Читать книгу "Майор Киборг"

– Подмоги. Тяжёлая она, одной не приходилось открывать…

– Легко, – Римма бухнулась плечом в дерево, обшитое железными лентами. – У-х-х, чё-то не выходит цветочек аленький.

– На себя, с секретом. Ты подыми её за кольцо наверх и на себя, – Глаша тоже схватилась за ручку и потянула. – Раз-два.

И-и-и-ть, застонав, поддалась.

Пахнуло застоявшейся сыростью. Римма подумала, что так воняет на болоте. Под ногами и правда что-то зачавкало. Она задрала платье до колен и боялась оступиться или оторваться от Глаши, которая шла бодро и уверенно.

– Мы сейчас выйдем недалеко от крепостной площади. Там великий князь столы поставил, гуляния в честь освобождения города. Всех он простил. Подарками одарил, люд гуляет внизу. Кто будет спрашивать, молчи. Глухонемая ты. Поняла?

– Поняла.

В этот момент скрипнула ещё одна дверь, потоньше. Они очутились среди деревянных рядков с лотками, как на временном деревенском рынке. В воздухе витал запах жжёного мяса, гари, серы, крови. Тут и там слышались женские причитания и пьяные вопли мужиков. Двое в широких штанах и подпоясанных рубахах таскали трупы людей и складывали у стены в тени разлапистого дерева.

Римма застыла и вправду потеряла дар речи. Мимо пронёсся всадник в зелёном камзоле и шапке с меховой оборкой на гнедом коне. Она успела разглядеть его сапоги. Один в один такие видела в сказке у Садко. И всё здесь ей напоминало декорации из этого старого фильма. Снова залаяли собаки и промчались мимо гурьбой.

– Куда псы бегут – там еда, – Глаша кинула взгляд на растерянную Римму. – Давай, соберись. У тебя лицо, будто ежа проглотила. Ты ж у нас купчиха. Нос кверху и пошла, на простых с надменностью и смотри так. Словно поймала, кого ты там ловишь, этих, как их… маньяка.

Майор в льняном платье до пола и смешном чепчике, поверх которого Глаша нацепила повязку с квадратным кокошником, больше смотрела под ноги, чтобы не растянуться. Платье было маловато, и переживаний добавляло то, что ткань на груди вот-вот лопнет.

– Глафира! Эй-эгей, давай к нам.

Симпатичная краснощёкая девушка подзывала к длинному столу, за ним уже ели, громко говорили, выпивали и смеялись люди.

Вокруг суетились собаки, в ожидании косточки тявкая и скуля. Глаша подсела рядом с девицей. Показала взглядом, куда сесть Римме. Та плюхнулась и вперилась глазами в огромный калач. Перед ней возникла миска. Поварёшкой плеснули пенящуюся жижу. Она черпанула деревянной ложкой, поднесла к носу, понюхала. Квас, что ли?

– Ешь. Это редковня, на вкус с непривычки не очень. Но тебе не помешает похудеть, – хихикнула Глаша и пнула в бок Римму, от чего та чуть не поперхнулась первой порцией средневековой смоленской бурды. – Если квас с редькой не зайдет, на хлеб налегай, есть ботвинья ещё, вроде вашей окрошки. Но ты у нас из знатного сословия. Сейчас Ванька раздобудет для барыни мяса. Ешь, не привлекай внимания.

Римма уткнулась в тарелку, изображая глухонемую и проглатывая ложку за ложкой безвкусную еду. И поглядывала на людей. Обычные открытые лица, грубые руки, одежда – сплошь лён, они и подумать не могли, что лён спустя всего-то пять веков будут носить не крестьяне вовсе. Девки болтали всё о той же ерунде, что и нынешние на кухонных посиделках: какой парень нравится, кто что купил, и как жить дальше при новой власти. Подошёл высокий вихрастый парень в армяке суконном зелёном и колпаке, сдвинутом набекрень. «Явно не по форме, – подумала Римма. – Выделывается».

– Где тут родня твоя, Глаш? Раздобыл. Ради тебя. Ух. Расстарался.

– А что для царского стрельца проблема раздобыть что-то? – отозвалась Глафира. – Отведай, тетушка.

Горшочек перед ней дымился и пах мясным бульоном и грибами.

Римма зачерпнула ложкой пюре. Попробовала: сало точно, укроп, капуста квашеная, видать, перетёрли грибы и овсянку добавили для густоты. А где мясо? Бляха-муха, так и хотелось крикнуть: «Зайцы прыгают по лесам. Утки-гуси бегают. Коровы мычат. Где мясо?»

– Ну как, примутка наша, голубушка? – поинтересовалась соседка. – Мясо? Ох, рассмешила, откуда у простого люда мясо-то. То у князей в тарелках. А нам мосол…

За столом посмеялись.

– Вижу, родня Глашина из дальних краёв прибыла. Не едала нашего, смолянского?

– Овсяная каша с салом? Нет, не приходилось. Я же не веган… – Толчок в бок, и Глаша уже сверлила взглядом Римму. Но одиннадцать глаз за столом уставились на гостью.

– Ты не с черкесов? Смуглая, чернявая. Точно, – беззубый дед в конце стола хлопнул себя по лбу, – с них, угадал? С ханства Крымского, а сальцо там не жалуют. Видел, как уста-то кривила.

Римма уже не хотела ни есть, ни пить. И если бы не дородный, высоченный мужчина, с косматыми до плеч волосами, разметавшимися по меховой шкуре на плечах, и в накидке, который с криками залез на коня, её бы точно разоблачили. Пока застолье приостановилось из-за галдежа на площади, девки повскакивали, мужики заторопились к воротам. Глаша в платок собрала со стола харчи: хлеб, сало, зелень, схватила Римму за локоть.

– Пойдём, ворота сейчас откроют, выйдем! – рыкнула она.

– Наконец-то. Нужно в лес, в то место, где нас поймали. Кстати, кто нас поймал?

– Не сейчас. Иди за мной.

Римма подобрала юбки и побежала следом, пытаясь ни с кем не столкнуться взглядом, уворачиваясь от крепко выпивших мужланов.

С балкона княжеского терема, самого высокого и единственного здания, что не пострадало от огня или пушечных ядер, отдавал команды мужчина. Разряженный как елка: в мехах, цепях, короне. Римма догадалась: царь.

– Откройте ворота, Глинского с его людьми не удерживать!

Глинский. Знакомая фамилия. Майора кинуло в жар, заломило суставы, словно при гриппе. Закружилась голова. Она испугалась, а если вырубится в этой сумятице. Подумают, померла, кинут в костер с остальными трупами за стеной.

– После осады никого не впускают и не выпускают стражи, это наш единственный шанс. В руки возьми себя!

Римма кивнула, продышалась и доверилась спутнице. Они проскочили с лёгкостью вдоль огромных кованых ворот. Римма заметила, как соприкоснулись пальцы Глаши с рукой Ивана, стрельца, тот грустно улыбнулся и махнул головой в сторону открывшегося поля. Осталось лишь покалеченный горбатый мост преодолеть через ров.

Глинский с людьми пронёсся по вытоптанной дороге к лесу, оставив столб пыли. Даже свежий без городских газов воздух провонял мужицким потом, кровью, табаком. Вдоль колеи отдыхала уставшая после продолжительной осады солдатня: кто-то спал, кто-то ел, кто-то горланил песни у костров, чудные песни, она разобрала несколько слов.

«По дорожечке, ойо-е-е-у, по дорожечке, бедовой, дальней-ю, ой, ползла змея, шли казаки, е-е, кудреватые, не женатые, ой-да на войну…»

Такая в их голосах слышалась любовь к жизни, хоть и коротка она у солдата, эта жизнь. Римма вспомнила: учитель истории в школе рассказывала, что половина в военных походах даже не доходили до мест сражений. Умирали в пути от дизентерии, тифа, поносов, лихорадок. Ослабшие, они даже не заметили двух женщин, бегущих к лесу.

Римма и Глаша скрылись среди начинающих желтеть деревьев августовского леса. От непривычно чистого воздуха Римму мутило. «Или от каши с салом? Сплошная антисанитария. Может, траванулась, едрит твоё на коляске, только этого не хватало».

– Платье можно скидывать? Давай, остановку, уф, не могу больше.

– Дальше уйдём, не хочу с Глинским встречаться. Век бы его не видеть.

– Ну тут каламбур выходит занятный, ты, получается, его веков шесть не видала. Или ты ходок? Белый? – Римма посмеялась над собственной шуткой. – Дальше – насколько по тутошним меркам? Или бешеным собакам семь вёрст не крюк…

Майор уселась на трухлявый пень. Под одежду мгновенно, словно изголодавшие, заползли муравьи и вгрызлись в кожу обидчика.

– Ненавижу ведь походы. Нет, попёрлась, у-эх, – Римма задрала джинсы, расчесывая место укуса.

– Тише будь, чем ближе мы к «переходу», тем больше шансов наткнуться на хранителей.

– Туева хуча этих муравьев, тише, говорит, а-ай-я, идём дальше. Здесь и муравьи дикие.

В лесу было сухо, безветренно, шуршали трава и живность. Заметив брусничного цвета шляпку, Римма чуть не взвизгнула от радости:

– Сыроежки! Давай наберём. Подальше отойдём и костер разведём. У меня кое-что припрятано… – она, загадочно улыбаясь, залезла под платье в карман куртки и вытащила зажигалку.

Глафира оценила. Подняла сук и пошла уверенно, скидывая им листья с грибов, чтобы не задерживаться в пути, она знала, что глаз её острее. Всю жизнь с корешками да травами возится. Как и её мать, и бабка. Римма еле поспевала закидывать сыроежки в подол, с одной на ходу сняла кожицу и проглотила, почти не разжёвывая. Переплевалась сразу же. Оказалась горькой.

– Пожарим, будет норм!

Неожиданно послышались шум, лязг, ржание коней, мужские голоса.

– Дорога рядом, тише!

Римма услышала ругательства. Мужчина костерил кого-то. Учуяла запах дыма. Желудок свело от голода.

– Это явно не у дороги, может, Глинский твой с ватагой?

– А чего это мой? Не мой. Хоть и родила ему сына. Жениться хотел, батя и продал ему, тут говорят не отдал, а взял прислужницей. Сбежала беременная. У него баб, каждый день – новая. Брат пропал в этом лесу после смерти отца. Местные сюда не ходят, кто шары видит золочёные, кто леших всяких. Кто огни. Будто головнёй догорающей размахивает дух блудливый, в лохмотьях. Я знала, что брат на ту сторону ушёл, но долго не могла способ найти. Одна бабка сказала…

– Во-во, так и живём. Одна бабка сказала… А башкой подумать? До аварии я бы бежала от тебя прочь или в дурку определила. А сейчас слушаю внимательно. Ведь я здесь. А вернуться как? Ты же смогла перейти.

– Нужно, чтоб тебя «там» кто-то очень ждал.

– Хм, похоже, меня не ждут, если я тут до сих пор колоброжу. По средневековому лесу.

– И тыквенные семечки.

– Что за артефакт? Или реально, не шутишь? Тыквенные семечки?

– Угу. В этом времени их сложно было достать. Тыкву совсем недавно на смоленскую землю завезли персидские купцы с караванами. Ваня помог, любит меня. С детства.

Глаша вынула из холщового мешочка на поясе шарик, сшитый из лоскутов дублёной кожи. Потрясла в руке, как детскую погремушку, внутри зашуршало что-то. Застучало.

– Семечки и просо. Нечисть отпугивает и портал открывает. Если тебя «там» ждут, только позови человека и представь его лицо.

Римма попыталась представить лицо Павлинского. Павлинский? Ну конечно. А кто ещё её ждет? Зотов? Маринка, которая родила пятого? Марья Силовна из отдела кадров. Точно. Она очень ждёт и матерится, что я до сих пор не написала рапорт на отпуск.

– Тихо, слушай! Т-с-с…

Совсем рядом майор Лебедева услышала голос. Тот самый. Уверенный, басистый. Родной. Так похож на папин. Стоп. Как это возможно?

Разговаривали двое мужчин.

– Надо к Жигомонду. Предал Васька, не прощу. Смоленск мне обещан?

– Что делать думаешь?

– У царя кругом лиходеи в услужении и проходимцы со шпионами, прознают. Надо затаиться. Покамест.

– Как скажешь, господарь.

– Не называй меня на ваш молдавский манер!

Женщины, стараясь не шуметь, обошли пристанище в лесу Михаила Глинского и его приспешников. Позже Глаша рассказала, что случилось с богатейшим человеком, поднявшим восстание против литовского воеводы Смоленска, как Михаил Глинский предал его, помог Василию III занять город без потерь. Место Жигомонда обещано было царём Глинскому. Но он же великий князь – дал слово, забрал слово. Да и ни один уважающий себя правитель руки не подаст предателю. Вскоре Михаила схватят и бросят в яму. Иногда, развлекая горожан, будут водить по обещанному Глинскому городу как медведя на цепи. С медным стаканом в руке. Немытого и босого. В жестянку ему плевали, а иногда бросали медяки. Так он проведёт тринадцать лет. Пока давний друг Глинского Максимилиан, император Римской империи, не добьётся его освобождения.

«Но откуда я знаю этот голос? Именно им мне вещают все эти чёртовы предметы и… отец».

***

Лес стал гуще, ноги чавкали, утопая во мху. Комары залезали в уши и нос, Римма задрала подол платья, выкинув грибы, на голову и завернула узлом у подбородка. И пробиралась след в след за предводительницей, спотыкаясь о змееподобные коренья. Она размахивала осиновым прутом будто корова, но комарьё прокусывало джинсу. Вампиры, твою мать! Майор Киборг превратилась в тюфяк, набитый сырой соломой, ноги еле переставлялись, хотя она была в удобных ботинках в отличие от Глаши. Та в суконных черевичках и в накидке поверх платья, казалось, не чувствовала ни усталости, ни голода, ни укусов мошкары. Киборг – это она.

– Давай привал делать! Нога… – Римма плюхнулась на поваленное дерево. Глаша повернулась, морща нос.

– До темноты надо выбраться к проходу. Думаешь, мне нравится лазить по этой чащобе с тобой? Если Дамиан нас схватит, то обратно не вернёмся. Даже если тебя не ждут, то я там нужна. Моей энергии хватит пройти двоим.

– На хрена я нужна тебе? Иди… – блефовала Римма, пытаясь выудить нужную информацию.

– Всему своё время…

«Ведьма крашеная», – подумала Римма, заметив выбившиеся волосы из-под платка Глаши. Мелирование стопудово, ха… Ну как меня достали все эти ребусы! Майор выровняла дыхание и привычным жестом полезла в карман куртки за телефоном. На удивление, сотовый был цел и невредим. Она подула на дисплей кнопочного телефона. Стряхнула ошмётки соломы и земли. Разглядела, что дата и время слетели, но батарея не разрядилась. Сеть есть. Чего? Сеть есть, да как это, египетская сила, возможно?! Не раздумывая, набрала последний номер.

– Да-а. Рим-у-ш, г-д-ш-ш-ш т-ы-ш-ш-ы?

– Павлинский, слушай, я отправлю эсэмэс, найди всё по этому человеку, слышишь, всё, пока я тут шляюсь в параллельном мире. Но ответа майор не получила. Связь магическим образом появилась и оборвалась. Римма быстро набрала эсэмэс: «Узнай всё о Глинском, как связана с ним моя бабка Фёкла и все по её линии. И это, жди меня». Подумала и дописала: «Люблю». Но последнее сообщение уже не было доставлено.

Римма с облегчением выдохнула и посмотрела на оторопевшую Глашу. Та достала кусок хлеба из тряпичной сумки и, отламывая, уплетала втихомолку, закусывая салом. В её глазах Римма прочла недоверие, исчезла теплота во взгляде. Не так ты проста, целительница липовая. Видала я таких. И на хера комедию ломала там, в каморке, что не знаешь меня. Ну ок, подыграю, что не вдупляюсь.

– Что? Так и будешь хомячить в одиночку?

Глаша нехотя протянула остатки калача и пучок зелени, сало припрятав в платок, сунула за пазуху.

«Зря ты так, я не злопамятная, конечно, но память хорошая», —мелькнула мысль. Римма запихала хлеб в рот, быстро пережевала, икнула и поднялась с дерева.

– Идём. Веди, Сусанин!

Глаша долго петляла по лесу, будто заяц, путала следы от невидимых преследователей. Исполинские ели остались позади. Начался березняк, перемежающийся пигмейским кустарником с обожжёнными листьями. Глаша молчала, упорно шагая вперёд к цели, известной лишь ей. И это начинало Римму раздражать, быть ведомой – ей не по нутру.

– Кто такие хранители?

– Ты ещё не поняла? Всё тайное не должно быть известно каждому встречному-поперечному. Тайное для особенных. Если особенный – разрешение не нужно, но ковен необходим. Сам по себе особенный быть не может. Сокрытое для избранных.

– А, то бишь ты у нас из избранных и присматриваешь за такими случайными, как я? Таможня? Теперь я должна заплатить пошлину? В каком эквиваленте? – усмехнулась Римма, начиная понимать, что вляпалась в ещё более мутную ситуацию, чем предполагала.

– Избранным был мой отец, главный жрец, он охранял переход. Он чувствовал кончину и отдал меня Глинскому. Женщине одной нельзя. Была бы я покорнее, пришлась бы ко двору. Быть одной из многих не так уж и плохо, зато в достатке. Разве в вашем мире это редкость?

– Кто что ищет. А самой заработать, не?

– В этом времени? Смешно… Сейчас переход охраняет Дамиан, преемник ордена. Он считает, что право творить историю лишь в руках мужчин. Они управляют, а мы помогаем. Это закон. Если женщине дать в руки власть – она не смотрит в будущее, ею управляют эмоции, настанет хаос.

– Ты за всех не говори!

– Любой твой неверный шаг здесь, даже слово, могут всё повернуть в будущем. Представь, не родится твоя бабка или не встретит своего мужа. Не появишься ты. Может так случиться, что ты вернёшься назад уже уборщицей на заводе. Живёшь в комнатёнке барачной, дома шесть голодных ртов. Снова социализм. Реют красные флаги, ходят строем, а вечером к тебе придут с проверкой. Потому что твой сын не работает. В тюрьму его за тунеядство. И телефонов нет сотовых. И Риммы Лебедевой, следователя, нет. Хотя… может так случиться, что тогда брат мой останется жив. А эти твари, что убили его, подохли. Подохли в том концлагере, что проводили опыты. Вот видишь, эмоции…

– Но уборщица на заводе со способностями может очутиться в тысяча девятьсот девятнадцатом году и размазать Гитлера по стенке, он не вступит в НРП и не задумает переделывать мир. Или, скажем, в девяносто первом… и не рухнет целая страна, кстати, тоже благодаря мужику. А-а, ну это другое…

– Я пошла за тобой сюда, потому что ты нужна там, в своём времени. Если бы я тебя не вызволила из лап хранителей, посчитали бы пропавшей без вести, так же это у вас называется?

– Безвестно отсутствующим, по заявлению. Интересное, конечно, лирическое отступление. Больше по контексту подошло бы твоё выступление для экспертов Соловьёва. Ближе к телу. Твари – это у нас кто?

– Я по роду из клана избранных, я могу путешествовать во времени и не менять облик. Я не старею. А что ждёт тебя теперь – не знаю. Вот, почти пришли, если вернёмся, всё узнаешь.

Римма увидела просеку, за ней скрученное в жгут обожжённое дерево. В голове зашумело, замельтешили звездочки будто от удара. Стало дурно до тошноты, и она опять провалилась в пустоту, не контролируя движения и сознание.

Почувствовала на лице холод и соль морских брызг. Из тумана показался маяк, луч прожектора разрезал тьму. Маяк… маяк.

«Я вела дело о маяке, когда отправили на помощь коллегам в Крым. После аварии доктора советовали поменять климат».

И майор Лебедева снова провалилась в прошлое. В этот раз она видела себя со стороны, не участвовала в воспоминаниях, а словно смотрела кино.

***

– Майор, патологоанатом отзвонился, убийство произошло между часом и тремя ночи, слушайте, невозможно же так жить, алло, ало-о-о. Тьфу ты, – Зотов кинул трубку, чертыхаясь.

«Что ему опять не нравится, истеричка». Майор Лебедева достала записную книжку с маяком на обложке и сделала запись.

Шариковая ручка отказывалась писать на холоде.

Полная женщина в полицейской форме, опираясь о выщербленную кирпичную стену, присела на корточки. Несколько раз плюнула на стержень, перевернула страничку блокнота на коленке и вдумчиво начертила схему квартиры убитой.

Пластиковая коленная чашечка щёлкнула. «Да кому она нужна эта старуха в тех яблунях. И брать нечего, два фотоальбома, три чайных сервиза, ящик керамической плитки с рожей Ильича и героев-севастопольцев. Хм, не выходит ну никак цветочек аленький. Я не человек, а киборг, кругом штифты скрипят. Ржавеют, что ли? Надо было комиссоваться».

Лебедева вцепилась за выступ здоровой рукой, поднялась, пыхтя, словно борец на татами. Глянула на сбившиеся в отару курчавые тучи. Небо рассвирепело и яростно плевалось дождём. Потянуло с моря бедой. Каждую ночь после автокатастрофы и ранения ей во сне приходил этот чертов маяк. Он бурчал и бубнил, рассказывал. Замолкал, когда море лупило его приливом, мучило старые кирпичные кости солёной водой. Маяк мечтал о смерти, но не мог уйти в тлен наскального мха, не поведав тайны неупокоенной души. Восемьдесят лет он ждал того, кто его услышит. «И почему, ядрена балалайка, я?» Маяк сипел, вздыхал, вглядываясь печально в морскую даль горящими прожекторами. «Поймешь, ты – проводник».

Она осторожно поднималась по узким склизким ступеням. В пасть маяка, который когда-то указывал путь кораблям. «И что я хочу там обнаружить?» Она не сомневалась, что у «холодной» старухи детские фотки сделаны возле этого маяка. «Если б он был как до войны – тридцать шесть метров в высоту, ни хрена бы не вышел цветочек аленький у киборга Лебедевой». Римма посветила фонарём наверх. Тьма беспросветная. «О каком парне этот долбаный маяк всё вещает? Где его тут искать?» Море разбушевалось, солёный промозглый ветер проникал сквозь кирпичную кладку и швы форменной куртки, кости майора стонали от перемены погоды и плохо слушались. Вязкие мысли, похожие на бред, прервал звонок.

– Майор, вам надо приехать. Мы кое-что нашли.

***

Из-за двери туалета раздавались звуки «Энигмы» в современной обработке. Детектива передёрнуло. Но внизу живота заныло от забытого желания и вспомнившегося неосознанно эпизода: из комнаты женский голос шепчет снова и снова из магнитолы «Саднес». Сашка на балконе тискает своими лапищами её упругую попу в джинсовых бананах и что-то говорит, говорит. А она слышит только это «Саднес», кружится голова, и голос солистки шепчет: «Беги, предаст, предаст, саднес». Уже тогда Лебедева знала, что она не такая, как все. А Сашка обиделся и через пару дней тискал на этом же балконе другую.

– Зотов, твою мать, заканчивай уже каменный цветок ваять. Выходи, – Лебедева саданула в дверь кулаком.

Вышел Зотов, парнишка двадцати семи лет, плюгавый, постоянно озабоченный, но очень умный опер. Лебедева прощала ему всё. За нестандартный подход к работе.

– Что нашли?

– У старушенции дневничок занятный в трюмо среди квитанций нашли. Вела она его, судя по записям давно, аж, ща… – Зотов хлопнул дверью в уборную, выключил мелодию на телефоне и направился к кабинету.

– Стоять, Зорька… Руки…

– А-а-у-э-э.

Опер метнулся обратно и сунул ладони под кран. Через пять минут Лебедева, надев перчатки, листала старые страницы в блокноте в картонной обложке со стёртым изображением героев-севастопольцев.

– Чё-то кругом у неё севастопольцы? Кто муж, дети, дальние родственники? Сычева отправил в поликлинику, справиться о диагнозах? Может, неизлечимо больна. Счета за квартиру проверили? В собственности? Уже больше суток прошло, никакой инфы, кроме этого дневника? – рассерженная на подчинённого майор Лебедева захлопнула дневник, положила в полиэтиленовый пакет и сунула в карман куртки. – Я на связи, – махнула кнопочным телефоном перед носом лейтенанта Зотова.

– Да до вас вечно не дозвониться, это ж не телефон, а раритет музейный.

– Зато не отследят.

– Да, анализы пришли, забыл, – Зотов почесал в ухе, будто завёл механизм, встроенный в мозг. И тот усердно заработал. – Кроме цианида в крови обнаружено повышенное содержание ацетилсалициловой кислоты.

– И ты молчал? Срочно ищи родных, пусть смотрят, что пропало. И в поликлинику, а то ни цветочка аленького, ни премии батюшка не привезёт из дальних странствий.

«Киборг», как прозвали коллеги майора Лебедеву после чудовищной автокатастрофы с перестрелкой, плюхнулась на домашний диван. Не раздеваясь. Налила в кружку любимый чай из шиповника, включила кельтские народные и достала колоду карт. Сделала она её по собственным видениям из сна. На заказ. После комы, предвещавшей инвалидность, она не только встала. Но и быстро пошла на поправку. Но с ней начали происходить странности. Она слышала голоса, ей снились сны с говорящими зданиями, предметами, маяками, мебелью. Уже много лет говорящая «недвижимость» указывала на нераскрытое преступление.

Первая карта – мальчик с факелом в ночи указывает дорогу. Вторая карта – женщина-дух витает над детьми и плачет: они не слышат её, не видят. Третья – эскулап, трудится над очередным зельем.

Римма Лебедева встала, прошлась по комнате. Включила переносной диктофон:

– Время двадцать три пятьдесят, версия первая: надо искать врача, соцработника, медбрата. С убийством Кириенко связана ещё одна смерть, женщина или мальчик. Свет… твою мать, в тоннеле. Свет, свет, свет. В моём мире всех нас нет… – пропела себе под нос слова неизвестной песни. – Откуда все эти песенки лезут в мою голову? Завершила запись.

– Зотов, ищи врача, – набрала номер помощника. Тот не спал, или рука была приклеена к телефону.

– Я, как всегда, ничего не спрашиваю, ведь твоя чуйка – раскрытое дело. Нашёл одного. Соседи говорят, ходил докторишка, уболтал бабулю на пожизненную ренту. Проверил, родни нет у неё. Таскал продукты, ставил капельницы, никаких хронических болезней. Соседи с ней не общались. Мол, шизанутая. Видела призраков. А тот докторишка как раз в психлечебнице работал. Может, мозг ей вправлял.

– Документы на квартиру смотрели?

– Так не нашли!

– Зотов, отправлю на каменоломни. Ты дебил или как? Задержали доктора?

– Нет, под подписку.

Лебедева вжала кнопку отбоя. Та всё чаще заедала. Сунула в карман и вспомнила про записную убитой. Твёрдая рука следователя открыла первую попавшуюся страницу:

«Приходил Толик… Не может простить. Немцы захватили маяк, всех перебили наших. Мать пытали, убили отца. Я не знала, что вы хотели предупредить корабли. Я хотела спасти мать. Да, я выдала партизан. Но не вас…»

– Зотов, дуй в отдел. Я дочитала дневник, знаю, кто убийца, – майор Киборг бросила телефон в бардачок «Нивы» и дала по газам. Влетела в отделение, запыхавшись, на ходу кинула приказ дежурному вывести задержанного в комнату для допросов.

Он сидел напротив, вжав голову в плечи. Двухдневная щетина, впалые бесцветные глаза, взъерошенные волосы. Раскачивался взад-вперёд на стуле, будто старый воробей в грозу на проводе линии электропередачи. Не в силах уже лететь.

– Зачем убили бабку, ведь дело не в квартире! – обе руки Лебедева положила на стол. Привлекая внимание задержанного, она то сжимала, то разжимала кулаки.

– Я прочёл забавный очерк не так давно. Одного историка– краеведа. Как погибла моя бабка. И мать Толика, Кати и этой стервы. Их набили камнями, – он зловеще улыбнулся, – как чучела. И утопили. Но дети смогли предупредить наших в море, что маяк захвачен, высаживать десант нельзя. В шторм, на лодке! Но завёлся предатель, донёс, что наши моряки хотят высадиться. Немцы открыли шквальный огонь с берега. Шлюпку с десантом потопили. Но дети выловили раненого моряка. Ка-а-ак, до сих пор для меня загадка? Спрятали его в скалах. Поэтому я перед вами – тот моряк был мой отец.

– А почему в крови убитой аспирин?

– Я не знал, что она уже наглоталась его и жить ей оставалось… Знаете, что бывает, если выпить, к примеру, двадцать таблеток ацетилсалициловой? Она же мне всё про призраков, дневник свой велела спрятать. Я к ней случайно попал. Судьба. Прочёл тетрадку-то и сложил два плюс два. Она заняла место расстрелянной сестры-близняшки. И всю жизнь старуху почитали наравне с героями-севастопольцами. Орден дали. Пенсию хорошую, квартиру, вот, выбила. Журналисты приходили, брали интервью. А у брата её и сестры даже могилки нет, ходят неприкаянные. Я не верю во всё это, призраки, переселения душ, но, обследовав бабулю, обнаружил – состояние психики удовлетворительное. А она с ними разговаривала. Я спрячусь за дверью. Слушаю. Всё оправдывалась, эх, как говорится, голод – не тётка, совесть – не сосед. Я ни в чём не раскаиваюсь, – мужчина отвернулся к стене и замолчал, закрыв глаза.

Старший следователь Лебедева едва не пустила слезу, задумалась на минуту, что бы сделала она, встретив под личиной овцы трусливую гиену. Внутри пробежал холодок, ей показалось, что на голове на месте шрама, где волосы давно не растут, они зашевелились. От осознания. Ей тоже захотелось бы убить старуху.

– А где документы на квартиру?

– Ха, она мне доверяла и даже не заметила, как подмахнула дарственную. Дочке, от которой отказалась. «Чтоб не быть раскрытой – близких людей быть не должно». Это в её дневничке было написано. А я её всё-таки нашёл.

Вдруг с майором заговорил маяк. Впервые наяву, не во сне.

«Дети замурованы в стенах, на третьем ярусе, источая невидимый свет для мёртвых. Там много мёртвых. Похороните…» – погасли прожекторы, свет маяка растворился в темноте.

– Зотов, срочно криминалистов к маяку. И спасателей. Строителей. Короче, кого-нибудь. Кладку разобрать. Кажется, вышел у меня цветочек аленький.

***

– Да что же делать с тобой?! Очнись, голуба, ну, – Глаша снова ударила по щеке Римму, находящуюся в отключке. – Возись теперь с тобой, идиотка. Расследует она. Всё уже расследовано. Ищи, сучка, шкатулку. Просто так, что ли, письмо тебе накатала. Ну не обучена я грамоте славянской. Мне ещё Ванечку нужно здесь пристроить. Дитятко моё.

Глаша упала без сил на траву и начала рвать её в ярости. Ошмётки и комья летели во все стороны. Она каталась по земле, не догадываясь, что Римма давно пришла в себя.

«Зря, что ли, учили в академии физиогномике». Майор давно уже распознала по мимике ведуньи – нет искренности в её намерениях. Что-то задумала. Битва экстрасенсов прошла бы мимо неё. Эта её улыбочка на одну сторону, сжатые губки, напряжённые нижние веки – сдерживаемый гнев, презрение, критическое сомнение плюс недовольство. Налицо замысел. Римма решила продолжить игру в спящую красавицу. Гнев прорвётся, вылезет ртом.

– Дамиана ещё не хватало, он же носом чует меня. Тварюка. На два мира жить не позволит, закроет проход, вставай, слышишь! Глаша подползла к Римме. Нависла над ней, теребя за щеки, в припадке плюнув. Слюна потекла по губам, подбородку, майор взревела и открыла глаза. На миг показалось, что перед ней вовсе не миловидная женщина, а гадюка, высунувшая жало. Римма с отвращением, умело скрываемым, вытерла рукавом лицо и поднялась. В голове каша. Она не понимала, реально ли снова была в Крыму и почему её бесконечно выбрасывает в прошлое.

– Ой, голуба! Радость какая, пришла в себя! В прошлое выкинуло? Плохо это, ой как плохо, можешь не вернуться. Давай подмогу, упирайся. Пришли уже. На вот, держи, – Глаша вложила в руку Риммы тыквенные семечки и сжала её пальцы.

– Так просто? Во сколько вылет?

– Сейчас, пора…

Римма огляделась по сторонам, вечерело. По небу летел табун палевых облаков. Следом выкарабкалась туча сизой черепахой. Застыла, вытягивая шею. Запахло в воздухе грозой. Зашумело в ушах, будто реально она находилась в боинге, набирающем скорость перед отрывом от земли.

– Представляй того, кто тебя ждёт! – прокричала в ухо Глафира.

– А если не ждёт? – на повышенных тонах ответила Римма.

– Ждёт, голуба, ждёт!

Замелькали лоскуты воспоминаний каруселью, словно судьба усадила её в центрифугу и крутит на ускорении. Пазлы жизни. Вот она у могилы отца, хлещет дождь по лицу. Первый поцелуй. Красный диплом вручает Виолетта. Собачий питомник. Маяк. Несётся по встречке фура, швыряют в глаза свет фары. Вспышка, вторая. Слепнет. Боль в голове. Выкручивает тело, наворачивая мышцы и органы на невидимый вертел внутри. Запах гари, нос забит чем-то липким. Дышать невозможно. Вдох. Слух рвётся от бьющегося стекла. Н-е-ет. Только не это! Не-е-ет! Темнота. Гадкая тишина. Конец…