Читать книгу "Дом номер двенадцать"

Августина внимательно смотрела на корсет, наклонив голову под характерным для неё углом.

– Корсет, – повторила она. – Устройство для деформации человеческого тела с целью соответствия эстетическим нормам.

Фрау Беккер поперхнулась.

– Нет, фройляйн, это не… это не деформация. Это… поддержка. Поддержка женской фигуры.

Она продемонстрировала, как корсет должен облегать талию, как затягиваются шнурки, как следует дышать, когда корсет надет.

– Теперь вы попробуйте, – сказала она, протягивая корсет Августине. – Я помогу вам застегнуть его.

Августина взяла корсет обеими руками, внимательно изучая устройство. Затем перевела взгляд на фрау Беккер и с неожиданной силой и скоростью шагнула к ней.

– Вам нужна поддержка женской фигуры, – произнесла она без тени сомнения, и прежде чем фрау Беккер успела что-либо возразить, накинула корсет на учительницу, ловко развернув его задом наперёд.

– Что вы… Фройляйн! – пыталась протестовать фрау Беккер, но Августина уже затягивала шнурки с силой, которой трудно было ожидать при её хрупком телосложении.

– Я создаю изящный силуэт, – сообщила Августина тоном, не допускающим возражений, продолжая затягивать корсет.

Фрау Беккер издала сдавленный крик, когда грудная клетка оказалась сжата до невозможности. Лицо её побагровело, глаза расширились.

– Нет-нет-нет! – наконец сумела выкрикнуть она, отчаянно пытаясь освободиться. – Отпустите немедленно!

Дверь распахнулась, и на пороге появился Карл Густавович, встревоженный криками.

– Что здесь… – начал он и застыл при виде сцены: фрау Беккер с корсетом, надетым задом наперёд, и Августина, методично затягивающая шнурки с выражением глубокой сосредоточенности на лице.

– Боже мой! Августина, немедленно прекрати! – воскликнул Гильбих, бросаясь на помощь. – Это не так… это не так делается!

Понадобились совместные усилия Карла Густавовича и прибежавшей на шум Марии Ивановны, чтобы освободить фрау Беккер. Учительница хороших манер хватала ртом воздух, обычно бледное лицо её пошло красными пятнами.

– Мне очень жаль, фрау Беккер, – бормотал Карл Густавович, поддерживая женщину под локоть. – Августина не хотела… она просто не поняла…

Августина стояла в стороне, держа в руках многострадальный корсет, и наблюдала за происходящим с выражением научного интереса.

– Создание изящного силуэта причиняет боль, – заметила она. – Это нелогично.

Фрау Беккер, наконец восстановив дыхание, поднялась с дивана, куда её усадили, и расправила смятое платье дрожащими руками.

– Герр Гильбих, – произнесла она с достоинством, – за двадцать лет работы я не сталкивалась с подобным… с подобным… У меня нет слов. Я вынуждена прервать наши уроки.

– Но фрау Беккер, – попытался возразить Карл Густавович, – вы же сами говорили, что работали со сложными случаями…

– Это не сложный случай, герр Гильбих, – отрезала фрау Беккер, собирая свои вещи. – Это… это что-то другое. Вам нужен не учитель манер, а… – она осеклась, бросив быстрый взгляд на Августину, которая продолжала изучать корсет, – возможно, священник. Или психиатр.

Она быстрым шагом покинула комнату. Через несколько минут её экипаж скрылся за поворотом Чистопрудного бульвара. Фрау Беккер больше никогда не возвращалась в дом Гильбихов и, как поговаривали, отказалась от нескольких выгодных клиентов в том районе.

Глава 4

Неделю спустя после инцидента с фрау Беккер в доме Гильбихов ожидался важный визит. Аптеку военного ведомства должен был посетить с проверкой инспектор фармацевтического департамента, статский советник Николай Иванович Воронцов. Визит был официальным, плановым, но Карл Густавович нервничал больше обычного – военное время усилило контроль за аптеками, а странная новая жительница дома незаметно меняла саму атмосферу в семье Гильбихов.

Хозяин специально предупредил всех домашних, что чиновник будет принят после осмотра аптеки, и попросил, чтобы Августину заняли чем-нибудь в задних комнатах. Александра Александровна, которая за эти дни приобрела привычку держать в кармане пузырёк с нюхательной солью, пообещала проследить, чтобы «курляндская родственница» не появлялась в гостиной.

Ровно в два часа пополудни инспектор поднялся из аптеки на второй этаж в сопровождении Карла Густавовича. Это был высокий, худощавый мужчина лет сорока с прямой осанкой, говорившей о военном прошлом. Тёмно-синий вицмундир был застёгнут наглухо, несмотря на августовскую жару. Седеющая бородка подчёркивала впалые щёки, а взгляд был усталым, как у человека, повидавшего слишком много человеческой глупости.

– Прошу вас, Николай Иванович, – Гильбих распахнул двери. – Позвольте предложить вам чаю после нашего обхода. Должен сказать, что ваша дотошность при проверке препаратов произвела на меня самое благоприятное впечатление.

– Благодарю, – сухо ответил Воронцов, усаживаясь в кресло у окна. – В военное время контроль за качеством лекарств должен быть особенно строгим. Малейшая ошибка может стоить жизни нашим солдатам.

– Разумеется, разумеется, – закивал Карл Густавович, присаживаясь напротив. – Я полностью разделяю вашу позицию. Моя аптека всегда славилась точностью приготовления препаратов.

Воронцов оглядел комнату, задержавшись на гравюрах с видами Петербурга и часах с бронзовым маятником.

– У вас солидный дом, Гильбих, – заметил он. – Давно здесь обосновались?

– Почти пятнадцать лет. После назначения управляющим аптекой военного ведомства.

Инспектор кивнул и достал из внутреннего кармана записную книжку. Он как раз собирался что-то сказать, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Августина.

За прошедшую неделю она ещё больше освоилась в своём теле. Движения стали почти естественными, хотя сохраняли неуловимую механистичность, особенно в моменты замешательства. Сейчас на ней было простое домашнее платье цвета слоновой кости, купленное недавно, – оно идеально сидело на фигуре.

Карл Густавович побледнел.

– Августина! – голос его сорвался. – Я не ожидал тебя здесь. Разве ты не должна была заниматься… э… чтением в библиотеке?

– Я услышала незнакомый голос, – ответила она своим странным мелодичным голосом. – Мне стало любопытно.

Она перевела взгляд на Воронцова, который при её появлении поднялся, как и полагается при встрече с дамой. Серебристо-серые глаза изучающе окинули его с головы до ног.

– Добрый день, сударыня, – произнёс инспектор, слегка поклонившись. – Николай Иванович Воронцов, к вашим услугам.

То, что произошло дальше, Карл Густавович потом не мог вспоминать без содрогания. Августина пересекла комнату стремительным, но плавным шагом. Воронцов ещё не успел выпрямиться после поклона, когда она приблизилась вплотную, положила ладони ему на плечи и мягко надавила, заставляя опуститься обратно в кресло. Прежде чем чиновник осознал происходящее, она уже сидела у него на коленях.

Воронцов застыл. Глаза его расширились от изумления, руки зависли в воздухе. Записная книжка выпала из пальцев и глухо стукнулась о ковёр.

– Августина! – Карл Густавович вскочил с места. – Что ты делаешь?!

Она повернула голову к своему создателю, чуть наморщив лоб.

– Я села. Это кресло выглядело необычно, но удобно.

Гильбих бросился к ней, пытаясь оттащить от оцепеневшего инспектора, но Августина оказалась неожиданно тяжёлой для своей хрупкой фигуры.

– Прошу прощения, Николай Иванович, – пробормотал Карл Густавович, покраснев до багровости. – Моя родственница… она… она недавно перенесла нервное потрясение. Не совсем понимает… Августина, пожалуйста, встань немедленно!

Инспектор наконец обрёл дар речи.

– Сударыня, – произнёс он сдавленно, – боюсь, вы ошиблись. Я не предмет мебели.

– Вы тёплый, – заметила Августина, не двигаясь с места. – И пахнете иначе, чем другие кресла.

Она повернулась к нему – их лица оказались в опасной близости. Серебристо-серые глаза смотрели прямо в глаза гостя, изучая с холодным любопытством.

– У вас учащённое сердцебиение. Сто двадцать ударов в минуту. Это нездорово для человека вашего возраста.

Воронцов стал белым, как полотно. Взгляд его заметался по комнате, ища выход. Наконец, собрав волю, он осторожно, но твёрдо отодвинул Августину и поднялся, придерживая её за локти, чтобы не упала.

– Я вынужден откланяться, – сказал он, обращаясь к Гильбиху, но глядя куда-то поверх его головы. – Срочные дела… в департаменте. Отчёт о проверке вышлю с курьером.

– Но Николай Иванович, – начал было хозяин, – вы даже чаю не успели…

– В другой раз, – отрезал Воронцов, направляясь к двери. – Всего доброго.

Инспектор почти бежал по коридору, шаги гулко отдавались в тишине дома. Карл Густавович обессиленно опустился в кресло, закрыв лицо руками.

– Что ты наделала? – простонал он. – Ты понимаешь, что он может написать такой отчёт, что аптеку закроют?

Августина стояла посреди гостиной, глядя в пространство перед собой.

– Я совершила ошибку, – произнесла она ровно. – Человек – не кресло. Запомнила.

В дверях появилась Александра Александровна, привлечённая шумом поспешного ухода гостя.

– Что здесь происходит? – спросила она, переводя взгляд с мужа на Августину.

Карл Густавович только махнул рукой, не в силах объяснять.

Августина повернулась к хозяйке дома.

– Я приняла человека за предмет мебели и села на него. Это вызвало крайнее смущение среди присутствующих.

Александра Александровна молча развернулась и вышла. Через мгновение из коридора донёсся звук разбивающегося стекла – видимо, пузырёк с нюхательной солью выпал из её ослабевших пальцев.

Последний инцидент произошёл через три дня после злополучного визита проверяющего инспектора. Был тихий августовский вечер, дневная жара спадала, и в воздухе появлялась та особая прозрачность, какая бывает только в конце лета. Дом готовился ко сну – Александра Александровна проверяла, заперты ли двери, близнецы расчёсывали волосы перед сном, Карл Густавович в кабинете составлял отчёт для военного ведомства.

Молодая горничная Дуня, недавно принятая в дом вместо уволившейся Глаши, заканчивала вечернюю уборку на втором этаже. Глаша ушла без предупреждения после того, как застала Августину стоящей над своей постелью в полной темноте – та наблюдала за её дыханием, держа в руках блокнот. Дуня об этом знала, но всё же не уволилась – ей нужны были деньги. Она протирала пыль с подоконников, поправляла шторы, расставляла по местам книги и безделушки. Оставалось только проверить, потушены ли лампы в коридоре.

Проходя мимо комнаты «курляндской барышни», как слуги называли Августину, Дуня заметила странный свет из-под двери, не похожий на обычный свет лампы – мерцающий, неровный. Прислушавшись, горничная уловила тихие ритмичные звуки, похожие на шаги.

Дуня была девушкой любопытной и не слишком робкой. Среди прислуги ходили странные слухи о новой жиличке, но сама она ещё не имела случая близко познакомиться с Августиной. Сейчас, когда весь дом погружался в сон, был подходящий момент.

Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, горничная приблизилась к двери и заглянула в замочную скважину.

Посреди комнаты стояла Августина, одетая лишь в нижнее бельё – не своё, а Дунино, взятое из её комнаты в задней части дома, отведённой для прислуги. Тонкая батистовая сорочка с кружевом, которую Дуня надевала только по большим праздникам, едва прикрывала тело. В каждой руке Августина держала по горящей свече, воск капал на пол, образуя причудливые узоры. Но страшнее всего было другое – она кружилась на месте с механической точностью заводной игрушки, делая один оборот ровно за четыре секунды, не убыстряясь и не замедляясь. Глаза были открыты, но казалось, что она ничего не видит.

Дуня с трудом подавила крик. Её трясло, но она не могла оторваться от этого зрелища. В какой-то момент Августина остановилась и, словно почувствовав чужое присутствие, повернула голову точно в сторону двери. Серебристо-серые глаза, казалось, смотрели сквозь дерево, сквозь замочную скважину – прямо в лицо перепуганной горничной.

– Я вижу тебя, – произнесла Августина своим странным мелодичным голосом, который в полумраке звучал особенно потусторонне.

Этого выдержать Дуня уже не могла. Она отпрянула от двери, зажав рот руками. Стараясь не бежать, но двигаясь так быстро, как только могла, она бросилась к лестнице, непрерывно крестясь. Ей нужно было попасть в свою комнату, запереть дверь и переждать до утра, а утром – бежать, бежать из этого дома, где поселилась нечистая сила!

На следующее утро, ещё до завтрака, Мария Ивановна сообщила хозяйке, что Дуня подала прошение об увольнении и уже собрала вещи.

– Что случилось? – спросила Александра Александровна, уже предчувствуя ответ. – Она работала всего две недели.

– Говорит, в доме нечисто, – тихо ответила Мария Ивановна, теребя край фартука. – Видела что-то ночью… Крестится всё время и бормочет молитвы.

Александра Александровна вздохнула. Это была уже третья горничная, уволившаяся с тех пор, как в доме появилась Августина.

– Выдайте ей жалованье за месяц вперёд, – распорядилась она. – И найдите замену.

– Боюсь, будет сложно, барыня, – покачала головой экономка. – По городу слухи пошли. Говорят, в доме Гильбихов водится… – она запнулась, не решаясь произнести слово вслух.

– Что ж, – Александра Александровна расправила складки на платье. – Значит, придётся обходиться теми, кто есть. Иногда я думаю, что нам всем следовало бы поступить, как Дуня.

Она поднялась и направилась в столовую, где семью уже ждал завтрак. Проходя мимо комнаты Августины, невольно ускорила шаг.

За дверью было тихо. Возможно, Августина всё ещё кружилась там со свечами в руках, а может быть, придумывала новый способ изучения человеческого поведения. В любом случае это был лишь вопрос времени – дом Гильбихов снова содрогнётся от очередного происшествия, связанного с созданием Карла Густавовича.

Церковь Архангела Гавриила в Архангельском переулке стояла в двух кварталах от дома Гильбихов – каменная, с зелёным куполом, похожим на опрокинутую чашу, тихая в будни и торжественно-гулкая по воскресеньям.

В это августовское утро, когда в воздухе уже чувствовалось дыхание осени, семья направлялась к обедне в полном составе: Карл Густавович вёл под руку жену, за ними степенно шли близнецы, а позади всех, сохраняя точную дистанцию в два шага, двигалась Августина. Её появление в церкви было предметом длительных семейных споров, закончившихся победой Карла Густавовича: он настаивал, что приобщение «курляндской родственницы» к обществу должно включать все аспекты нормальной московской жизни, в том числе религиозные обряды.

– Я категорически против, – шептала Александра Александровна накануне, нервно постукивая пальцами по крышке комода. – Она не умеет вести себя на людях. Подумайте, к чему это может привести!

– Это не существо, а молодая женщина, – ровным голосом возражал Карл Густавович, хотя внутри у него всё холодело от сомнений. – Её поведение значительно улучшилось. Она теперь умеет есть, пить, вести простейшие беседы…

– И рассматривать горничных по ночам, – добавила жена. – И надевать на других корсеты. И садиться на колени статским советникам.

– Все эти… недоразумения остались в прошлом, – заверил её муж, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Августина быстро учится. Сейчас она почти неотличима от обычного человека… с некоторыми странностями.

И вот теперь они шли по Архангельскому переулку, а в груди Карла Густавовича ворочалось предчувствие очередной катастрофы. Августина в этот день выглядела безупречно: серое платье с воротником-стойкой, тёмная вуаль, которую Евгения посоветовала надеть «по обычаю». Короткие тёмные волосы были уложены в подобие модной причёски, а движения казались почти естественными – если не приглядываться.

Ксения то и дело оборачивалась, бросая на «курляндскую родственницу» настороженные взгляды, и быстро крестилась, когда думала, что никто не видит. Евгения, напротив, подождала, пока родители пройдут вперёд, и замедлила шаг, поравнявшись с Августиной.

– Слушайте внимательно, – тихо сказала она, улыбаясь для случайных прохожих. – В церкви нельзя разговаривать громко, нельзя ходить во время службы, нельзя задавать вопросы. Просто стойте рядом со мной и повторяйте мои движения. Когда все крестятся – креститесь. Когда все кланяются – кланяйтесь. Ясно?

– Ясно, – ответила Августина. – Имитировать внешние признаки религиозного опыта.

Евгения слегка вздрогнула, но сохранила спокойное выражение лица.

– Именно так. И, пожалуйста, не используйте таких формулировок в присутствии других.

Церковный двор был полон прихожан – семей того же слоя московского общества, что и Гильбихи. Женщины в тёмных платьях с кружевными воротничками, мужчины в сюртуках, дети, непривычно тихие, в своих воскресных нарядах. Августина оглядывалась по сторонам с напряжённым вниманием, которым отличались все её попытки изучения человеческого поведения.

Они вошли в церковь. Горели свечи, воздух был напоён запахами ладана и воска. Иконостас сиял позолотой в утренних солнечных лучах, проникавших сквозь узкие окна под куполом. Карл Густавович провёл семью к привычному месту – недалеко от правого клироса, откуда открывался хороший вид на алтарь.

Август стоял на пороге осени, и храм был наполнен не только запахами воска и ладана, но и неуловимым ароматом яблок – прихожане принесли освящать плоды нового урожая. Эта смесь запахов, шелест одежд, приглушённые голоса создавали атмосферу благоговейного ожидания.

Служба началась. Священник, отец Иннокентий, вышел из Царских врат алтаря, и его густой бас заполнил пространство храма. Августина, как и было велено, старательно повторяла движения Евгении – крестилась, когда та крестилась, кланялась, когда кланялась та. Странная, механическая точность её движений бросалась в глаза лишь тем, кто специально наблюдал, но в полумраке церкви это было почти незаметно.

Всё шло хорошо до тех пор, пока не запел хор. Это был обычный приходской хор – несколько пожилых женщин и двое-трое мужчин с приличными, но не выдающимися голосами. Они затянули «Господи, помилуй» – древний напев, простой и торжественный одновременно.

И тут произошло то, чего Карл Густавович опасался больше всего. Августина, до этого стоявшая тихо и неподвижно, вдруг подняла голову. Серебристо-серые глаза широко распахнулись, губы приоткрылись. Она сделала глубокий вдох – такой вдох, какой опытные певцы делают перед началом арии, – и присоединилась к хору.

Но это было не робкое подпевание прихожанки, знающей слова молитвы. Это был голос оперной дивы – чистое, безупречное сопрано, способное заполнить зал Большого театра без всякого усиления. Голос Августины перекрыл пение хора. Певчие смолкли, оборачиваясь, пытаясь понять, откуда исходит этот звук.

– Господи, помилуй! – пела Августина, и в голосе её не было ни тени эмоций, лишь математически выверенная точность интонации. – Господи, поми-и-илуй!

Звуки, исходившие из её горла, казались не вполне человеческими. Слишком совершенными, слишком чистыми, без единой вибрации или погрешности. Словно сам ангел спустился в храм Архангела Гавриила и запел голосом из иного мира.

Прихожане один за другим поворачивали головы в сторону Гильбихов. Сначала на лицах читалось изумление, потом – восторг, сменившийся недоумением, а затем и страхом. Потому что голос становился всё громче, всё пронзительнее, всё менее похожим на пение живого человека. Августина достигла нот, недоступных простым смертным, – нот, от которых стёкла в окнах начинали вибрировать, а свечи мерцать.

Отец Иннокентий у амвона застыл с раскрытой книгой в руках, глядя на странную прихожанку. В его взгляде читалось не столько удивление, сколько понимание – такое, какое бывает у людей, долго живущих рядом с тайной и сразу распознающих её присутствие.

Но хуже всего была реакция простых прихожан. Пожилая купчиха уже крестилась размашисто и часто, шепча молитву от нечистой силы. Торговка яблоками с соседней улицы потянула за руку сына, пятясь к выходу. А старый отставной полковник, стоявший неподалёку от семьи Гильбихов, только покачал головой и пробормотал:

– Немцы… Экспериментируют, всё экспериментируют…

Карл Густавович почувствовал, как лицо заливает краска стыда и ужаса. Он быстро шагнул к Августине и положил руку ей на плечо, сжав с силой, которая могла бы причинить боль обычному человеку. Но девушка лишь прервала пение и повернулась к нему с вопросительным выражением в серебристо-серых глазах.

– Нам нужно идти, – прошипел Гильбих, обращаясь к семье и стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Августине стало плохо.

Он взял девушку под руку и почти силой повёл к выходу. Александра Александровна и близнецы последовали за ними, опустив головы и стараясь не встречаться глазами с другими прихожанами. Только у самых дверей Карл Густавович обернулся и, с трудом выдавив вежливую улыбку, произнёс достаточно громко, чтобы слышали стоявшие рядом:

– Прошу прощения за беспокойство. Моя племянница… она нездорова. Последствия нервной горячки. Мы отведём её домой.

Августина шла рядом послушно, но с явным недоумением.

– Я пела неправильно? – спросила она, когда они оказались на церковном дворе. – Высота тона не соответствовала стандартам?

– Нет, Августина, – устало ответил Карл Густавович. – Ты пела слишком правильно. Люди не способны петь так. Это пугает их.

– Не понимаю, – сказала она, наклонив голову под характерным для неё углом. – Разве совершенство не является целью?

– Не всегда, – тихо проговорил Карл Густавович, ощущая на себе тяжёлый взгляд жены. – Иногда недостатки делают нас людьми.

Разговор продолжился дома, за закрытыми дверями кабинета, где Александра Александровна дала волю накопившемуся гневу.

– Это было последней каплей, – говорила она, меряя шагами комнату. – Я больше не могу. Вы хоть понимаете, что нас теперь не примут ни в одном приличном доме? Что о нас будут говорить?

– Вы преувеличиваете, моя дорогая, – пытался успокоить её муж. – Ничего страшного не произошло. Подумаешь, девушка запела в церкви. Мало ли у кого бывают… э… экстатические религиозные переживания.

– Экстатические переживания? – Александра Александровна остановилась и посмотрела на него с выражением, которое бывает у людей, сомневающихся в рассудке собеседника. – Вы слышали этот голос? Это не человеческий голос! Так поют только… только…

Она не договорила, но взгляд, устремлённый к потолку, ясно показывал, что она имела в виду ангелов – или, возможно, существ из совсем другой области сверхъестественного.

Тем временем предоставленная самой себе Августина продолжала изучение человеческой жизни. Запершись в комнате, она часами стояла перед зеркалом, растягивая рот пальцами в разные стороны, пыталась создать то выражение, которое люди называли «улыбкой». С клинической беспристрастностью отмечала, какие мышцы задействованы, под каким углом должны подниматься уголки губ, как меняется форма глаз.

– Улыбка – выражение положительных эмоций через растяжение губ и сокращение окологлазных мышц, – бормотала она, записывая определение в маленькую записную книжку, подаренную Евгенией. – Наблюдение: улыбка Евгении отличается от улыбки Александры Александровны. Гипотеза: различные типы улыбок выражают различные эмоциональные состояния.

Она экспериментировала часами, пока не научилась создавать подобие человеческого выражения радости. Но что-то всё равно было не так – глаза оставались не вовлечёнными эмоционально, а сама улыбка выглядела приклеенной к лицу.

Другим объектом изучения стала походка. Августина обратила внимание, что люди двигаются по-разному, и решила найти наиболее эффективный способ передвижения. Особенно её заинтересовала манера ходить кухарки Марфы. Будучи пышной женщиной в годах, та передвигалась по дому покачивающейся походкой, слегка переваливаясь с боку на бок.

«Интересно, – думала Августина, наблюдая за кухаркой из-за угла. – Очевидно, это наиболее оптимальный способ распределения веса при ходьбе».

На следующий день домочадцы с изумлением наблюдали, как стройная, изящная Августина расхаживает по дому, широко расставляя ноги и раскачиваясь. Она появлялась в дверях гостиной и с серьёзным выражением лица пересекала комнату странной, вразвалочку, походкой, точно моряк на палубе во время качки.

– Что с ней теперь? – шёпотом спросила Ксения у сестры, наблюдая, как Августина, покачиваясь, проходит мимо.

– Понятия не имею, – так же шёпотом ответила Евгения, с трудом сдерживая смех. – Но выглядит это…

– Кощунственно, – закончила за неё Ксения, быстро перекрестившись.

– Я хотела сказать «комично». Она будто пародирует чью-то походку.

Загадка разрешилась за обедом, когда Августина вновь продемонстрировала особую манеру передвижения и вызвала наконец вопрос Карла Густавовича:

– Августина, зачем ты так странно ходишь?

– Я имитирую походку кухарки, – ответила она. – Очевидно, учитывая её возраст и авторитет в доме, это, должно быть, самая благопристойная походка для благородной дамы.

На мгновение за столом воцарилась тишина, а потом Евгения не выдержала и расхохоталась. Даже Александра Александровна, обычно сохранявшая каменное выражение лица при странностях Августины, слегка улыбнулась.

– Боже мой, – пробормотал Карл Густавович, протирая очки платком. – Августина, не все особенности чьего-то поведения… э… стоит копировать. У Марфы, видишь ли, геморрой, отсюда и её специфическая походка.

– Геморрой, – повторила Августина, словно пробуя слово на вкус. – Варикозное расширение вен в области ануса. Запомнила.

Евгения снова прыснула, скрывая смех в салфетке, а Ксения покраснела до корней волос. Александра Александровна лишь неодобрительно покачала головой.

– За столом не принято обсуждать подобные темы, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Карл Густавович, вы могли бы провести с вашей… родственницей беседу о приличиях.

Настоящий скандал разразился через несколько дней, когда Августина обнаружила в комнате Евгении женский журнал. «Дамский вестник» пестрел иллюстрациями последних парижских фасонов и содержал многочисленные советы по уходу за собой. Августина провела несколько часов, изучая журнал с той же сосредоточенностью, с какой учёный изучает древний манускрипт.

Результат этого изучения семья увидела вечером, когда все собрались к ужину. Ксения и Евгения уже сидели за столом, Александра Александровна занимала своё обычное место, Карл Густавович только что вышел из кабинета, на ходу протирая очки.

– Странно, – заметила хозяйка, оглядывая стол. – Где же наша… гостья? Обычно она не опаздывает к трапезам.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Августина. На ней было элегантное вечернее платье из шёлка цвета слоновой кости – очевидно, взятое из гардероба Александры Александровны, – но не это привлекало внимание. Лицо девушки было раскрашено самым фантастическим образом: ярко-красная помада покрывала не только губы, но и подбородок – словно она пыталась нарисовать себе второй рот, румяна лежали неровными лиловыми пятнами на щеках, а брови, нарисованные чёрным карандашом, располагались не над глазами, а на висках, придавая ей вид удивлённого инопланетного существа.

– Добрый вечер, – произнесла она, делая неуклюжий реверанс. – Теперь я неотразима, как и сказано в статье!

Карл Густавович поперхнулся и закашлялся, прикрывая рот платком. Ксения тихо ахнула и отвела глаза, а Евгения закрыла лицо руками, пытаясь скрыть смех. Лишь Александра Александровна сохранила видимость спокойствия.

– Августина, – сказала она с деланной невозмутимостью, – боюсь, вы неправильно поняли инструкции в журнале. Это не то, что называется «быть неотразимой».

– Но здесь ясно сказано, – возразила Августина, доставая из кармана платья вырезку из журнала, – «подчеркните линию бровей, чтобы сделать взгляд более выразительным». Я подчеркнула.

– Да, но не на висках, а над глазами, – вздохнула Александра Александровна. – И помада наносится только на губы, а не… на весь подбородок.

– Но в статье говорится: «нанесите помаду на губы, чтобы они казались более полными», – настаивала Августина. – Я проанализировала это утверждение и пришла к выводу, что если нанести помаду на более широкую область, губы будут казаться ещё полнее.

Евгения уже не скрываясь смеялась, уткнувшись лицом в салфетку. Даже Ксения, обычно пугающаяся странностей Августины, не могла сдержать улыбку. Карл Густавович, глядя на своё создание, ощущал странную смесь ужаса и гордости – всё-таки она пыталась вписаться в человеческое общество, хоть и весьма своеобразным способом.

– Пожалуйста, – сказала Александра Александровна тоном, которым обычно разговаривала с самыми непонятливыми ученицами, – пойдите умойтесь. Я дам вам отдельный урок по нанесению косметики… если вы настаиваете на этом.

Августина послушно кивнула и удалилась. Когда она вернулась через десять минут, лицо было чистым, а на губах играло подобие улыбки – всё ещё неестественной, но уже гораздо более похожей на человеческую.

Вскоре Августина действительно освоила многие базовые навыки и уже не совершала таких вопиющих ошибок. Научилась есть, пить, одеваться и даже поддерживать простейшие беседы о погоде и городских новостях, хотя речь её по-прежнему отличалась странным, слишком правильным построением фраз и неожиданными аналитическими вставками.

Впрочем, случались и казусы. Однажды в аптеку зашёл поставщик лекарственных трав, старый знакомый Карла Густавовича. Августина, спустившаяся, чтобы помочь с разбором новых поступлений, решила продемонстрировать навыки приветствия. Но вместо обычного рукопожатия схватила руку поставщика, энергично потрясла её, а затем похлопала мужчину по щеке, как делают с маленькими детьми.

– Августина! – воскликнул Карл Густавович, поспешно отстраняя её от озадаченного гостя. – Прошу прощения, Павел Андреевич, моя племянница… она выросла за границей и не совсем понимает наши обычаи.

– Ничего страшного, – пробормотал тот, недоумённо потирая щёку. – Бывает… У меня вот кузен из Варшавы приезжал, так он всех мужчин в обе щеки целовал. Заграница, что с неё взять.

Несмотря на эти случайные промахи, к концу лета Августина уже могла сойти за обычную девушку при поверхностном общении. Карл Густавович, обнадёженный прогрессом, решил, что пора представить её в более широком кругу.

– Я думаю, мы могли бы устроить небольшой семейный ужин, – сказал он за завтраком в один из последних августовских дней. – Пригласить, может быть, Штольцев? Они давно не были у нас.

Александра Александровна поставила чашку на блюдце с такой силой, что фарфор жалобно звякнул.

– Только семейный, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Никаких гостей. Для безопасности всех присутствующих.