Читать книгу "Юродь. Дочь пекаря – 2"

Златослава только слышала о таких... О вештах... Сама ни разу не видела.

Но дедушка рассказывал, что был у них в дружине воин один, что Тьме душу продал. И такой силы воин был, что мог один против целой армии выйти и победить. Мечами его рубили, стрелами в упор расстреливали, а он все одно – вперед пер, ничего не замечая, от ножей метательных, будто от мух отмахиваясь. Тьма в нем жизнь поддерживать станет, Она же и раны залечит почти мгновенно, и силу дарует, такую, что обычному человеку и не снилось,будто наяву услышала голос деда.

Правда и плату за такую силу Тьма берет высокую. Не остановить воина такого, пока хоть один враг живым остался. Всех без разбора убивает: и тех, кто с мечом на него вышел, и тех, кто в кустах спрятался... Ни стариков, ни баб, ни детей малых не щадит. И остается после него пустая земля кровью обильно политая.

А сейчас супротив него не армия вражеская стоит, а беременная баба, пусть и знающая, как с кинжалом управляться.

Потому отступила княжна. Голову склонила, покорность и почтение мужу выказывая, и ответила как на духу:

– По всем приметам сына я ношу. И красота моя женская только больше стала. И тянет меня на соленое и кислое, а не сладкое. И живот у меня острый...

Говорила и чуяла, что не то говорит. Не успокаивают слова ее Воя, а будто бы, наоборот, гнев его подпитывают, сильнее погружая в пучину безумия. Потому и замолчала... Под правой коленкой забилась задрожала жилка. А сердце вовсе биться перестало. Замерло в груди, застыло, хотя только что грохотало, что молот кузнечный, заставляя кровь оглушающе пульсировать в ушах.

Потому и услышала тихий шепот княжича...

– Сын, говоришь, родиться... А чей? Мой, али полюбовника твоего? Брата моего кровного?.. Думала обмануть меня сможешь?.. Думала не узнаю, что ты, сучка течная, тайком от мужа на конюшню бегаешь? А чтоб я тебе не мешался, дурманом меня травишь?

Перед глазами у Златославы потемнело... Схлынула кровь, оставляя после себя потусторонний холод. Зазнобило княжну. Грудь сжало будто в тиски. Не вдохнуть ни выдохнуть.

– Не знаю, чьим наговорам ты поверил, – прохрипела из последних сил. – А я чиста перед тобой, муж мой... Никогда с другим не была... Никому, кроме тебя, не позволяла тела своего коснуться. Твой это сын. Жизнью своей ответить могу...

Вой оскалился:

– Жизнью, говоришь?..

И тут же почуяла Златослава, как нечто незримое, но очень сильное, схватило ее за горло. Сжало... Слегка, не напрягаясь, будто пугая только... А почудилось княжне, будто слышит она, как кости в шее хрустят, рассыпаясь в крошку. Но все же сумела вытолкнуть последнее слово прежде, чем потеряла сознание:

– Жизнью...

Тьма радостно захохотала и швырнула обмякшее тело женщины на лавку.

– Осторожнее, – Вой нахмурился, и постарался приструнить Тьму. Убивать Златославу своего ребенка в его планы не входило. Едва коснувшись Тьмой, княжич узнал: не врала ему княжна. И вправду никто, кроме него, жены не касался. И сын, от его семени зачатый, родиться скоро...

Тьма неохотно отступила и вернулась к нему, сворачиваясь в жесткий и колючий клубок в солнечном сплетении. Ни вдохнуть. Ни разогнуться...

Она помогла ему... А он...

А Вой внезапно понял, Ей не нужна правда... Она желает крови... И если он не даст Ей то, что Она хочет, то она возьмет сама... И эта будет так кровь, что течет в его жилах.

Глава 5

Вой дал Ей то, чего Она хотела.

Когда Тьма насытилась и ушла, оставляя после себя незнакомое сосущее чувство в солнечном сплетении, княжич прислонился к плетеной из камыша стенке овчарни и выдохнул... Все тело мелко дрожало, реальность плыла, от запаха и вкуса крови мутило, а мокрую, липкую одежду захотелось снять прямо тут, но противная слабость окутала его. Больше всего хотелось упасть и уснуть на соломе обильно политой кровью невинных овец.

Он медленно поднял голову, чувствуя, как трясет ею, будто столетний старец. Взглянул перед собой... Ночная темнота не помешала ему увидеть валяющихся вокруг него животных, растерзанных его руками.

И закусил губу, ощущая, как жар приближающихся слез, опалил дыхание. В последний раз он плакал давным-давно, в раннем детстве. Когда внезапно, без всяких причин погибла его любимая собака, которую отец подарил ему в день рождения. Какой-то зверь пробрался в крепость и разорвал ее в клочья.

Точно так же, как сейчас он убил две сотни отцовских овец... А может и больше...

Они так кричали... Метались по овчаре и отчаянно блеяли, умоляя о жалости.

Княжич влажно шмыгнул носом и вытер набухшие от слез глаза мокрой ладонью, чувствуя кровь и на лице тоже.

Ему приходилось убивать врагов в бою. Пусть это и было всего один раз, когда он служил на границе хорумского царства.

Он никогда не признался бы никому в таком позоре, но тогда он с трудом пережил ту боль, которая завладела его сердцем. Ему пришлось убить ханойца, решившего под покровом темноты пробраться в хорумскую крепость, чтобы потравить людей. Нет, умом Вой понимал, что поступил правильно. Если бы он не убил лазутчика, то погибли бы и он сам, и его товарищи. Однако никакие доводы разума не смогли успокоить его душу, и он не мог простить себя за содеянное. Именно поэтому он пошел на поводу отца, когда тот решил впихнуть сына в полк царской охраны. Ему не хотелось однажды подвести своих товарищей, не сумев еще раз вонзить кинжал в тело человека.

Ему приходилось охотиться и резать животных. Их смерть была привычной и незаметной. Он человек, а они его пища...

Но сейчас княжич чувствовал себя так, как будто бы эти проклятые овцы были людьми... Как будто бы каждая из этих проклятых животных была человеком!

Может быть потому, что он помнил: когда желание Тьмы вкусить кровь стало нестерпимым, он едва нашел силы, чтобы выйти из терема и добраться до овчарни. Еще немного и на месте каждой убитой овцы на самом деле оказался бы человек. Из тех, кто служил их семье в крепости...

Чтобы хоть немного прийти в себя Вою потребовалось не меньше свечи. Все это время он так и простоял, опираясь в стену. Слезы лились, и он вытирал их ладонью, плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он оплакивал каждую принесенную Тьме жертву, понимая, что в следующий раз он может и не справится с искушение убивать всех, кто попался ему на глаза.

Но как избавиться от Тьмы он не знал. Он по-прежнему чувствовал ее... Сытая и довольная Она задремала, свернувшись плотным клубком в середине груди так, где заканчиваются ребра...

И Вой не знал, когда она проснется снова.

В опочивальню княжич вернулся на рассвете. После того, как заглянул в мыльню и смыл с себя подохшую кровь. Окровавленную одежду он сжег в топке, когда грел воду...

Он слегка пошатывался... Златослава спала, всхлипывая во сне. А Вой ощутил острую, как шило жалость. Он помнил, как чуть не убил ее. Ее и своего сына... Еще немного и они стали бы первыми жертвами Ее жажды.

На столе стоял кувшин с питьем... Вой плеснул отвар в кружку, хлебнул, чувствуя знакомый привкус дурмана. Усмехнулся невесело. Вот и найден отравитель.

И выпил все до дна. Лучше жить в призрачной нереальности, чем снова и снова видеть перед собой людей с перерезанным горлом. Людей, которых он мог бы убить, если бы не удержал, вселившуюся в него Тьму... И, которых, возможно, убьет очень скоро...

Как ни странно, утром все стало не таким страшным. Воспоминания подернулись пеленой забвения. Пролитая кровь стала казаться не настоящей. Будто бы скоморохи устроили представление и облили все вокруг охряной водой.

Тьме дурман тоже пришелся не по вкусу. Она исчезла, оставляя после себя пустоту, которая ощущалась почти физически. Если бы не отвар, подавляющий волю и желание, Вой постарался бы избавиться от этого неприятного ощущения. Позвал бы Ее снова. Может быть.

Но сейчас он велел принести хлебного вина и крепкого пива. Побольше...

***

– Позволь мне потревожить тебя, муж мой, – Тенгюль осторожно заглянула в его опочивальню. – Я не займу много времени...

Князь улыбнулся и отбросил перо. Письмо можно написать и позже. Дела подождут, если его любимая жена пришла в его покои. Такое редко случалось.

По ханойским традициям жены жили в отдельно от мужа, в своих шатрах. И муж, выбирая, с кем провести ночь, приходил к своей избраннице, чтобы утром снова уйти в свой, мужской шатер. И хотя князь предпочел бы, чтобы жена всегда была рядом, он уважал ее желания сохранить память о своих корнях. Поэтому опочивальни у них были отдельные, пусть князь каждую ночь приходил к Тенгюль.

– Входи, родная, – он вскочил с лавки и, взяв жену за руку, провел ее в комнату. Сама она так и стояла бы на пороге. Усадил на лавку рядом с собой и спросил, – что ты хотела попросить у меня, любимая жена?

Тенгюль вздохнула и опустила лицо. Наедине с ним она никогда не скрывала своих чувств, показывая свое доверие. И сейчас князь сразу понял, что она чем-то очень сильно расстроена...

– Говори, – нахмурился он, – я обещаю, что сделаю все, что пожелаешь, чтобы улыбка вернулась на твое лицо, ночной цветок моей жизни...

За многие лета счастливой совместной жизни, он почти привык плести кружева из слов, как это было принято у ханойцев. И говорил почти не задумываясь.

– Меня беспокоит наш сын, – снова тяжело вздохнула Тенгюль, имя которой и переводилось с ханойского как Ночной цветок.

Князь ответил не сразу... Он понял о чем говорит жена. Ему уже доложили о побоище, устроенном Воем в овчарне. Он уже вызвал сына, чтобы спросить, какого лешего он порезал целую отару тонкорунных овец, которых он совсем недавно закупил за огромные деньги на развод, надеясь поправить финансовое положение княжества. Шерсть этих овец ценилась на вес золота.

Но Вой только отмахнулся от его претензий. Он был так пьян, что вряд ли, вообще, понял, о чем его спросили.

– Я выясню, почему он поступил именно так...Я потратил на эти овец почти все, что сумел скопить за несколько лет...

– Как ты можешь думать об овцах! – перебила его Тенгюл и всхлипнула, – наш сын все больше отдаляется от нас, муж мой. Он не вспоминает о прошлом, не думает о будущем. Он живет одним днем...

Она не укоряла, она жаловалась, надеясь на сочувствие мужа. Но он молчал. Потому что Тенгюль во всем была права. Это его вина, что сын вырос совсем не таким, каким его хотели видеть родители. Князь не знал, где он ошибся, и не представлял, как исправить эти ошибки.

– Ты говорил, что очень скоро все изменится. Вой обретет силу, которой нет ни у кого. И прославит себя и все наше княжество на все хорумское царство, – прошептала расстроенная Тенгюль, и умоляюще взглянула на князя. Ее глаза были похожи на чистейшие озера у подножия ханойских степных гор, наполненные влагой до самых краев. Именно там, на берегу хрустального озера, они и встретились.

Князь невольно потянулся, чтобы стереть прозрачную слезу, прочертившую тонкую дорожку по щеке любимой жены. Сердце щемило от жалости, от того, что он не смог сделать так, чтобы его Тенгюль, не пришлось испытывать эту страшную боль.

– Я обещаю тебе, – прошептал он, – скоро все так и будет. Наш сын станет вештом. И тогда все изменится. Мы будем гордиться сыном. А остальным придется считаться ним...

Он коснулся ее щеки кончиками пальцев. Тенгюль сразу же прижалась к его ладони щекой. Будто бы лаковый котенок.

– Тенгюль, – прошептал он хрипло, – моя Тенгюль... Я обещаю... все будет так, как ты хочешь...

Он обнимал ее так же крепко, как в тот самый первый день, когда увидел юную ханойскую принцессу. Она лежала у ног его коня, куда ее бросили воины, и смотрела на него умоляюще полными от слез глазами. Несколько дорожек припорошенных пылью, поднятой во время битвы, расчертили щеки тонкими полосами, вызывая в нем незнакомые до тех пор ощущения.

Тогда ему впервые захотелось стереть слезы с ее лица и сделать все, чтобы она никогда больше не плакала. Только улыбалась...

Сначала ему даже казалось, что все получается. До тех пор, пока не родился их первый сын. Слишком рано, чтобы выжить. Тенгюль плакала. А князь метался по горнице, мучаясь от бессилия. Он думал, что готов на все, лишь бы их ребенок жил, а слезы на лице Тенгюль высохли... Но когда Светлолика предложила обратиться за помощью к Тьме, понял, что не может переступить через эту черту. Пока он пытался убедить себя, что один раз ничего не значит, сын умер.

А он, как дурак, втайне даже обрадовался, что теперь ему не придется принимать трудных решений. Но это была всего лишь небольшая отсрочка.

Второй сын тоже родился слабым и едва дышал. Тенгюль снова плакала. Он не мог больше смотреть на это. И сам пошел к Светлолике. Вот только Тьма отказала ему в помощи. Она наказала его за гордыню. За то, что он считал Ее недостойной себя.

Именно тогда Светлолика озвучила предсказание Тьмы: третий сын будет умирать четыре раза до той поры, когда у него родиться свой сын. Но если князь готов отдать взамен жизни всех своих детей, чтобы этот мальчик выжил, Она поможет.

И князь согласился...

Подсчитал, что байстрюков у него трое... Еще одного заделать и хватит, чтобы сына спасти...

Он готов был на все, чтобы Тенгюль больше не плакала...

Думал, правда, что совесть его за смерть детей невинных всю жизнь мучить будет. Но оказалось, что Тьма совсем не жестокая, как о Ней говорят, а добрая. И о том, что эти дети, вообще, существовали, все вокруг забыли в тот самый миг, когда Она забрала их жизни. И он забыл. Почти. Изредка только вспоминал. Но так, будто бы то в прошлой жизни было. И не с ним, а с кем-то другим.

Ежели бы Тьма не велела сына именами жертв называть, так и вовсе не думал бы о том, что дети эти когда-то были.

Мстивой Борислав Ярый... И очень скоро к ним еще одно имя присоединится... То самое, которое сейчас Рыж носит – Светломир... Сам бы он сына так не назвал, слишком уж для воина не подходящее. С таким и дите вырастет жилым и слабым. Что и случилось, впрочем...

Князь поморщился, вспомнив, как Рыж от одного его взгляда приходил в ужас и валялся у его ног, словно в его жилах не княжья кровь текла, а последнего холопа.

Но Светлолике показалось правильным соединить их имена: Светлолика и Владимир... Глупая баба... Из-за нее теперь Вою такое дурное имя достанется.

– Муж мой, ты меня не слышишь? – всхлипнула Тенгюль, осторожно тронув его за рукав.

Князь вздрогнул. Он и, правда, отвлекся...

– Прости, родная, – повинился сразу, – задумался, не услышал о чем ты просила...

– Я просила запретить Вою пиво и вино пить... Давно уж о том тебя прошу. Хмель для слабых. Ханойские воины в рот не берут...

Князь нахмурился... Раньше-то он от таких просьб отмахивался... Вой не ханоец, а хорумец. Настоящий хорумец вкус хмеля с детства знает. Не по прихоти пиво сыновьям наливают, а по необходимости. Так уж принято в Хоруме, что любое дело за чаркой обсуждается. Коль не выпьешь до дна, значит хозяина не уважаешь и уговор с ним соблюдать не намерен. А чарки-то такие могут быть, что коль к хмелю не приучен, так и помереть можешь... Или такого натворить во хмелю-то, что лучше бы уж помер.

– Муж мой, – Тенгюль вновь легко коснулась его руки...

Князь вздохнул... Вспомнилось, как сын с раннего утра в стельку пьяный к нему пришел... Может, и права Тенгюль... Запретить надобно, пока сын не спился совсем...

– Хорошо, – он накрыл ее маленькую ладошку своей рукой. И прижал, чувствуя, как встрепенулось естество мужское от одного касания с шелковистой коже, пахнущей ханойскими степными травами. – Будь по твоему, жена моя любимая. Прикажу запереть погреба с вином и пивом и никому без слова моего не отпускать...

И такой благодарностью вспыхнули черные, как ночь, глаза Тенгюль, что у него сердце зашлось от радости, что угодил он ей.

***

Златослава с самого утра чувствовала себя плохо. Все тело болело. Будто не горло ей Тьма руками мужа сдавила, а по всему телу мечом деревянным, тренировочным прошлась. А особенно низ живота тянул. Нехорошо так... Неприятно... Незнакомо...

Если бы в отчем доме дело было, то княжна, не мешкая, велела бы знахарку позвать, чтобы убедиться, что с дитем во чреве материном все хорошо. И травку какую попросила бы для покоя. Но вештицу звать не хотелось. Ежели вчера Тьма дите не пожалела, то неужто сегодня жалость проявит? Боялась Златослава, что только хуже сделает...

Потому и не сказала никому и ничего. Думала расходится, пройдет, боль утихнет... Но она становилась все сильнее, расходясь по телу кругами, как волны от брошенного в воду камня. Заныла поясница. Ни сесть, ни лечь, ни встать... Так и металась по опочивальне, так и крутилась на перинах, пытаясь найти положение, в котором ей полегче станет. И никак не могла найти.

Ежели бы Вой рядом был, так может взял бы на себя решение трудное: позвал бы вештицу. Но он исчез еще утром, оставив после себя только несколько пустых кувшинов из-под пива и самого крепкого вина.

Как и раньше... Только не было ставшего уже привычным тяжелого, крепкого запаха перегара, от которого не спасало даже распахнутые настежь, несмотря на промозглую осень, ставни.

Промаявшись до полудня, измученная княжна решилась. И отправила девку к княгине. Матушке мужа она доверяла больше всех в этой крепости, несмотря на ханойские одежды и странные привычки, свекровь казалась ей самой чистой, Тьмой не тронутой. А значит безопасной.

Княгиня примчалась тут же. Влетела в опочивальню, один взгляд на бледную, измученную болью княжну бросила и тут же принялась приказы раздавать. Забегали девки. Одна кувшины из-под хмеля убирать взялась, другая сундуки потрошить, свежее белье доставая, третья за водицей теплой помчалась, чтоб княжну обтереть, четвертая улетела к вештице с наказом немедленно явиться в покои княжича.

А сама княгиня присела на краешек кровати, раскинув яркие, расшитые цветными лентами и кусочками меха юбки и положила ладошку на выпирающий живот. Провела ласково, будто котенка погладила. И почудилось княжне, что полегче ей сразу же стало. Будто боль послушно затихла, позволяя чуть расслабиться и дышать ровнее.

– Не бойся, невестушка, – улыбнулась княгиня, – все хорошо будет... Уже этой ночью дитенка родишь, матерью станешь...

– Этой ночью? – ахнула Златослава, живот руками обхватывая. Будто защищая от напасти неведомой. – Так еще ж рано! Мне еще четыре седьмицы ходить!

Княгиня тихо рассмеялась:

– Видимо нетерпеливый у тебя малыш-то. Надоело ребенку в материнской утробе сидеть, родиться пораньше хочет, чтобы отцу и матери в глаза взглянуть.

– Но как же...

– Не бойся, – не позволила ей говорить княгиня, – мы обо всем позаботимся. С твоим сыном все будет хорошо...

И так взглянула на княжну, что вздрогнула она... Почудилось, будто видела Златослава уже где-то точно такой же взгляд. И было в нем что-то такое, что заставило ее испугаться. И смириться со своей участью.

Глава 6

То была первая ночь, когда Рыж спал спокойно. Тьма как будто бы забыла о нем, и не пришла проведать, прячась в темных углах конюшни. Утром он впервые за много дней проснулся отдохнувшим. И даже управляться с лошадьми стало легче. И навоз таскать... Хотя еще вчера эта обязанность эта, которой «наградил» его князь, казалась тяжелой и позорной повинностью, напоминавшей о том, что он – байстрюк, не достойный жить в тереме отцовском.

Рыж так радовался тому, что Тьма оставила его в покое, и поначалу пропустил весть, о которой гудел весь хоздвор: страшный зверь пробрался в крепость княжью, и всех овец тонкорунных, только недавно князем купленных, растерзал. В крепости зверю-то неоткуда было взяться, потому и подумал, что слуха малость преувеличивают. Как обычно. Оно ведь как бывает: в одном конце крепости кашлянул, в другом скажут, что от лихоманки помер.

А как рассвело, так от князя приказ пришел о звере забыть и не болтать о случившемся, чтоб за стены крепости ни словечка не просочилось. Тогда-то Рыж неладное заподозрил. Ежели бы то зверь опасный был, так, наоборот, надобно, чтоб каждый в Вартаре об том узнал и защищать свою скотинку готовился. Зачем такое скрывать-то?

Потому, когда приказ на конюшню пришел: двух конюхов на помощь овчарам отправить, Рыж сам вызвался, чем несказанно удивил и порадовал товарищей. Никому из них почему-то не хотелось туда идти. Словно боялись чего-то. И у каждого тут же дела нашлись. Срочные.

Вместе с ним на подмогу Пахом отправился, самый старый конюх, который к конюшне прибился, когда еще отец князя нынешнего княжичем был. Всегда скупой на слова и замкнутый, он и сейчас, глядя перед собой из-под косматых бровей, молча топал рядом с Рыжем.

Старик тяжело ступал по мерзлой земле больными ногами и зимой и летом обутыми в порыжевшие от времени валенки, и опирался на сучковатую палку, которую заменяла ему посох.

Рыж с досадой поморщился. От такого помощника и пользы никакой. Лопатой он, навоз убирая, еще худо бедно махать может. А вот тушу овечью сволочь ему точно не под силу.

– Ты бы, дед, не ходил в овчарню-то. Слышал там овец за сотню было. Коли зверь всех подрал, так поди придется весь день туши таскать. Стало быть пользы от тебя все равно никакой. Шел бы ты обратно...

Старик бросил на него скупой взгляд. И хмыкнул. Вроде усмехнулся, да как-то невесело. И проскрипел еле слышно:

– Молодой ты еще, Рыж. Глупый. Ежели князь велел сор из избы не тащить, значит неспроста ето. Как бы тебе самому не пришлось обратно бежать, коли увидишь, как «зверь» пировал на овчарне... Не зря мужики на все готовы, чтоб от помощи отбрехаться.

Рыж нахмурился... Ему и так-то не нравилась история со зверем неведомым. А сейчас он точно услышал, старик по особому эту слово выделил. Выходит «зверь», Рыж мысленно повторил за ним, не в первый раз в крепости шалит?

– Ты хочешь сказать, такое и раньше было? Но я никогда не слышал...

– Потому и не слышал, – кивнул Пахом, – что княже молчать велел.

Рыж и замолчал... Тем более дошли уже. Много ли места в крепости-то... От конюшни до овчарни шагов пятьдесят не больше. И вот еще загадка: почему никто не слышал, как «зверь» на овец напал? Ладно он, Рыж, считай в первый раз за много дней спал спокойно, потому что Тьма ушла. Но остальные-то должны были услышать. Стража, например. Они ж, поди, на посту...

Рыж задрал голову, разглядывая сторожевую башню как раз напротив овчарни. Не могли не слышать... И еще...

– Чем это пахнет? – сморщил он нос.

Рядом с местом, где зверь пировал, появился тяжелый, пугающий запах... Такой густой, что не понятно было, почему его по всему двору не слышно...

Старик хмыкнул, но ничего не ответил. Только полез в карман и достался две большие тряпицы. Одну протянул Рыжу:

– Держи... На нос повяжи... А то сомлеешь еще внутри-то...

Рыж насупил брови, пытаясь все всем разобраться. Он чуял, разгадка где-то рядом, но никак не мог ее увидеть. Молча взял тряпицу и повязал, закрывая нос и рот, точно так же, как Пахом...

Старик тяжело вздохнул... Словно воин перед боем... Взял лопату, которой навоз в овчарне убирали, и протянул вторую Рыжу...

– Ну, пошли, что ли...

Голос из-под повязки звучал глухо. Но Рыж уловил... Пахом боится. Боится того, что там, внутри; того, что сделал этот «зверь».

Смутная догадка забрезжила в голове, заставляя с силой сжать древко лопаты. Аж костяшки пальцев побелели. Дыхание невольно сбилось, от запоздалого страха. Если бы не затупил он с самого начала...

Тьма... Это точно была Тьма... Потому и не чуял он Ее этой ночью.

Сердце ухнуло в пятки... Он два раза был там, внутри, когда «зверь» получал свою жертву. И знал, насколько все это страшно. Но Рыж никогда не думал, что видят те, кому потом приходится убирать место жертвоприношения.

Что ж... Черенок в руке жалобно скрипнул... Сейчас он все увидит своими глазами...

Рыж решительно шагнул в темноту овчарни вслед за Пахомом, старательно стараясь не думать: ради кого вчера вештица положила всех овец... Он ведь знал: Тьма не любит кровь животных. Ее любимая пища – человеческие жизни. А за овцу Она только от простуды избавит. И то, если попросить хорошо.

***

Уборку они с Пахомом закончили только после полудня.

Рыж бросил тележку, на которой они отвозили остатки темного пиршества в свежую яму, выкопанную на задворках... И прислонился к стене, чувствуя, как трясутся колени... Стянул промокшую от его дыхания и слюны повязку... Опустил веки, пытаясь забыть и отрешиться от реальности... Затошнило... А перед глазами вновь появилась картинка, которую он предпочел бы никогда не видеть: несчастные овцы превратились в куски мяса, покрытые густой черной слизью. Их пришлось сгребать лопатой, а не таскать тушами. И пахло это месиво так, будто бы седьмицу, не меньше, пролежало на самом солнцепеке. Было бы чем, Рыж снова сблевал бы... Но в желудке уже ничего не осталось. Даже желчи.

Послышались шаги... Дрогнула стена... Пахом бросил лопату и встал рядом, прислонившись к нагретым на солнце доскам.

– Замаялся? – Старик хрипло дышал, несмотря на возраст работал он наравне с Рыжем. – Ничо... Щас в баньку сходим... Намоимси... Княже нам новую одежу выделит... Эту-то только в печь... И деньгой не обидит... Дочке на приданое корову куплю... Она-то в следующем годе взамуж пойдет... Сосватана уже... Ежели бы не царский указ, так с первым снегом оженили бы... Или ежели бы княже позволил супротив царского указа пойти... В прошлом годе-то Абсею, поди, позволил... А мне сказал, мол, неча тебе, Пахом, супротив судьбы переть... Лучше за девкой смотри, чтоб как у Абсея не вышло...

Рыж вздохнул... Болтовня старика отвлекала... И он слушал его, чтобы не думать о том, что произошло этой ночью в овчарне. И когда Пахом замолчал, спросил только для того, чтобы поддержать разговор... Все равно никакого Абсея он не знал...

– А что у Абсея вышло?

– Ну, дак... Ты не слышал, что ль? – Пахом фыркнул. И охотно начал рассказывать. Ему тоже хотелось отвлечься разговорами. – Абсей-то у князя нашего испросил позволения дочку взамуж отдать на год раньше. Сказал, мол, чую смерть близка, княже. Некому за дочкой присмотреть, а жених уже вон... Имеется, значит. Князь-то и позволил ему дочку взамуж отдать супротив указа царского. Он-то живо к свату своему будущему, мол, давай, сватов отправляй. Пришли они девку-то сватать, а Озарка им от ворот поворот дала. Мол, другой мне люб...

– Озарка?! – встрепенулся Рыж... – Уж не про пекаря ли ты разговор ведешь?

– Про него, – кивнул старик. – Знаешь, стало быть?

Рыж мотнул головой. Нет, он-то кое-что знал. Но Пахом явно говорил не об этом.

– Не знаешь? Ну, тогда давай в баньку шагай, я тебе по пути все обскажу... А то невмочь уже вонь эту нюхати... В этот раз «зверь» дюже сильно лютовал-то... Обычно ему петуха, али пары овец хватает... Иногда, правда, и хужее бывает, когда соскребаешь с пола заместо овец... – Пахом запнулся и не закончил, резко переходя на другое, – а Абсей-то возьми и помри от расстройства на следующий же день. Другая девка бы рыдала, себя винила за то, что отца ослушалась, да до смерти его довела. А Озарка, говорят, ни слезинки не проронила. Ежели б не Добромир, дядька ееный, так и вовсе отца без погребения оставила бы...

Он тяжело вздохнул и добавил:

– Э-эх! Ну, и молодежь нынче пошла... Ни стыда, ни совести... Ежели бы мы в молодости такое учинили, отец бы терпеть не стал.... Тут же хворостину сломил бы и по голому заду отходил... чтоб не повадно было, супротив старших идти... Погодь-ка! – Старик, тяжело дыша, остановился, – Куды ж ты так бежишь-то прытко. За тобой же не угонишься... Чай, не молод я уже... Эх, палку свою у овчарни забыл... Сбегай-ка за ней, что ли? А я пока отдышусь... А потом обскажу, что дальше было...

Он прислонился к холодной каменной стене терема княжьего и замер, пытаясь отдышаться. Банька для работников находилась в противоположной стороне и до нее следовало бы идти вдоль стены крепостной, чтобы вонью, от них со стариком исходящей, воздух не портить. Но Рыж, по привычке, рванул напрямки...

Если их кто увидит в таком виде, князь жутко недоволен будет. Негоже грязь через княжий терем таскать. Но возвращаться не хотелось. И за палкой бегать тоже. Рыж, вообще, предпочел бы забыть, что овчарня эта проклятая существует...

Потому, долго не думая, подхватил старика под руки и потащил в сторону баньки:

– Давай-ка я тебе, дед, дойти сам помогу... А вместо палки твоей старой, да сучковатой, трость новую вырежу. Цветами да узорами украшу... Видел, небось, у князя трость, когда он охромел лет пять назад? Моя работа...

– Видел, – Пахом почти повис на руках Рыжа, – неужто сам сточил?

– Сам, – кивнул он.

И вздохнул невесело. Он тогда три ночи корпел над тростью, надеясь задобрить отца. Все свои невеликие умения в нее вложил. Он-то самоучка, хотя вештица, когда Рыж подарок свой вручил, сказала, мол, кровь не водица... Род ее, и Рыжа стало быть, резчиками по дереву славен был... Князь же только несколько раз взял трость в руки, пока нога болела. А после, видать, закинул куда подальше... или вовсе сжег... Потому что никогда больше Рыж ее не видел.

– Лады, – согласился Пахом. – Ежели и мне такую смастеришь, то я уж так и быть согласен палку свою верную оставить...

А потом, хмыкнув, добавил:

– И мне в овчарню возвращаться не хочется. И баранину я, пожалуй, исть пока не буду... Ну, ее... Жирная слишком...

***

Про Абсея и Озару разговор зашел уже в баньке, когда сидели они с Пахомом пропарившись как следует и вонь от овец Тьмой погубленных из тел выбив ароматными веничками запаренными в горячем травяном отваре.

И пахло теперь от них душицей, мятой и чистотой. Видать, тот, кто баньку топил с утра-пораньше, знал к чему готовиться надобно. Потому и огонь в печурке еще горел вовсю, когда они пришли. Обычно-то в баню идут, когда даже угли прогорят, и одежду не жгут, а в стирку откладывают...

Рыж забеспокоился было, никакой новой одежи на лавках не лежало, но Пахом только посмеялся над товарищем, мол, не торопись. Сначала помыться надобно, а потом и новая одежа будет. А пока тебе и холстины хватит: и на полок постелить, и самом укрыться в предбаннике-то.

И то верно, как вышли они после первого пара отдышаться, так на лавке уже и одежа новая лежала, стояли две кружки и крынка кваса холодного, только их погреба. Квасок разлили и обратно в баньку. На холоде-то долго не постоишь, а в жару парном квасок холодный вкуснее кажется.

Расселись на полке, сунув между стеной закопченной и спиной по венику, чтоб не запачкаться... Сажу-то потом замаешься отмывать. Жирная она... Крынку в середку поставили... Там еще по кружке на брата кваса-то было... Вот тогда-то Пахом и заговорил об том, что Рыжа интересовало:

– После похорон Милослав-то сызнова к Озаре со своим предложением сунулся, мол, теперича выбора у тебя нет, надобно взамуж выходить за сына евоного.