Читать книгу "Каменные сны"

Алексей Винокуров
Каменные сны

Пьеса в двух действиях и восьми снах.

Действие первое

Сон первый. (Пушкин.)

Пушкин стоит посреди комнаты. В комнате довольно темно, по углам почти полный мрак. Темноту немного разжижает свеча, стоящая на письменном столе. Сбоку стоит маленький диванчик или узкая кровать. В руках у Пушкина истрепанная рукопись с «Маленькими трагедиями».

ПУШКИН (задумчиво проговаривает, глядя в рукопись). «О боже! Дона Анна! Брось ее, все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан. Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу. Дай руку…»

Раздается какой-то шорох и движение за спиной. Пушкин поднимает голову, прислушивается.

ПУШКИН. Кто здесь?

Молчание. Пушкин обходит комнату – никого. Он пожимает плечами, садится за стол с рукописью. Читает вслух.

ПУШКИН (декламирует). «…Дай руку. Вот она… о, тяжело пожатье каменной его десницы!» (После паузы, задумчиво). Да, тяжело пожатье каменной десницы… Очень тяжело. Но пистолет надежнее.

Задумывается. Неслышно входит старый слуга Пушкина Никита Тихонов. Пушкин вздрагивает от неожиданности.

ПУШКИН (чуть повернув голову вбок). Кто тут?

Никита молчит.

ПУШКИН. Никита, это ты?

НИКИТА. Я, барин.

ПУШКИН. А что молчишь?

НИКИТА. Не хочу беспокоить вашу милость.

ПУШКИН (ворчит). Беспокоить он не хочет… Ты напугал меня. Будь любезен, ходи громче. Нечего изображать собой привидение.

НИКИТА (сварливо). Где уж нам, мужикам лапотным, равняться с привидениями. Ни чина заметного не имеем, ни звания. Простой русский человек, не немец какой-нибудь, и не арап, прости Господи. Так что в привидения нам путь заказан.

ПУШКИН (ухмыляясь). Вот речь не мальчика, но мужа.

НИКИТА. А еще так скажу, барин: человек с чистой совестью привидениев не боится. Человек с чистой совестью жандармов боится.

ПУШКИН (весело). Я жандармов не боюсь. По-твоему, у меня совесть нечиста?

НИКИТА. Вам жандармов бояться не нужно. У вас сам граф Бенкендорфий в знакомцах. Потому для вас привидение страшнее любого жандарма.

ПУШКИН (хмыкнув). Хватит, дядька… Довольно меня смешить.

НИКИТА (ворчит). Уж какие тут смехи… Вот прибьют вас на дуэли – другие песни запоете.

ПУШКИН (смотрит на Никиту). А ты откуда про дуэль знаешь?

НИКИТА. Да уж видно так… все знают. И про письмецо похабное приложенное…

ПУШКИН (повышая голос). Какое письмецо?

НИКИТА. Где вас, барин, добрые люди честят рогоносцем. Всея Великия, и малыя, и белыя Руси… и со прилегающими землями. Слог такой возвышенный, сразу видно, благородные господа расстарались.

ПУШКИН (закипая). Ты что же, негодяй, письма мои вскрываешь?!

НИКИТА. Зачем вскрывать? На столе лежало.

ПУШКИН (вставая со стула). А ну-ка, иди сюда! Иди-иди, не бойся…

НИКИТА. Я-то подойду. Христианской душе опасаться нечего, окроме Страшного суда. Только чур, ваша милость, не драться.

ПУШКИН. Нет, ты без условий иди. Вот так вот, вот так… (Берет его рукой за шиворот). Отвечай, кто тебя научил хозяйские письма читать?

НИКИТА. Никто не учил. (С легкой гордостью) До всего своим умом доходим… Независимый строй мысли имеем.

ПУШКИН (поражен его нахальству). Строй мысли? И не стыдно старому псу! Я гляжу, давно тебя не пороли!

НИКИТА. Нынче пороть не принято. Нынче это против просвещения… А вам, барин, грех так говорить. Другой бы только радовался, что у него слуга с образованием…

Пушкин, не выдержав, бьет его рукописью «Каменного гостя» по голове.

ПУШКИН (бьет). Вот тебе просвещение! Вот тебе образование! Вот тебе чтение чужих писем! И независимый ум – на добавку!

НИКИТА (вырываясь). Что же это вы безобразите, барин! Как можно такое тиранство: живого человека – и литературой по голове? Что в школе ребятишкам говорить станут? Был, дескать, такой Пушкин – крепостник и рабовладелец, колотил своих холопей почем зря. Не будем, скажут, его читать. Подайте нам лучше господина Кукольника сочинения.

ПУШКИН. Да ты, я вижу, разгулялся, хам! Поди прочь, мерзавец!

Никита идет к двери.

ПУШКИН. Стой! Говори, кто кроме тебя еще знает про дуэль?

НИКИТА (останавливаясь). Я никому не говорил. А вот к вам, барин, доверья нет – могли и проболтаться.

ПУШКИН (скрывая улыбку). Ладно. Ступай.

Никита идет к выходу, останавливается на пороге, топчется.

ПУШКИН. Ну, что еще?

НИКИТА (сокрушенно). Эх, барин… Эх…

ПУШКИН. Довольно пыхтеть, как самовар. Дело говори.

НИКИТА. Не моя это обязанность, конечно, а только дурное вы задумали.

ПУШКИН. Я – дурное?

НИКИТА. Как есть глупость. Дуэль эта самая. Застрелит вас Дантес проклятый. Застрелит, а сам к вашей жене ходить будет.

ПУШКИН. Что значит – к жене ходить? Ты что же, думаешь, Наталья Николаевна с Дантесом блудила?

НИКИТА (проникновенно). А как иначе, барин? Всенепременно! (Доверительно). Они ведь, жены, они все такие. Такая уж их обязанность. Муж за порог, а они и хвост набок.

ПУШКИН. Ох, и дурак же ты, Никита. Форменный дурак.

НИКИТА. Любыми титлами величайте, а только из песни слова не выкинешь. Да вы знакомых дам вспомните, разве с ними того же не было?

ПУШКИН. Ты не путай, дубина! Женщина может быть ветреной, кокетливой, легкомысленной. Но изменять законному мужу – совсем другое дело. (Смотрит на Никиту). Или то же самое?

НИКИТА (назидательно). Вот… Уже вы и сами прозревать начали. Это вам Господь Бог голову прояснил, не иначе.

ПУШКИН. Да поди ты со своей ясностью… прочь! С чего ты взял, что Дантес меня убьет? Может, это я его убью?!

НИКИТА. Ваши бы слова – да Богу в уши.

ПУШКИН (передразнивает). «Богу в уши…» По-твоему, легко убить человека?

НИКИТА. Чего же трудного? (Кивает на рукопись «Каменного гостя»). Вот, Дон Гуан ваш – одного за другим, как поросят режет. А вы чем хуже?

ПУШКИН (смотрит на рукопись, на Никиту). Ты меня с ним равняй. Дон Гуан – бретер, убийца. На его руках – кровь многих людей. А я – русский поэт. И до сего дня никого не убил.

НИКИТА. Велика важность… Прежде не убивали, теперь убьете. Надо же когда-то и начинать.

ПУШКИН (начиная сердиться). Не дури, Никита, я тебе это не шутя говорю. Не то у меня настроение, чтобы юродствам твоим потакать.

НИКИТА. Не то – так не то. Как вашей милости будет угодно.

Никита идет к двери.

ПУШКИН. Постой…

Никита замирает.

ПУШКИН (помахивая рукописью). Дона Анна своему Командору памятник воздвигла. Как думаешь, если меня убьют, жена мне поставит памятник?

НИКИТА. Да кто же вас убьет?

ПУШКИН. Дантес, кто еще?

НИКИТА. Не посмеет!

ПУШКИН. Только что сам говорил, что застрелит.

НИКИТА. Говорил. А теперь передумал. По здравом рассуждении. Никогда он вас не убьет, потому что убить вас невозможно.

Пушкин хмыкает, думает о чем-то.

ПУШКИН (задумчиво). Пожалуй, что и так. Поэзию убить нельзя. А значит, нельзя убить и поэта.

НИКИТА. Вот, а я о чем. Вы же кто есть сами собою? Вы – человек при должности. Царский канцеляриус.

ПУШКИН (смеется). Канцеляриус? Так ты мое положение понимаешь?

НИКИТА. А как иначе? При самом государе архивом заведываете. Так что нечего нам за эту дуэль волноваться! Сколько у вас было дуэлей – и все живы-здоровы.

ПУШКИН (тяжело). Нет, Никита, нынче не то, что надысь. В этот раз у меня плохое предчувствие. Помнишь, цыганка нагадала мне смерть от белого человека или от белой лошади?

НИКИТА. Ну, до лошади господин Дантес еще много не дотягивает. Ни копыт хороших ему Бог не дал, ни хвоста.

ПУШКИН. А до человека, по-твоему, дотягивает?

НИКИТА. До человека – тем более нет.

ПУШКИН (мрачно). Это, Никита, все мечты и грезы. Когда наставят на тебя пистолет, тогда совсем другая история пойдет.

НИКИТА. Не наставят.

ПУШКИН. Наставят. Я уж вызов ему послал.

НИКИТА. А назад отозвать? Яко небывший?

ПУШКИН. Назад нельзя, дело чести. (Вздыхает). Эх, Никита, думаешь, весело мне стреляться? И убивать мне неохота, а умирать – подавно.

НИКИТА. И не нужно вам умирать.

ПУШКИН. Так что же делать?

НИКИТА (после паузы). А вот если бы он как-нибудь сам умер, Дантес этот…

ПУШКИН. Как это – сам?

НИКИТА. А… например, лопатою. Или топором… Еще в двенадцатом годе с французом завсегда так поступали. Поднялась, значит, дубина народного гнева – и готово дело.

ПУШКИН (смотрит на Никиту). Ты что же мне предлагаешь? Убить его тайно?

НИКИТА. С Божьего соизволения.

ПУШКИН (задумчиво). А ведь ты негодяй, Никита.

НИКИТА. Для вашей пользы, барин, и негодяем готов, и даже в острог пойти.

ПУШКИН (вздохнув). Ты-то, может, и готов, да вот я не готов.

Пауза. Пушкин думает.

ПУШКИН. Ты мне лучше вот что скажи… Ты ведь у нас сны толковать умеешь?

НИКИТА. А как же, барин! Особливо – дурные.

ПУШКИН (с сомнением). Да? Ну, тогда, пожалуй, не будем.

НИКИТА. Отчего? Вы скажите, там посмотрим. С виду сон может быть плохой, ан глядь – он и в руку.

ПУШКИН. И что мне за выгода такие сны толковать?

НИКИТА. Откуда же нам знать? Может, завещание пора писать, может еще чего.

ПУШКИН (задумчиво). Да, завещание. Пожалуй, придется. Тут ты прав… (Вздохнув). Ну, словом, приснился мне сегодня мой Дон Гуан.

НИКИТА. Это развратник испанский?

ПУШКИН. Сразу и развратник… Может, он – просто светский, веселый человек.

НИКИТА. Чужих жен еть – вот все его веселье.

ПУШКИН. Тоже правда. Но сейчас не это неважно. Важно, что приснился он мне.

НИКИТА. В каком виде – вот что важно?

ПУШКИН. Весь был как будто в тумане, глядел необыкновенно печально.

НИКИТА (перебивая). Если в тумане, это хорошо. Это к вёдру. Урожай будет хороший.

ПУШКИН. Я стоял перед ним недвижим, а он смотрел на меня как бы снизу. И я его видел насквозь, и он меня. И, знаешь, он не просто смотрел. Он понимал, какая между нами связь. Он сознавал, что я ему автор. И говорил мне что-то, а я не слышал. Но по лицу было ясно, что говорит вещи горькие, недобрые.

НИКИТА. Ишь ты, еще и бунтует. С бунтовщиками нам не с руки дружбу водить.

ПУШКИН (перебивая). Послушай, Никита, ты же читал «Каменного гостя». Скажи, разве я плохо написал Дон Гуана?

НИКИТА. Замечательно хорошо написали, барин. Особливо, как его там этот командор за душу хватает – и жмет, и жмет… Тяжела ты, шапка Мономаха!

ПУШКИН. Да не шапка – десница.

НИКИТА. И десница тоже…

Пауза.

ПУШКИН (понизив голос). Я тебе, Никита, сейчас страшное скажу. Но ты – никому…

НИКИТА. Могила, ваша милость!

ПУШКИН (оглянувшись по сторонам). Я этого не писал!

НИКИТА. Чего?

ПУШКИН. Вот этого, про десницу.

НИКИТА. Как – не писали? Своими глазами помню. Вот же, поглядите. (Берет рукопись «Каменного гостя», перелистывает). «Вот она… о, тяжело пожатье каменной его десницы! Оставь меня, пусти – пусти мне руку… Я гибну – кончено – о Дона Анна!» Очень душевно написано, барин, прямо до печенок пробирает. Вот, дескать, так со всеми будет, кто на сторону гуляет от законной жены…

ПУШКИН (отнимает рукопись, с досадой). Говорю тебе: не писал. У меня был совсем другой конец. Я потому так и не издал «Каменного гостя», до сих пор лежит тут в рукописи.

НИКИТА. Откуда же оно взялось – то, чего не писали?

ПУШКИН. Я пьесу когда закончил, отдал рукопись переписчику – перебелить. Он на следующий день приносит – а там совсем новый конец.

НИКИТА. Ишь ты!

ПУШКИН. И ведь я отлично помню, что не мое. Стали разбираться – что да как. Он божится, что все в точности перебелил. Говорил, правда, что конец как бы другой рукой был написан.

НИКИТА. Ну, велика беда. Вы бы взяли, да и прописали по старому.

ПУШКИН. Не могу. Веришь, не помню, что у меня там раньше было. Как отрезало.

НИКИТА. А по черновику?

ПУШКИН. Пропал черновик.

НИКИТА. То ись как?

ПУШКИН. Исчез, растворился. Как корова языком слизнула. Переписчик думает, что он на пол упал, а девка вместе с ненужными бумажками сгребла его, да и в печь.

НИКИТА. Ну, так девку за мяса!

ПУШКИН. Он и взял. Только она все равно почему-то не признается. (Пауза). Вот так и вышло, что черновика нет, а что раньше было, вспомнить не могу.

НИКИТА. Дела…

Пауза.

НИКИТА. Одного не понимаю – кто же это за вас поэмы пишет?

ПУШКИН. Сам хотел бы знать. Может, тот самый белый человек, от которого мне судьба умереть?

Смотрит на Никиту.

НИКИТА (крестится). Спаси и сохрани! Если вы этого не писали, что же вы вообще писали?

ПУШКИН. А вот я тебе сейчас прочитаю. Сядь. Садись, садись, ничего…

Никита присаживается. Пушкин горящим взглядом смотрит на слугу, берет рукопись, стоя, начинает читать вслух.

ПУШКИН. (Читает). Сцена первая. Дон Гуан и Лепорелло. Дон Гуан. «Дождемся ночи здесь. Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита! Скоро я полечу по улицам знакомым, усы плащом закрыв, а брови шляпой. Как думаешь? узнать меня нельзя?»…

Сон второй. (Каменный гость.)

Дон Гуан и Лепорелло.

Дон Гуан.

Дождемся ночи здесь. Ax, наконец

Достигли мы ворот Мадрита! скоро

Я полечу по улицам знакомым,

Усы плащом закрыв, а брови шляпой.

Как думаешь? узнать меня нельзя?

Лепорелло.

Да! Дон Гуана мудрено признать!

Таких, как он, такая бездна!

Дон Гуан.

Шутишь?

Да кто ж меня узнает?

Лепорелло.

Первый сторож,

Гитана или пьяный музыкант,

Иль свой же брат, нахальный кавалер,

Со шпагою под мышкой и в плаще.

Дон Гуан.

Что за беда, хоть и узнают. Только б

Не встретился мне сам король. А впрочем,

Я никого в Мадрите не боюсь.

Лепорелло.

А завтра же до короля дойдет,

Что Дон Гуан из ссылки самовольно

В Мадрит явился, – что тогда, скажите,

Он с вами сделает?

Дон Гуан.

Пошлет назад.

Уж верно головы мне не отрубят.

Ведь я не государственный преступник.

Меня он удалил, меня ж любя;

Чтобы меня оставила в покое

Семья убитого…

Лепорелло.

Ну то-то же!

Сидели б вы себе спокойно там.

Дон Гуан.

Слуга покорный! я едва-едва

Не умер там со скуки. Что за люди,

Что за земля! А небо?.. точный дым.

А женщины? Да я не променяю,

Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло,

Последней в Андалузии крестьянки

На первых тамошних красавиц – право.

Они сначала нравилися мне

Глазами синими, да белизною,

Да скромностью – а пуще новизною;

Да, слава Богу, скоро догадался —

Увидел я, что с ними грех и знаться —

В них жизни нет, всё куклы восковые;

А наши!.. Но послушай, это место

Знакомо нам; узнал ли ты его?

Лепорелло.

Как не узнать: Антоньев монастырь

Мне памятен. Езжали вы сюда,

А лошадей держал я в этой роще.

Проклятая, признаться, должность. Вы

Приятнее здесь время проводили,

Чем я, поверьте.

Дон Гуан (задумчиво).

Бедная Инеза!

Ее уж нет! как я любил ее!

Лепорелло.

Инеза! черноглазая… о, помню.

Три месяца ухаживали вы

За ней; насилу-то помог лукавый.

Дон Гуан.

В июле… ночью. Странную приятность

Я находил в ее печальном взоре

И помертвелых губах. Это странно.

Ты, кажется, ее не находил

Красавицей. И точно, мало было

В ней истинно прекрасного. Глаза,

Одни глаза. Да взгляд… такого взгляда

Уж никогда я не встречал. А голос

У ней был тих и слаб – как у больной —

Муж у нее был негодяй суровый,

Узнал я поздно… Бедная Инеза!..

Лепорелло.

Что ж, вслед за ней другие были.

Дон Гуан.

Правда.

Лепорелло.

А живы будем, будут и другие.

Дон Гуан.

И то.

Дон Гуан замолкает, странно смотрит в пустоту.

Лепорелло.

Что с вами, сударь?

Дон Гуан.

Ты о чем?

Лепорелло.

Так странно

Вы смотрите сейчас перед собой,

Как будто привидение какое

Смутило вашу храбрость.

Дон Гуан.

Чепуха!

Какое привиденье на ночь глядя?

Нет-нет, я просто сон припомнил

Сегодняшний.

Лепорелло.

И что же вам приснилось?

Дон Гуан.

Как будто негр… Нет, арап безродный

Вдруг выдумал меня… Я не живой.

Во мне ни плоти нет, ни крови. В этих жилах

Текут чернила.

Лепорелло.

Только и всего?

Однажды мне приснилось, что волшебник

Могучий вдруг меня заколдовал

И сделал супоросною свиньей.

А что же я? Как прежде, бодр и весел,

И господину своему слуга…

Вопрос есть поважнее.

Дон Гуан.

Ты о чем?

Лепорелло.

О чем? Теперь, которую в Мадрите

Отыскивать мы будем?

Дон Гуан.

О, Лауру!

Я прямо к ней бегу являться.

Лепорелло.

Дело.

Дон Гуан.

К ней прямо в дверь – а если кто-нибудь

Уж у нее – прошу в окно прыгнуть.

Лепорелло.

Конечно. Ну, развеселились мы.

Недолго нас покойницы тревожат.

Кто к нам идет?

Входит монах.

Монах.

Сейчас она приедет

Сюда. Кто здесь? не люди ль Доны Анны?

Лепорелло.

Нет, сами по себе мы господа,

Мы здесь гуляем.

Дон Гуан.

А кого вы ждете?

Монах.

Сейчас должна приехать Дона Анна

На мужнину гробницу.

Дон Гуан.

Дона Анна

Де Сольва! как! супруга командора

Убитого… не помню кем?

Монах.

Развратным,

Бессовестным, безбожным Дон Гуаном.

Лепорелло.

Ого! вот как! Молва о Дон Гуане

И в мирный монастырь проникла даже,

Отшельники хвалы ему поют.

Монах.

Он вам знаком, быть может?

Лепорелло.

Нам? нимало.

А где-то он теперь?

Монах.

Его здесь нет,

Он в ссылке далеко.

Лепорелло.

И слава Богу.

Чем далее, тем лучше. Всех бы их,

Развратников, в один мешок да в море.

Дон Гуан.

Что, что ты врешь?

Лепорелло.

Молчите: я нарочно…

Дон Гуан.

Так здесь похоронили командора?

Монах.

Здесь; памятник жена ему воздвигла

И приезжает каждый день сюда

За упокой души его молиться

И плакать.

Дон Гуан.

Что за странная вдова?

И не дурна?

Монах.

Мы красотою женской,

Отшельники, прельщаться не должны,

Но лгать грешно; не может и угодник

В ее красе чудесной не сознаться.

Дон Гуан.

Недаром же покойник был ревнив.

Он Дону Анну взаперти держал,

Никто из нас не видывал ее.

Я с нею бы хотел поговорить.

Монах.

О, Дона Анна никогда с мужчиной

Не говорит.

Дон Гуан.

А с вами, мой отец?

Монах.

Со мной иное дело; я монах.

Да вот она.

Входит Дона Анна.

Дона Анна.

Отец мой, отоприте.

Монах.

Сейчас, сеньора; я вас ожидал.

Дона Анна идет за монахом.

Лепорелло.

Что, какова?

Дон Гуан.

Ее совсем не видно

Под этим вдовьим черным покрывалом,

Чуть узенькую пятку я заметил.

Лепорелло.

Довольно с вас. У вас воображенье

В минуту дорисует остальное;

Оно у вас проворней живописца,

Вам все равно, с чего бы ни начать,

С бровей ли, с ног ли.

Дон Гуан.

Слушай, Лепорелло,

Я с нею познакомлюсь.

Лепорелло.

Вот еще!

Куда как нужно! Мужа повалил

Да хочет поглядеть на вдовьи слезы.

Бессовестный!

Дон Гуан.

Однако уж и смерклось.

Пока луна над нами не взошла

И в светлый сумрак тьмы не обратила,

Взойдем в Мадрит.

(Уходит.)

Лепорелло.

Испанский гранд как вор

Ждет ночи и луны боится – Боже!

Проклятое житье. Да долго ль будет

Мне с ним возиться? Право, сил уж нет.

Сон третий. (Пушкин.)

Кабинет Пушкина. Обстановка та же. Никита сидит за столом Пушкина, мусолит перо, пишет что-то. Появляется Пушкин, заглядывает ему через плечо.

ПУШКИН. Ты что тут колобродишь?

НИКИТА (застигнут врасплох). Я? Да вот, стишки… стишки пишу, барин.

ПУШКИН. Стишки? За моим столом, моим пером?

НИКИТА. Да что ж делать прикажете… У вас же не пишется, так вот, решил пособить вашей милости.

ПУШКИН (саркастически) Спасибо за помощь.

НИКИТА. Не за что, барин. Если что, всегда меня зовите. Я и стишки могу, и романы. А если надо, то и с поэзией справлюсь.

ПУШКИН. Нет уж, мерси, мон анж. С поэзией я как-нибудь сам… А о чем стишки, позволь узнать?

НИКИТА (приосанясь). «Баллада о сильномогучем богатыре Еруслане Лазаревиче и златокудрой Миликтрисе Кирбитьевне». Про Змей Горыныча, если одним словом. Велите вслух прочитать?

ПУШКИН. Нет-нет, уволь. Сам почитаю на досуге. А тебе, Никита, впредь настрого запрещаю писать за моим столом.

НИКИТА (вставая из-за стола). Что ж, понимаем – священный алтарь словесности.

ПУШКИН. Алтарь тут не при чем. Ты, дурень, на гербовой бумаге пишешь. А она больших денег стоит.

НИКИТА. Для искусства нам ничего не жалко.

ПУШКИН. Щедрость твою ценю. Только почему она за мой счет идет?

Никита не находится, что ответить.

ПУШКИН. Ладно, ступай. Недосуг мне.

Никита идет к двери, оборачивается.

НИКИТА. А балладу мою всенепременно почитайте… Стишки хорошие, даже и вам есть чему поучиться.

Пушкин хмыкает, машет рукой. Никита выходит.

ПУШКИН (бормочет, глядя в листок). «Змей Горыныч преужасный к Миликтрисе распрекрасной…»

Пушкин усмехается, бросает листок, садится за стол, открывает толстый том, начинает делать выписки из него. Входит Никита.

НИКИТА. Его превосходительство действительный статский советник Василий Андреевич Жуковский!

Пушкин поворачивается. Входит Жуковский.

ПУШКИН. Ну, отче Василий, наделал ты переполоху! Я думал, сам царь припожаловал. Ну, или, по крайности, Михаил-архангел.

ЖУКОВСКИЙ (мрачно и взволнованно). Не смейся, Пушкин, не до смеха сейчас.

ПУШКИН. Это верно… Сейчас только черти в аду смеются, меня к себе ожидаючи.

ЖУКОВСКИЙ. Я к тебе как раз по этому делу.

ПУШКИН. Выходит, прямиком от князя тьмы?

ЖУКОВСКИЙ. Довольно шуток, говорю тебе. Я знаю все.

ПУШКИН. Неужели? А я думал, все знает один только Господь Бог. Выходит, тебя в чине повысили? Был ты, значит, действительный статский советник, а стал всеблагой и всеведущий. Что сказать? От души поздравляю. Буду теперь молиться на твой портрет. Отче наш, Василию Андреичу Жуковский…

ЖУКОВСКИЙ. Перестань ты юродствовать, Бога ради. Я знаю про твой картель молодому Геккерну.

ПУШКИН. Ах, вот оно что… Кто же тебе сказал? Постой, сам догадаюсь… Старый Геккерн? Ну, это вряд ли. Кто еще мог? Неужели жёнка моя расстаралась? Да, она могла: любит меня, не хочет вдовой остаться…

ЖУКОВСКИЙ. Позволь заметить: ты ведешь себя, как младенец.

ПУШКИН (весело). Хотел бы я посмотреть младенцев, дерущихся на дуэли.

ЖУКОВСКИЙ (укоризненно). Пушкин, Пушкин… Бешеный нрав твой доведет тебя до беды.

Входит Никита.

НИКИТА (входя, возглашает). Барон Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн!

ПУШКИН (вздрогнув, нервничает). А, вот и он. Легок на помине… Однако, позвольте, это опять старший. А вызов-то я младшему послал.

ЖУКОВСКИЙ. И у тебя хватает совести об этом вслух говорить?!

ПУШКИН. Василь Андреевич, прошу, подожди в другой комнате. У нас, видишь, с бароном неотложное дело. Или, может, настаиваешь быть моим секундантом?

ЖУКОВСКИЙ (качает головой). Ах, Александр Сергеевич, ты и святого разозлишь!

Жуковский выходит.

ПУШКИН (кричит вслед Жуковскому). Не обижайся, отче Василий! И не уходи совсем… Право слово, есть разговор! (Никите). Проси барона пожаловать.

Никита выходит. Пушкин сначала садится за стол, делает вид, что занят, что-то пишет. Потом передумывает, встает, подбоченивается, принимает вызывающую позу. В комнате как-то быстро темнеет. Весь в черном, словно посланник смерти, скорчившись, кашляя, страшный, желая выглядеть старым, входит барон Геккерн. Это худой человек лет сорока пяти, со шкиперской бородкой. За ним в комнату входит темнота.

ПУШКИН (сухо). Господин барон!

ГЕККЕРН (с голландским акцентом, похожим на немецкий). Милостивый государь Александр Сергеевич! Рад видеть вас в добром здравии…

ПУШКИН (холодно). Благодарю. Вы ко мне со светским визитом или за делом?

ГЕККЕРН. За делом, разумеется. И дело это, мы оба знаем, весьма прискорбное.

ПУШКИН (отрывисто). Итак?

ГЕККЕРН. Имею честь просить вас еще об одной отсрочке для моего сына.

ПУШКИН (после паузы, ядовито). Вот это новость! Господин Дантес робеет дуэли? Впрочем, не удивлен, это ему не барышням под юбки заглядывать.

ГЕККЕРН. Осмелюсь заметить: мой сын – храбрый офицер и не боится ничего.

ПУШКИН (взрываясь). Так какого же черта он требует отсрочки?! Почему не примет вызов? Он ведет себя как трус. Слово чести, о его поведении узнает весь Петербург.

ГЕККЕРН. Позвольте сказать… Жорж Шарль Дантес де Геккерн еще не знает о вашем вызове. В противном случае, конечно, он дал бы вам удовлетворение немедленно.

ПУШКИН. Не знает?! Вы самочинно вскрыли его письмо, и до сих пор ничего ему не сказали… (Ядовито). Вот образец хорошего воспитания.

ГЕККЕРН. Вы несправедливы ко мне. Я просто не имел возможности уведомить Жоржа. Сын мой все еще на дежурстве в полку…

ПУШКИН (саркастически). Он что же, несет круглогодичную вахту?

ГЕККЕРН. Ему назначили пять дежурств вне очереди.

ПУШКИН (закипая). Пять дежурств? Да ваш Дантес просто прячется от дуэли! В другой раз вы скажете, что он попал на гауптвахту, потом – в Петропавловскую крепость, спустился в ад, как Орфей, взлетел к небесам, как Икар. Что еще мне от него ждать, каких чудес?

ГЕККЕРН. Милостивый государь Александр Сергеевич, взгляните в мои глаза…

ПУШКИН. Это еще зачем?!

ГЕККЕРН. Взгляните в мои глаза, и вы увидите, что в них нет лжи. В них есть только страх и трепет, отчаяние и ужас несчастного отца. Я боюсь лишиться единственного сына, в голове у меня мутится, сердце сжимается. Смерть и уничтожение, вот что вижу я сейчас перед собой.

ПУШКИН. Прошу простить, барон… вы что же, смертью меня величаете? Или, того не легче, мне смертью грозите?

ГЕККЕРН. Я? Вам?! Упаси Господи, да и кто я такой, чтобы грозить вам смертью? Конечно, никто из нас не вечен…

ПУШКИН. Значит, все-таки угрожаете.

ГЕККЕРН. Ни в коем случае. Я просто старик, немощный старец, убитый горем отец.

ПУШКИН (нетерпеливо). Да горя еще никакого и нету. Может быть, это ваш сын меня убьет, не я его.

ГЕККЕРН. Разве мне от этого легче?

ПУШКИН. Вам, конечно, не легче. Убьет он меня, так вся карьера ваша коту под хвост. Не говоря уже про карьеру вашего незаконного сына…

ГЕККЕРН. Простите?!

ПУШКИН (желчно). Я хотел сказать – приемного сына. Я оговорился. Люди часто оговариваются. Вы, например, распространяете в свете слухи, что сын ваш болен. Он якобы тает от любви к моей жене. Между тем весь полк знает, что причина романтического недуга – обычный сифилис.

ГЕККЕРН. О Боже, господин Пушкин! К чему эти клеветы? За что вы нас так ненавидите? За что хотите нам лютой смерти? Неужели только из ложной ревности?

ПУШКИН (накаляясь, железным голосом). Ревность – пустой звук для меня. К кому мне ревновать – к вашему ничтожному отпрыску? Каждый вертопрах считает своим долгом приволокнуться за моей женой. Потому что она молода, прекрасна, а еще потому, что она жена Пушкина. Но я знаю, что она верна мне, остальное меня не волнует. Однако кое-кто рассылает подметные письма, наносящие урон моей чести и доброму имени моей жены. Такой подлости я не простил бы и Господу Богу.

ГЕККЕРН. Богу – пожалуйста. Если Бог написал такое письмо, это ваши с ним дела. Но при чем же здесь мы?

Пушкин, играя желваками, пронизывает Геккерна взглядом.

ПУШКИН. Может, и не при чем… Может быть. Скоро все выяснится, уверяю вас.

ГЕККЕРН. Надеюсь. Я не меньше вашего желаю ясности.

ПУШКИН. И ясность настанет, говорю вам. Боюсь только, она никого не порадует. Но, по крайности, я буду отмщен тем или иным способом.

ГЕККЕРН. Тем или иным?!

ПУШКИН. Да. Я не дурак. Я знаю, что могу погибнуть на дуэли. Но за себя постою и мертвым.

ГЕККЕРН (изумлен). Прошу прощения?

ПУШКИН. Вы, верно, не читали моей пьесы «Каменный гость»?

ГЕККЕРН. Она опубликована?

ПУШКИН. Нет. Но в списках, кажется, ходит. Так вот, там оскорбленный Командор сокрушает врага своего после смерти. Если мне выпадет погибнуть, так же поступлю и я.

ГЕККЕРН. Я не постигаю… Вы мистику какую-то разумеете?

ПУШКИН. Мистика своим чередом, дело – своим. Есть судия, от которого не укрыться. Вверху есть царь небесный, на земле – царь земной. Его величество не так сильно любит меня, как хочет показать. Однако он дворянин. Честь для него, как и для меня, не пустой звук. И он не позволит подлости восторжествовать, в этом можете быть уверены.

ГЕККЕРН. Милостивый государь мой, не пугайте несчастного старика. Я немощен, слаб сердцем, я…

ПУШКИН (перебивает). Черт побери, барон, опять вы за свое! Какой вы старик? Вы всего на восемь лет меня старше!

ГЕККЕРН. Да-да, вы правы. Это мы с вами старики, а Жорж – он мальчик! Неужели вам не жалко это юное дитя?

ПУШКИН (злится). Это дитя пытается лазить по чужим постелям.

ГЕККЕРН. О, уверяю вас, у него даже в мыслях не было…

ПУШКИН. Хватит, барон! Довольно! С вами нужно говорить, гороху наевшись…

ГЕККЕРН. Что такое? Я не разумею ваших русских аллегорий.

ПУШКИН. Эта пословица значит, что я теряю терпение.

ГЕККЕРН. Прошу у вас еще одной минуты.

ПУШКИН. Извольте. Но не больше.

Геккерн утирает лицо черным платком.

ГЕККЕРН (со слезами на глазах). Послушайте, господин Пушкин. Вы сами отец, и, я уверен, поймете меня. Загляните в мое сердце, и вы ощутите тот ужас, то отчаяние, которое обуяло меня, когда я увидел ваше письмо.

ПУШКИН. Барон, вы злоупотребляете моей добротой. Ваш сын – человек без чести и совести, он осмелился публично позорить мое имя и имя моей жены.

ГЕККЕРН. Я не знаю, о чем вы… Но прошу вас поверить убитому горем отцу. Барон Жорж Дантес-Геккерн не мог сделать что-то, что порочило бы ваше славное имя или имя вашей почтенной супруги…

ПУШКИН. Не мог, но все-таки сделал!

ГЕККЕРН. Если и да, то только про недоразумению. Величайшее почтение, которое мы испытываем к вашей семье, ваши заслуги перед русской литературой…

ПУШКИН (злится). Мои заслуги тут не при чем.

ГЕККЕРН (с фальшивым пафосом). О как вы неправы! Если спросить любого российского подданного, кто есть лицо русской словесности, ее светлый гений, то вам всякий скажет – его благородие Александр Сергеевич Пуш…

ПУШКИН (перебивает). Довольно, барон, или я утону в вашем елее! Заканчивайте речь и решим дело.

ГЕККЕРН (дрожащим голосом). Хорошо. Милостивый государь мой Александр Сергеевич… Я прошу вас… Нет, не прошу, умоляю. Как гуманиста, как доброго христианина…

ПУШКИН (топает ногой). Я не отзову вызов!

ГЕККЕРН. Нет-нет, не об этом. Я прошу вас отсрочить дуэль на две недели.

Пауза.

ПУШКИН (с подозрением). На две недели? Зачем вам это?

ГЕККЕРН. Нужно привести в порядок дела. Написать завещание, в конце концов. Я знаю, вы опытный дуэлянт. О вашей меткости ходят легенды. И мой несчастный сын, скорее всего, падет жертвой вашего гнева…

Пауза.

ПУШКИН (угрюмо). Две недели… Нет, это невозможно.

Геккерн берется за сердце, слепо ищет левой рукой, за что можно удержаться.

ПУШКИН. Что с вами?

ГЕККЕРН. Сердце… Мне дурно.

ПУШКИН. Ах, черт! Только этого не хватало!

Пушкин подставляет ему стул.

ГЕККЕРН (хрипит). Воды!

Пушкин подает ему бокал с жидкостью внутри. Геккерн отпивает чуть, вытаращивает глаза.

ПУШКИН. Что?!

ГЕККЕРН. Это вино.

ПУШКИН. Минуту.

Пушкин выплескивает вино так, что попадает на Геккерна, тот от неожиданности морщится. Пушкин наливает в стакан воды. Геккерн хрипит. Пушкин подает стакан Геккерну. Тот пьет, снова хрипит.

ГЕККЕРН (слабо). Я гибну… Прошу, не откажите мне в последней просьбе. На краю могилы заклинаю вас…

ПУШКИН (свирепо). Ну, хорошо, даю вам отсрочку! Только не умирайте прямо тут, это совсем не в моих планах.

Геккерн молчит секунду, потом встает довольно бодро.

ГЕККЕРН. Благодарю вас, Александр Сергеевич, вы великодушный человек… Я буду молиться за вас до конца своих дней.

ПУШКИН (огрызается). А вот от этого прошу уволить! От ваших молитв, боюсь, начнется у меня несварение желудка…

ГЕККЕРН. Спаси вас Бог! Прощайте, господин Пушкин!

ПУШКИН (хмуро). Прощайте…

Геккерн идет к двери.

ПУШКИН (вслед ему). Но только на две недели. Ни днем больше!

ГЕККЕРН (оборачиваясь). Неужели вам так хочется убить моего сына?

ПУШКИН (свирепо). По правде? Разорвал бы голыми руками! Но не могу – дуэльный кодекс не дает. Придется застрелить его… как если бы он в самом деле был человек и дворянин…