Читать книгу "Небесный летающий Китай (сборник)"

– А, дорогой! – Гагенгум горько усмехнулся и вмиг стал похож на такого же, как Берлинго, восточного человека. – Они облегченные. Машина времени не резиновая. Такую тяжесть послать! Экономили, на чем только можно. Знаешь, сколько она электричества жрет?

– Моя доля удваивается, – сказал Берлинго.

7

Бабка постаралась на славу: Каретников держался пусть не орлом, но мог передвигаться, рвота унялась. И кашель отступил до поры.

Правда, заботливый Паншин строго-настрого запретил ему ехать в седле. Каретникова уложили в подводу, ящики сдвинули к борту.

– Извини, что не карета, брат Каретников, – подмигнул ему Нащокин, устраиваясь поудобнее и беря вожжи. Он немного шепелявил.

Тот мужественно помахал перчаткой.

– Чур, господа, мусью будет мой…

– Ай да больной! Верное дело – племянницу бароновскую под бок, а там и свадебка…

– Зазнаетесь, Каретников! Звезду получите!

– Бог с вами, Нащокин! Самое большее – худую деревеньку…

И Господинчев, сказав так, быстро просунул руку за пазуху и стал ожесточенно чесаться.

– Проклятье, – пробормотал он.

– Никак у вас, Господинчев, инзекты? – озаботился Паншин, который уже изготовился запрыгнуть в седло, но в последнюю секунду остановился.

– Пожалуй, инзекты. Вот окаянный бок – зудит!

– Дорогой растрясет. В путь, господа!

Пышная хозяйка махала с порога платком. Одна половина ее лица выражала огорчение, тогда как другая, напротив, – облегчение. Она была вдова, но жила в достатке. Паншин внимательно прищурился: он вдруг вспомнил о вестовом, что до сих пор храпел на сеновале.

«Что мне за дело?» – сердито подумал он и пришпорил коня. Тот ни с того, ни с сего взвился на дыбы, седок лязгнул зубами и лишился-таки клыка.

– Тьфу! – перламутровая крошка исчезла в рассветном сугробе.

Всадники выехали со двора. Паншин позеленел лицом, тошнота подступила к горлу. Он подавился начальными словами песни: «не» превратилось в отрыжку, «вешать» ударилось в носоглотку, а «нос» просвистело сквозь зубы несостоятельным облачком. Во рту ощущался привкус железа, который Паншин списал на зуб, не зная пока, что его десны начали кровоточить.

Его смятения никто не заметил; каждый ездок погрузился в свое.

«Как бы мусью не одолел!…»

– Наддай, Нащокин! – голос Каретникова был слаб, но бодр.

– Н-но, смертяка! – Нащокин, довольный, что может потрафить товарищу, привстал и даже попытался свистнуть. Свист вышел вялый, ничуть не похожий на молодецкие россвисты вчерашних разбойников.

– Паншин! – прокричал сквозь стук копыт Господинчев. – Зачем мусью барышню в монастырь везет?

– Небось, обидел!

– То-то, что небось! А венцом греха прикрыть не хочет!

– Приготовьтесь, господа – впереди лес. Как бы не повторилось.

Каретников приподнялся на локте и потянул пистолеты. Подводу мотало, государственный груз громыхал, оповещая о всадниках белые пустоши, которые были готовы принять в себя и груз, и всадников, и государство. Паншин летел впереди, прикидывая, доберутся ли к полудню. Если Бог даст – должны добраться. Искомое Покровское, как выяснилось после расспросов хлебосольной хозяйки, существовало в этих краях в единственном числе.

Тошнота усиливалась. Паншин, не снижая скорости, оглянулся на своих товарищей. Их вид удручал, и командир тревожно подумал, что ставки отряда в вероятной битве с коварным мусью падают с каждой верстой. Вороны невесело лаяли; их скучный хохот пронимал Паншина до печенок.

8

Барон фон Гагенгум решился на извращение и принимал ванну. Массивное вместилище казалось диким в отрыве от кафеля, душа и трепетных занавесок. Ванна стояла посреди комнаты, и перепуганная девка ходила вокруг Гагенгума, подливая горячей воды из кувшина. Она предчувствовала скорое приглашение и двигалась на цыпочках, боясь сама не зная, чего – то ли бесовской купели, то ли непонятного барина.

Гагенгум краем глаза посматривал на девку, но действовать не решался. Он плохо разбирался в местных обычаях. Скорее всего, оно было бы все путем, да кто ж его знает. «После дела, – внутренний Гагенгум погрозил внешнему пальцем. – Держите себя в руках, господин советник».

– Поди вон, – пробурчал он, собравшись с волей.

Та в замешательстве поклонилась и выбежала за дверь.

«Никак, удивилась. Может быть, следовало как раз наоборот? Дворня засмеет, пойдут слухи… Государыня потребует к себе…»

И Гагенгум содрогнулся. Он знал об аппетитах государыни и меньше всего хотел связаться в ее мыслях с деликатными сферами. Не дай Бог, захочет испытать.

«Государыню мне не осилить. И что же дальше? Голову с плеч? В батоги? Или посадят в острог? Острог – это какая же будет эпоха?»

Тем временем естество забирало свое. Мысли о девке, усиленные образом грозной государыни, возбудили Гагенгума, и он осуждающе уставился на телесный результат.

«Может, и шубу пожалует, раз такое дело. И сотенку душ».

Здесь Гагенгум понял, что вконец размечтался, и приказал себе думать о главном.

Затея с Машей не давала ему покоя. Не надо было Машу. В добрых молодцах взыграет ретивое – Берлинго и шприца не успеет набрать, не дадут. Минет, говоришь? А шпаги не хочешь?

Стратегия, порочная в зародыше. Изначальная конфронтация. Да, отозвать – причем немедленно. Или раскрутить машину обратно, убрать к черту Машу, переодеть Берлинго деревенским знахарем – или, лучше, иностранным врачом, по задуманному сценарию. Этот пункт обойти не удастся.

Конечно, так будет вернее. До чего же заразная штука – кино! Зомбирует былое и думы.

Гагенгум взялся за края ванны, начал вставать.

Под грохот сапог распахнулись двери. Вошел отряд солдат. Барон застыл в неприглядной позе; капли срывались с его дебелого тела и разбивались в круги.

Свирепый офицер остановился возле ванны и расправил свиток.

– Повелением государыни! – объявил он заглавие царской грамоты.

«Права зачитывает», – обмер Гагенгум. Он зря волновался. Зачитывание прав так и не вошло в отечественную традицию. Офицер, поленившись утруждать соколиное зрение, дал свитку свернуться, крякнул что-то и отдал приказ:

– Связать колдуна!…

9

На подступах к Покровскому им очень кстати встретился испуганный мужик, путешествовавший в розвальнях. Бубенчик был почти не слышан из-за стука копыт, но чуткий на ухо Паншин придержал коня – и как раз вовремя. Из-за поворота вывернула угрюмая лошадка. Мужик выкатил глаза, охнул и натянул вожжи.

– Поберегись! – Паншин тоже притормозил. Он раскраснелся на морозе, и это было необыкновенное сочетание: розовое на болезненной зелени.

Мужик сорвал шапку и выставил бороду, намереваясь сойти и поклониться.

– Сиди, борода! Далеко ли до Покровского?

– Близко, близко, – обрадовался мужик.

– А пришлые люди в нем есть?

– А как не быть. Давеча остановились. Немец и барышня с ними.

– Ага! – Паншин торжествующе оглянулся. Господинчев со значением нагнул голову, а Нащокин шмыгнул носом. Каретников дремал.

– Где остановились?

– Так на Авдотьином дворе. Проедешь, барин, лужок…

И мужик принялся объяснять дорогу на Авдотьин двор.

– Точно Авдотьин? Не Матренин какой-нибудь? Не Аграфенин? – с напускной строгостью интересовался Паншин. Мужик крестился и божился.

– Церква… за ею пять дворов – и тебе лужок…

– Понял. Спаси тебя Бог. А теперь забирай правее!

Разъехались с трудом, но как-то потеснились, обошлось. Мужик, поминутно озираясь, зачмокал, захрипел; его лошадка, снег почуя, напряглась, и розвальни поползли из придорожной канавы на ровное место.

– Господа, приготовьтесь! – голос Паншина обрел былую звонкость. Каретников проснулся и сел.

– Ох, чую я, несдобровать мусью! – зловеще прищурился Господинчев.

– Святое дело, братцы, Машу освободить, – приговаривал Нащокин, держась в хвосте его коня, рядом с которым скакал второй, расседланный, принадлежавший Каретникову.

– Запевай! – не выдержал Господинчев. – Не вешать нос! Гардемарины…

– Не время петь, – сочувственно оборвал его Паншин. – Ударим внезапно.

Нащокин вдруг нахмурился, полез себе в рот, пошарил там и вынул очередную шестерку.

Как и вчера, они выехали из леса, который на сей раз оказался более гостеприимным, и сразу увидели очередную деревню, зарывшуюся в снег. Золотые купола маленькой церковки обещали вечную жизнь, а в качестве малоценного приложения – много хорошего прежде, чем та начнется.

– Нигде не останавливаться, – предупредил Паншин. – Шпаги к бою. Пистолетов не троньте. Здесь дело чести.

– Отобьем Машу, братцы!

– И Державу подымем!

– Державе – быть!

Так порешив, они ворвались в Покровское. Конный вихрь намотал на копыта тончайший Покров из морозного эфира, являвшийся земным отражением заботливого космического Покрова. Деревня наполнилась лаем. Подводу подбрасывало на ухабах; Каретников, полуприсев – полулежа, оглядывал из-под ладони окрестности. Берлинго, вышедший на крыльцо в накинутой на плечи боярской шубе, решил поначалу, что времена смешались вконец, и на него мчится непредусмотренная тачанка.

На свою беду, он был при шпаге.

И выглядел смурным: до Покровского, дабы упредить гардемаринов, пришлось добираться кратчайшими, а потому нетореными дорогами. Дня не хватало – ехали ночами, приманивая волков; распугивали спешкой блоковскую белоглазую чудь.

Господинчев первым увидел француза.

– Вот они, господа!

Он вырвался вперед, срывая на скаку накидку.

– Господинчев! – беспомощно кричал ему вслед Каретников. – Обождите! Позвольте мне!

Ему было совестно за свой недуг, и он хотел любой ценой отличиться.

Господинчев влетел на двор.

– Мусью Берлинго? – осведомился он, зловеще гарцуя.

Француз придержал сползавшую с плеча шубу. Он лихорадочно подыскивал подходящие выражения.

– Чего изволите? – нашелся он наконец, и тут же понял, что сказал не по делу.

От его холопской фразы Господинчев презрительно скривился.

Тут подоспели остальные. Берлинго в ужасе взглянул на подводу и непроизвольно попятился.

– Именем императрицы, господин француз! Освободите сей же час девицу! Каковую девицу имели вы дерзость насильно захватить!

– Пагады, – Берлинго миролюбиво выставил руку, отбросив ненужный парижский прононс. – Зачем так волнуешься? Спускайся сюда, сядем, как люди, пагаварим…

Судя по всему, в его ласковые речи вкралось оскорбление. Побагровевший от ярости Паншин выехал вперед, развернул коня и стремительно спрыгнул в снег.

– Защищайтесь! – он непочтительно прочертил формальное фехтовальное приветствие.

Берлинго предпочитал «беретту», но ее еще надо было достать из кармана. Он не был обучен правилам поединка, а потому, в стремлении хоть как-то защититься и отразить напор, тоже выхватил шпагу и глупо замахнулся ею на Паншина.

Стремительный юнец, забыв о странном коллективном недомогании, сделал выпад и пронзил наглеца насквозь.

– Что ты делаешь, дурак!

Берлинго смотрел на Паншина расширившимися глазами. Он мгновенно побледнел, выронил клинок и ощупал входное отверстие быстрым, фортепьянно-паучьим движением. Колени мусью подогнулись, и эмиссар благодарных потомков рухнул ничком, раскровенив напоследок изломленную южную бровь.

– Он и драться-то не способный, – удивился Паншин.

– Эх, не вышло в герои, – и Каретников сокрушенно покачал головой.

– Не печалься, брат Каретников. Итак, господа, разобьем бивуак, но мешкать не станем. Закусим, чем Бог послал, заберем девицу и трогаем дальше.

Господинчев спешился и прошел вперед Паншина. Он перешагнул через неподвижного мусью и толкнул дверь в избу. И сразу же посторонился, прижавшись спиною к стене: мимо него прошуршал кружевной ураган, пахнуло нездешними притираниями. Обеспокоенная барышня, одетая не то к ночи, не то к мазурке, выбежала на крыльцо и присела над мертвым французом. Паншин машинально прикрыл глаза ладонью. Нащокин и Каретников замерли.

Видно было, что Маша совсем не боится крови. Она со странной уверенностью прощупала грудь мусью и, запачкавшись, сделала совершенно невозможное дело: в досадном раздражении вытерла пальцы об ворот покойника, как будто поступала так изо дня в день.

– Сударыня, – осторожно позвал ее Паншин. – Сударыня, очнитесь!

Девице, однако, вовсе не требовалось очнуться, она пребывала в здравом рассудке. Паншин, видя гнев в ее васильковых глазах, смешался и не нашел ничего лучшего, как представиться:

– К вашим услугам… сожалея, что допустил лицезрение мертвого тела… способствуя свободе вашей и разрешению от позорного плена… гардемарин ее Императорского Величества Паншин!

– Болван, – сказала Маша, выпрямляясь во весь рост. – Вы убили честнейшего человека: знаменитого ученого! Он мой жених! Вы разбили мне сердце, вы разрушили мою жизнь!

«Все же ночная рубашка», – решил Господинчев, который продолжал тупо рассматривать шелка и кружева, никак не рассчитанные на тридцатиградусный мороз.

10

Машино сердце было разбито совсем по другим причинам. Берлинго не был ей женихом; более того – по замшелому кодексу эпохи, нечаянно ставшей для нее современной, он делался совершенно непозволительной фигурой. Однако кодексы и своды законов тревожили Машу постольку, поскольку угрожали ее анахроническому существованию; у нее был свой взгляд на нравственность и безнравственность. Глубоко, например, безнравственным она считала поведение заботливого дядюшки, каковой Гагенгум не потрудился учесть горячность и простоту нравов местных. Поэтому теперь она хотела одного: вернуться сей же час в петербургскую резиденцию, причем не в ту, что есть, а, разумеется, в ту, что будет. Домой. Для этого годились любые средства. Пускай Гагенгум выворачивается сам.

Она оттолкнула цветастое блюдце, или черт его поймет, что это было – посудину, в общем, оттолкнула с душистым ненавистным чаем и смерила царственным взором Каретникова, заранее уже потерявшего рассудок, а ныне, при личной встрече с помысленным идеалом, ни о каких усладительных имперских делах не мечтавшего и никаких других дев не воображавшего. Тошнота, вновь подступившая, мешалась в нем с романтическим томлением.

В избе было жарко натоплено; всерьез и надолго набычился самовар. По случаю дамы гардемарины, несмотря на жару, были застегнуты на все пуговицы.

– Господин гардемарин! – повелительно молвила Маша. – Пересядьте сюда. Дайте руку. Да вы дрожите, сударь!

– Он нездоров, госпожа, – вступился за товарища Паншин, стремясь в то же время загладить речами естественное убийство. – Мы все нездоровы.

– Что так? – Маша вдруг обрадовалась. Удача плыла ей в руки, материализуясь во влажных ладонях пламенного Каретникова. Теперь она знала, что, как и зачем предложить. Причины нездоровья, в силу скрытности беспечного Руслана, ей были неизвестны, равно как и первоначальные цели воинственного отряда. Зато про героин, которого были навалены полные сани, ей было известно все.

«Вскипятим на свечке, – решила она. – Железную ложку возьму у Руслана».

Господинчев, желая поучаствовать в разговоре, сбивчиво пересказал маловнятные рассуждения недавней бабки. По его, а может – по ее словам выходило, что на отряд напустили порчу.

Паншин согласно кивал, припоминая постоялые дворы и их жутковатых обитателей.

– Помните, господа? – обратился он к напряженным товарищам. – Проезжий ямщик, что меня в дверях пущать не хотел. Глаз у него был ох, какой дурной!

Нащокин, катая во рту очередной зуб, дерзнул возразить:

– Полно вам, Паншин. Там глаза и не видать было. Экая бородища, прямо зверь!

– Христос с ним, – подвел черту Господинчев. – Мы, сударыня, не робкого десятка. Что нам порча! Одно лишь слово вашего дядюшки…

– Он мне не дядюшка, – быстро отреклась Маша. – Он… – она на секунду задумалась. – Он – прислужник и шептун Черного Магистра, который – Антихрист.

Решившись поименовать темную силу, Маша знала, что ничем не рискует. Магистр-Антихрист являлся фигурой, актуальной во все времена, и в восемнадцатом веке цивилизация вполне могла без возражений проглотить подобное блюдо.

И она не ошиблась.

– Mein Gott! – Каретников почему-то перешел на немецкий. – Но как же…

– Ах, сударь, – грустно вздохнула Маша, поправляя косу. – Мой несчастный жених – лицо, известное во всех европейских землях. Он много лет провел в трудах над сочетанием стихий, алкая утешного снадобья… И снадобье здесь, пречудесное чудо. Но исчадие ада, погоняемое завистью, снарядило погоню в низком стремлении захватить благодатный пульвис…

– Пульвис? – переспросил Нащокин.

– Это, брат, порошок, – объяснил ему Паншин. – Но позвольте, сударыня… От названного вами Антихристом дяди мы получили важнейшую миссию… доставить в исправности наисекретнейшие ларцы.

Доставка чего-то куда-то не входила в Машины планы.

– Любезный господин! Тот, кого вы упорно называете моим дядей – окаянный тать, расхититель царского добра. И ваша миссия – всего лишь подлое стремление оного татя прикрыть молодым благородством чудовищность действия. Мне не ведомо, что вы везете, но миссия ваша вредит государству российскому, ибо что доброго может быть от Антихриста?

«Пускай тебя заколют», – подумала она мстительно, адресуя свое пожелание Гагенгуму и не ведая, что тот в сию минуту признается на дыбе в машине времени, чем поощряет палачей к разумной и понятной изобретательности.

Видя произведенное смятение, Маша решила, что сделала еще мало, и надобно добавить.

– Ручаюсь, что ваши ларцы похищены из казны государыни. Ах, как же вы не подумали! Их нужно вернуть, и немедленно, иначе вас всех обвинят в черной измене. Вами играли, вашу отвагу сделали разменной монетой…

– Такие речи, сударыня, звучат странно, – заметил Нащокин. – Вдобавок манера излагать мысли не вполне созвучна общеупотребительной.

– Это все Руслан, – не растерялась Маша. – Мою манеру изменила его ученость, передавшаяся мне в иносказательных словесах.

– Руслан? – удивился Господинчев. – Что за Руслан?

– Мсье Берлинго крестился в православную веру, – быстро объяснила Маша. – Это его христианское второе имя.

Гардемарины переглянулись. Они не были уверены, что новое имя подобрали из святцев. Не было уверенности и в Маше, и та кусала губу, проклиная себя за болтливый язык.

– Да лекарь ли был покойник? – усомнился Каретников, жертвуя приятностью в глазах дамы ради оправдания сомнений, которые все более явно проступали на лицах его спутников. Сам того не зная, он помог ответчице перейти к делу.

– Лекарь, каких не видал свет, – Маша поднялась с лавки. – Пойдемте со мной, господа. Я дам вам полное подтверждение честности и чистоты этого человека. Его чудодейственный пульвис излечит ваши недуги, и вы воспрянете духом. И повернете коней, ибо снадобье это зело потребно в Российском Государстве… Заполучив его, государыня не замедлит простить вам губительное неведение.

11

Новолуние. Полосатую будку заметает метель. Качается жалкий фонарь. Игрушки зимы – и будка, и фонарь, и служивые люди, охраняющие подступы к невскому полтергейсту.

Тягучие крики, расслабленное пение. Кони ржут, налетая из мрака; гремит, словно чертова табакерка, расхлябанная подвода, заваленная мешками, ящиками и сеном. Из подводы вяло ругается женский голос:

– Ничего не скажешь – действительно мягко, господа!

Солдат, помахивая фонарем, заступает дорогу. Присматривается, тщится разобрать в темноте лица ездоков.

Разглядев, содрогается.

Призраки! Полуночные демоны, арктические бесы!

– Стойте, окаянные!

И в левую руку, из правой, к фонарю – ружье. Свободные пальцы неистово чертят крест.

– Го-олубчик… остынь… возьми у меня за пазухой… там царская бумага… пошарь, возьми…

Солдат, проваливаясь в снег, с опаской подходит к подводе. В ней – трое; двое других обмякли в седлах.

«Никак, поморожены?»

Да, не иначе. Язвы, струпья, ввалившие щеки, заостренные носы.

«Не святки ли нынче? " – с пустой надеждой вопрошает себя солдат. Не святки, и путники – не ряженые.

– Поторопись, служивый… У нас до государыни дело… Везем вернуть похищенные ларцы, да снадобье чужеземное от многих хворей…

Движения замедлены, речь растянута. Внезапно тот, что ближе, разевает в улыбке синюшную беззубую пасть. В нос солдату бьет чудовищный запах. Назад! Пресвятая Богородица, прости и помилуй!

Всадник снимает треуголку, подставляет взопревшее чело ледяному ветру. Батюшки светы, да он лыс, аки… аки…

Но вот и бумага. Солдат не читает, ему не до нее.

– Поезжай!…

И в мыслях добавляет от себя: «Сгинь, нечистая сила!»

– Вперед, господа! Надобно поспешать!

Спешки в голосе нет. Барышня ворочается и стонет, потирая отбитые бока. «Поедете в подводе, госпожа, – так, пошатываясь, распоряжался перед отъездом Паншин. – Вам будет мягко, ларцы потесним. И дитяти покойнее».

Маша, дабы оградить себя от знаков военно-морского внимания, сочинила, будто она на сносях и желает во что бы то ни стало сохранить плод как память о бедном, бедном, многажды несчастном Руслане.

«Нехристь, из язычников», – упорствовал ревнивый Каретников – сдаваясь, впрочем; он окончательно сдался, когда познакомился с первой, но далеко не последней дозой.

…Солдат спешит в караульное помещение. Запирается, дрожит.

Снаружи воет вьюга, мешаясь с нестройной песней:

– Не-е ве-еешать нос!…

– Путь открыт, господа гардемарины!

12

Когда построили машину времени, возник естественный вопрос о ее использовании. Гагенгум, младореформатор в летах, обладал хорошей практической хваткой. Он быстро нашелся с подходящим предложением, которое сулило государству огромные барыши.

– Машина времени – это то, что сейчас нужно, – такими словами он начал свое выступление. – Ее-то нам и не хватало. Я думаю, что теперь мы сумеем решить проблему захоронения радиоактивных отходов. Мы распахнем ворота и скажем всему миру: добро пожаловать. Деньги хлынут рекой. Если мы отправим отходы в будущее, нам не понадобится проводить решение через Думу. Не будет никакой огласки. А выгода будет огромная. Нам простят все долги и будут упрашивать взять еще.

– М-м, – поднялся министр экологии. – Каковы наши возможности? Насколько мы можем углубиться в будущее? На пять лет? Десять?

– На триста-четыреста, – ответил министр тяжелого машиностроения.

– А в прошлое нельзя?

– К сожалению, нет. И не удастся в ближайшее столетие. Только если обратно к нам, из будущего.

– Жаль! – министр экологии поджал губы, снял очки и начал протирать их замшевой тряпочкой. – В прошлое – гораздо спокойнее! А в будущее – нам же там жить!

– Не жить, – убежденно прошамкал беззубый Гагенгум.

…Потом у него состоялась приватная беседа с премьером.

– Я предлагаю дополнить наш проект секретным протоколом, – предложил Гагенгум.

Премьер-министр задумался и почесал знаменитое родимое пятно, известное всей планете.

– Что-то незаконное? – нахмурился он.

– Не больше, чем всегда. Все под контролем. Но в будущее придется отправить еще одного человека. Ушлый малый, сноровистый, зовут Хайратьян, славная мордашка. И хромосомная аберрация совсем небольшая.

– Почему – Хайратьян? – усмехнулся премьер. – Это прозвище? У него что – шевелюра?

– Избави бог. Лысый, надежный. Горячий сторонник свободного предпринимательства.

– А последствия?

– Никаких. Иначе мы бы о них уже знали. Но посудите сами: операция задумана так, что в случае непредвиденного развития событий все эмиссары должны будут вернуться из будущего во вчерашний день. Они не вернулись. Значит, все устроилось, как нельзя лучше. Мы с вами сидим, беседуем, как ни в чем не бывало… Уроды среди нас не значатся…

– Смета готова?

– Прошу, – Гагенгум подал хрустнувший лист, исписанный каллигофреническим почерком.

Премьер-министр бегло просмотрел записи и отложил в сторону.

– Под вашу ответственность, Гагенгум.

– Разумеется.

Звякнули рюмки.

– Державе быть?

– Она есть.

(с) май 2001