не прошу признаться ему в любви. Просто нормально сформулировать.

– Это и есть проблема. Нормально сформулировать можно всё. А вам надо написать живо.

Она забрала телефон. Злилась. Это было хорошо. Злость иногда лучше надежды: она хотя бы двигает кровь.

– Вы ужасный сервис, – сказала она.

– Зато возвраты принимаем почти без вопросов.

Инга посмотрела на платье, потом быстро нажала «Отправить».

– Всё, – сказала она. – Теперь можно умереть.

– Не у нас, – сказала Саша. – Нам потом акт составлять.

Инга положила телефон экраном вниз. Где-то в глубине пункта пищал терминал, за окном проехал мусоровоз. Телефон завибрировал. Она взяла его не сразу, прочитала и ещё раз посмотрела на экран, будто проверяла, ей ли это написано.

– Что он написал? – спросила Саша.

Инга прочитала вслух:

– «Спасибо, что сказали честно. Я тоже испугался. Просто пришёл раньше и успел это скрыть».

Саша тихо фыркнула.

– Нормальный мужик. Подозрительно.

Инга стояла с телефоном в руке. Платье лежало в пакете рядом. Теперь оно выглядело не как улика, а как вещь. Просто вещь. Красная ткань, швы, бирка. Может подойти. Может нет. Может быть надета. Может пролежать в шкафу. Но уже не как обвинение, а как возможность. Вещи становятся легче, когда человек перестаёт требовать от них спасти его целиком.

– Я не пойду сегодня в ресторан, – сказала Инга.

– Хорошо, – сказал я.

– И завтра, может, не пойду.

– Тоже хорошо.

– Но я не буду возвращать платье.

Штрих поднял голову.

– Пока, – добавила она.

Кот снова опустил голову. Видимо, «пока» его устраивало. У котов вообще хорошие отношения с временными решениями. Они живут так, будто весь мир их временное место отдыха. Инга взяла пакет. Потом вдруг достала из аптечного пакета вторую вещь – маленький ошейник. Тёмно-синий, с металлической капсулой для адреса.

– Я не знала размер, – сказала она. – Взяла средний. Если не подойдёт, вернёте.

Она положила ошейник на стойку. Штрих подошёл, понюхал, ударил лапой. Ошейник упал на пол.

– Не подошло, – сказала Саша.

Инга улыбнулась. На этот раз почти нормально.

– До свидания.

– До свидания, – сказал я.

Инга вышла с платьем. Парень у соседней стойки дождался, пока закроется дверь, и продолжил:

– Девушка, ну я же не специально пролил на кресло пиво. Оно само.

Саша повернулась к нему.

– Конечно само. Пиво вообще очень самостоятельное. Оно часто покупает кресла, смотрит футбол и врёт сотрудникам ПВЗ.

Я закрыл карточку Инги: «Выдано повторно». Книга под лапой Штриха дрогнула. На вчерашней странице добавилось: «Владелица забрала товар. Использование не гарантировано. Списание отменить». На этот раз я закрыл её без труда.

В одиннадцать тридцать пришла Оксана Романовна.

Я понял это по тишине. Управляющие появляются не с дверного звонка. Они появляются с изменившегося давления. Клиенты начинают невольно выпрямляться, сотрудники – закрывать лишние вкладки, растения – сожалеть, что они не пластиковые. Оксана Романовна вошла в бежевом пальто, с папкой, планшетом и лицом женщины, которая однажды наведёт порядок даже на кладбище, если ей дадут доступ к таблице.

Посмотрела на коробки. Посмотрела на Штриха. Штрих сидел возле сканера и облизывал плечо, демонстрируя, что санитарные нормы – это социальный конструкт.

– Это что? – спросила Оксана Романовна.

Я мог ответить по-разному. «Кот». «Временный биологический объект». «Технический сбой». «Наша новая реальность». «То, что не проходит по базе». Но иногда лучший способ испортить ситуацию – сказать правду слишком поздно.

– Это Штрих, – сказала Саша.

Оксана Романовна медленно повернула голову к ней.

– Кто?

– Кот из отдела возвратов.

Я закрыл глаза на полсекунды. Полсекунды – это мало для молитвы, но достаточно для сожаления. Оксана Романовна подошла к стойке. Штрих перестал умываться и посмотрел на неё. Встретились две силы: женщина, которая верила в регламент, и кот, который, кажется, принимал регламент только в пищу.

– Животные в пункте запрещены, – сказала она.

– Мы в курсе, – сказал я.

– Почему он здесь?

– Его принесли в коробке.

– Кто?

– Курьер.

– Какой курьер?

– На записи его нет.

Оксана Романовна посмотрела на меня так, будто я только что сообщил ей, что коробка забеременела от самовывоза.

– Матвей, вы сейчас серьёзно?

– К сожалению.

Она открыла планшет.

– Уберите животное. Проведите дезинфекцию. Составьте акт. И объяснительную.

Штрих встал. Спрыгнул со стойки. Прошёл к коробкам с возвратами, которые мы ещё не разобрали. Там лежали утренние поступления: блендер, куртка, набор бокалов, какой-то дорогой ежедневник, наушники, две книги и маленькая коробка с надписью «микрофон студийный». Кот не остановился ни у блендера, ни у куртки, ни у бокалов. Он подошёл к микрофону. Сел на него всей тушей.

На моём мониторе открылась новая карточка возврата.

«Товар: микрофон студийный. Заявленная причина: качество звука не соответствует ожиданиям. Требуется ручной разбор».

Оксана Романовна посмотрела на экран. Потом на кота. Потом на меня.

– Что это значит?

Саша тихо сказала:

– Это значит, что Штрих сегодня работает без обеда.

В дверях пункта появился мужчина. Лет сорока пяти, помятый, небритый, в куртке с капюшоном. Он держал телефон и смотрел на уведомление. Потом поднял глаза.

– Мне пришло, что мой возврат приостановлен, – сказал он. – Что за ручной разбор?

Штрих не двигался с коробки микрофона. Оксана Романовна произнесла моё имя так, как люди произносят диагноз:

– Матвей.

Я посмотрел на мужчину. На микрофон. На книгу, которая снова чуть приоткрылась на стойке. Потом на кота. Он смотрел не на меня. Он смотрел на мужчину. Так, будто уже слышал его голос. Даже тот, который тот сам от себя спрятал.