Читать книгу "Хозяйка старой хижины"

Глава 11

Стоит ли говорить, что чаепитие превратилось для нас в пытку? Я с нетерпением жду, когда оно подойдёт к концу. И Криспиан будто чувствуя смену настроения, спешно допивает ароматную жидкость и поднимается. А потом уходит, бросив на прощание столь раздражающее меня:

– До встречи!

Встречаться мне с ним не хочется, во всяком случае, до тех пор, пока я не решу – опасен он для нас или нет.

Когда он уходит, я ещё некоторое время сижу неподвижно. Пока Элис не присаживается рядом и не прижимается ко мне всем телом:

– С ним что-то не так? – спрашивает, когда я обнимаю её в ответ.

Пугать её совсем не хочется. Я знаю, как для неё важно ощущение безопасности. Поэтому выбираю единственный верный вариант:

– Пока не знаю, но, на всякий случай, будь осторожна, хорошо?

Нет нужды пояснять Элис, в чём именно должна состоять её осторожность, она и так всё знает. Мы сидим долго, вслушиваясь в звучные голоса природы. Вот прострекотал кузнечик, за ним вспорхнула из кустов юркая птичка. И ветер шепчет о своём, печально вздыхая в пушистых кронах, так никем и непонятый.

Чай мы пьём уже остывшим, но вкуса он своего не потерял. Наоборот, настоялся и стал, будто бы, ещё ароматнее.

– Что мы сейчас будем делать? – спрашивает Элис, приободрённая нашим одиночеством.

– Пойдём, приготовим ужин?

Девочка соглашается и приступает к работе с большим энтузиазмом. Белянка, конечно же, идёт вместе с нами. На этот раз мы решаем приготовить рагу с мясом. Чистим овощи, промываем куриную грудку, выбираем немногочисленные приправы, что обнаруживаются в закрытой баночке на одной из полок. Коза тоже вносит свою лепту и притаскивает с улицы веточку ароматной травы, от которой сама кривиться. Я принюхиваюсь – в памяти всплывает, что Зарины часто к мясу эту траву добавляла. И название у неё такое чудное, из головы вылетело, надо бы на досуге вспомнить. На козу я смотрю сначала с удивлением, а потом с подозрением, но хитрюга принимает такой вид, будто бы совершенно тут ни при чём и, вообще, вышла всё совершенно случайно. Она мимо шла, а пряная веточка сама в рот прыгнула.

Ничего-ничего, мы ещё поговорим с ней. Мне бы сразу понять, что с животинкой что-то не так, уж больно сообразительная она для скотинки, но разве же уследишь за всеми странностями, что с нами приключаются?

За ужином я предлагаю Элис кусочек сала, но малышка кривит свой хорошенький носик и отказывается. Всё же в ней от леди куда больше, чем во мне. Белянка тоже трапезничает – в её чашке несколько щедрых горстей овса. А рядом ведро с водой, чтобы после еды упрямица могла утолить жажду.

После еды мы ещё немного обустраиваем наше жилище и потом укладываемся спать. Точнее, укладывается Элис и тут же засыпает. Белянка порывает остаться с ней, но я отрицательно качаю головой и маню её за собой. Надо бы поговорить. Коза вздыхает тяжело, точно человек, опускает голову и плетётся за мной так, будто бы я на казнь её веду.

Выхожу на улицу и присаживаюсь на скамью. В руках у меня чашка с чаем и увесистый пласт сала, поверх ржаного хлеба. Откусывая первый кусок, я от наслаждения прикрываю глаза, а потом улыбаюсь. Я бы и вовсе в пляс пустилась, если бы это не было бы опасным – поперхнуться мне вовсе не хотелось. А потому я только сижу и улыбаюсь. Увидь кто меня со стороны, подумал бы, что я рехнулась. Я себя так и чувствую – немного сумасшедшей, и несколько ошалевшей от свалившейся на нас свободы. До сих пор не верится, что получилось сбежать.

Когда от лакомства, которое таковым считаю только я, ничего не остаётся, смотрю на притихшую Белянку и спрашиваю:

– Ты же не просто коза, верно?

– Ме-е-е, – утвердительно, как мне кажется, мекает животинка. И голову опускает ниже, словно ей совестно становится за своё поведение.

– И издеваешься ты надо мной сознательно, так? – усмехаюсь, вспоминая наше знакомство.

На этот раз коза подходит ближе, фырчит, выдыхая горячий воздух. Переступает с ноги на ногу и косит глазом в мою сторону.

– И что мне теперь делать с тобой? – спрашиваю, стирая с губ улыбку. Нет, вопрос должен звучать не так, я не знала, что делать не с козой, а со своей жизнью.

То, что Элис стоит переправить за границу, как можно быстрее, в этом нет сомнений. И бабушка, если то единственное письмо, которое Эмили смогла получить от неё, правдиво, будет рада увидеть свою правнучку. Вот только на пропускных пунктах на границе нас будут ждать в первую очередь. Поэтому нужно выждать время. Сколько? Этого я не знаю. Мне никогда не приходилось играть в прятки с аристократами, скорее я всегда была у них на виду.

Теперь ещё Криспиан. Кто он? И зачем околачивается возле нас? Нет, помощь его была необходимой, тут он прав – нам придётся тяжело. Но вот внимание мужчины очень настораживает.

Ещё мне стоит продумать, как жить на те средства, что у нас имеются, а ещё, куда прекраснее было бы, придумай я способ преумножить их.

Белянка мекает возмущённо, будто пытается сказать, что ничего-то мне с ней делать не надо. И вообще, я должна быть ей за всё благодарна. Конечно, словами она это не говорит, но уж больно характерно кривит морду и сопит.

– Я не выгоню тебя, – улыбаюсь и осторожно провожу ладонью между опущенных ушей. – Только и ты пообещай мне кое-то?

Животинка подбирается, и склоняет голову набок, как бы давая понять, что вся во внимание:

– Не давай Элис в обиду. Никому, – несколько секунд длиться тишина, а потом она кивает.

Не знаю отчего, но я уверена – Белянка своё слово сдержит.

Я укладываюсь спать с довольной улыбкой на губах. Потому что Элис спит крепко, а Белянка охраняет её сон, словно обученный стражник. И девочка не просыпается до самого утра – это первая ночь, когда кошмары не пробираются в её мысли.

Просыпаюсь с первыми лучами от того, что коза прикасается мягким шершавым носом к моей руке. Протираю глаза и поднимаюсь.

У меня много планов на этот день, но начать его стоит с завтрака. У нас имеются яйца, зелень и редис. А ещё маленькая баночка сквашенного молока. Его я купила случайно, в последний момент подумала, что Элис оно придётся по душе. Белянка контролирует меня, будто бы понимает во всём этом куда больше, чем я. А мне и не жалко, с ней всяко веселее, чем одной.

Сначала мы собираем свежие листья для чая, потом я жарю яйца, попутно мелко режу зелень и щедро посыпаю наш завтрак. Уже собираюсь резать редис, как за дверью раздаётся жуткий грохот, а вслед за ним несётся отборная брань.

Глава 12

Прежде, чем выбежать из дома, я смотрю в окно. Оно выходит несколько в сторону от калитки, так что осмотр этот не приносит особого результата. Убираю сковороду с раскалённой решётки и вытираю руки об фартук.

Придётся идти к двери. И только я берусь за ручку, как на мне виснет Элис и испуганно шепчет:

– Не ходи, не ходи туда, Глория!

– Ты что? – стараюсь, чтобы страх в собственном голосе не был столь очевиден. – Всё хорошо, это просто…

Кто там и что именно «просто» я придумать не успеваю. В дверь стучат, а когда мы не отвечаем на стук, незнакомый ломкий голос выдаёт:

– Эй, есть кто? Хозяйка? Я тама, этого, дрова привёз. Криспиан сказал сюды доставить.

Дрова? Криспиан? Нет, а предупредить меня он не посчитал нужным? И что это за мода такая – помогать так, что от этой помощи едва ли ни сердце останавливается?

Открывать я всё ещё не тороплюсь, но Белянка вздыхает, совершенно по-человечески и первой идёт к двери. Потом смотрит на меня и кивает, выдаёт своё высокое дозволение, будто точно уверена, что незваный гость не причинит нам вреда. Не знаю почему, но снова ей верю. И иду следом, а потом рывком открываю дверь перед… мальчишкой. Он худосочен, долговяз и как-то по-особенному нескладен. Длинные ноги, в которых он сам будто бы путается и не знает, откуда у них длина такая взялась. Жилистые руки – с ними он тоже не знает что делать. Сжимает и разжимает пальцы, от чего те весьма неприятно хрустят. Потом вовсе взмахивает ими, будто движения эти помогают ему оформить мысли в слова:

– Хозяйка, я эта… Вот… – впрочем, и жестикуляция его не выручает. Словарный запас скуден, или дело в стеснении?

– Здравствуйте, – я стараюсь проявить вежливость, чем, кажется, окончательно смущаю парнишку.

Он густо краснеет, поправляет мозолистой ладонью вихрастые волосы, что торчат в разные стороны, и бросает быстрый взгляд на Элис. Она стоит за моей спиной, я это чувствую. Парень отступает на шаг и тихо, так что я едва различаю, произносит:

– Здрасте!

А потом замолкает, вновь потерявшись в словах.

– Так вы привезли дрова? – помогаю ему, но помощь моя не избавляет его от смущения. Патовую ситуацию спасает Белянка. Она подходит к мальчишке и трётся об его ноги, словно кошка. От этих нехитрых действий, парень улыбается куда смелее и произносит уже без запинки:

– Вредина, ты и тут уже окопалась? Шустра, ничего не скажешь.

Что же, видимо, у животинки особый талант – помогать детям, если те уж больно теряются.

Парень смотрит на меня, снова краснеет, но не так густо и быстро тараторит:

– Криспиан заказал, просил привезти. Я ж не знал, что вы спать будете ещё, солнце то уже высоко. Да и эта, уронил я там чуть, не серчайте уж.

«Чуть» – оказалось совершенно не тем словом, которое подходило бы к ситуации. Телега, перегруженная добротными поленьями, завалилась на одну сторону, и чудо, что мальчишка отделался лишь испугом да разодранной штаниной, которую он старательно прятал от нас.

Теперь куча дров перегородила тропинку, что вела на основную улицу.

– Вы ток скажите, куда перенести, я так мигом и перетаскаю, – нашёлся парень. Вот вроде взрослый, ростом так уж точно – на целую голову выше меня. Да и голос то хрипит низким басом, то срывается на фальцет. А всё одно – ребёнок ещё. Пусть и пытающийся казаться мужчиной.

Я с сомнением смотрю на его худосочную фигуру и он приосанивается, а потом вовсе обиженно бросает:

– Вы не подумайте, я сильный, и вообще…

Что там «вообще», он не договаривает. Тут же принимается демонстрировать свои умения. Поднимает одно бревно, второе, третье, четвёртое, на пятом его слегка ведёт в сторону и я строго приказываю:

– Я оценила твою силу, но калечить себя по чём зря не стоит. Надрываться из-за уязвлённой гордости – последнее дело. Пойдём, – разворачиваюсь и маню его за собой, при этом подхватывая парочку поленьев.

Если предлагает помощь, то зачем отказываться? Вдвоём мы всяко быстрее справимся. Точнее втроём, потому что Элис тоже берёт одно полено и идёт за нами. Я хочу уже остановить её, чтобы не портила себе руки, потом… Одёргиваю себя. Сытая, вольготная жизнь не принесла нам счастья, так может обычная деревенская сможет всё исправить?

Как бы там ни было, а мальчик не лжёт. Он в самом деле споро таскает дрова за дом, шагая быстро, размашисто даже, так что я тут же отстаю от него. Элис же вовсе не пытается никого нагнать, а ходит медленно и очень сосредоточенно.

В итоге, когда после часа работы куча уменьшается лишь на треть, я командую:

– Пойдёмте завтракать и пить чай, а потом уже продолжим.

При слове «завтракать», глаза у Юджина, так он представился, загораются. Играть в притворную скромность он даже не пытается, что весьма мне приятно.

Руки мы моем на улице. Элис берёт обязанность на себя – зачерпывает из ведёрка воду и поливает нам на ладони. Девочка молчит всё это время, но её страха я не чувствую. Может дело в том, что она и не боится вовсе? Да и кого страшится? Мальчишка этот, даром, что высок, на деле же чуть старше её.

Юджин входит в дом и усаживается на стул. Ведёт носом, прищуривается. Он явно голоден, что неудивительно – такую махину ещё прокормить нужно.

Я раскладываю по кружкам квашенное молоко, по тарелкам – жаренные яйца, и чай наливаю. Жаль только, что к чаю у нас толком ничего нет.

Парнишка же, кажется, вообще не обращает внимание ни на вкус, ни на количество. Он моментально проглатывает всё, что стоит перед ним. И замирает, будто вдруг поняв, как со стороны выглядит его поспешность. Тушуется и краснеет, голову роняет на грудь, так что нам только и видно, что его затылок. Вздыхаю, смотрю на Элис, которая едва сдерживает улыбку и кладу на тарелку добавку. Пододвигаю к нему.

– Ешь и не стесняйся, – прошу его, улыбаясь уже без утайки.

Мальчишка смотрит на меня исподлобья, на секунду замирает, а потом кивает, только жуёт на этот раз намеренно медленно. Чудный малый.

После завтрака мы возвращаемся к работе. Ещё через полтора часа от внушительной горки на улице почти ничего не остаётся. Только сломанная телега, кое-как поправленная парнишкой да с пяток поленьев.

– И как ты домой поедешь? – спрашиваю, когда мы заканчиваем таскать поленья и усаживаемся в тени.

Юджин, будто только сейчас понимает размер беды, в которую угодил. Ерошит волосы, губу прикусывает и обречённо выдыхает:

– Батя прибьёт меня…

– Не прибьёт, – стараюсь его приободрить. – Ты же не специально телегу сломал, это случайно вышло.

Но мои утешения он будто не слышит. Его взгляд становится отрешённым, и смотрит он им куда-то сквозь меня.

– Сколько я тебе должна? – вновь пытаюсь растормошить мальчишку. Про себя же думаю, что дам ему больше озвученной суммы, чтобы отплатить и за помощь, и за телегу сломанную.

Юджин вздрагивает, натягивает на губы лихую ухмылку:

– А не надо ничего, за всё уже уплочено.

Он подскакивает, хочет сбежать, да только меня ответ такой вовсе не устраивает. Это что же выходит, Криспиан таким образом решил меня в должницы заиметь? Зачем?

– Нет, – говорю жёстко, без тени улыбки. – Стой здесь, я сейчас всё отдам. А то, что «уплочено», – передразниваю его, – верни назад.

И пока он ничего не успевает возразить, иду в дом, чтобы достать деньги. Но, когда возвращаюсь, ни мальчишки, ни лошади, что была запряжена в телегу, уже и близко нет. Вот ведь… Упрямец!

Ну ничего, я дождусь Криспиана, и верну ему всё с лихвой!

От злости даже усталость испаряется. Мы с Элис идём к реке, где стираем наши вещи, потом купаемся. Вода прохладная, освежающая. И малышка выбегает на берег с тихим писком, а потом долго сидит на солнышке, укутанная в полотенце. Я бы вовсе не разрешила здесь купаться, но ей так хочется, что я сдаюсь под её умоляющим взглядом.

После же мы возвращаемся к бурьяну и избавляем-таки садик от него. Где руками выдёргиваем, где ржавой мотыгой, где лопатой обрубаем мощные корни. Элис то и дело отвлекается на Белянку, которая какая-то беспокойная. Она то ходит передо мной, мешая работать, то ластится об малышку, то убегает за дом, то возвращается и начинает всё с начала.

В какой-то момент, я настолько погружаюсь в механическую работу, что прихожу в себя только от громкого козьего крика. Оглядываюсь. Ни Элис, ни Белянки рядом нет.

Со всех ног срываюсь и бегу за дом, откуда и был слышен вопль. Картина, открывшаяся мне, пугает.

Девочка сидит на траве, а рядом с ней, растянувшись в неестественной позе, лежит коза. Её бока часто вздымаются, глаза так и вовсе закрыты.

– Что с ней? – опускаюсь рядом с Элис, но она не обращает на меня никакого внимания. И только поймав её светящийся взгляд, я понимаю – с этого дня проблем у нас станет куда больше…

– Элис, – зову тише, пытаясь не напугать малышку. Она молчит и смотрит будто бы сквозь меня. Лишь в глазах переплетаются светящиеся нити, завораживая своей красотой.

Магия? Нет, нет, нет… Этого просто не может быть! Не должно быть!

Пока мои мысли лихорадочно мечутся в голове, Элис отворачивается и прикладывает ладошки к вздымающимся бокам Белянки. Коза протяжно стонет и дёргается. Ей больно и эта боль мучает её.

Первое, что я понимаю, когда разгоняю панику – нельзя, чтобы кто-то это увидел. Лихорадочно осматриваюсь, убеждаясь, что поблизости никого нет. А потом подползаю ближе к малышке и шёпотом прошу:

– Милая, тебе нельзя… Если кто-то увидит…

Думаю, что она меня не слышит, но Элис отвечает вполне спокойно:

– Никто не увидит, я только помогу ей и всё.

Спорить бессмысленно. А глядя на то, как малышка спокойно управляется с силой, я так и вовсе задерживаю дыхание. Выходит, она знает, как использовать магию? Эмили ничего не говорила об этом, лишь просила забрать дочь, увезти подальше и от её отца, и от мадам, которая возомнила, что способна устраивать чужие жизни так, как ей того хочется. Выходит, Эмили меня обманула? Но… Зачем? Подумала, что я откажусь спасать Элис, если узнаю о её способностях? Что ж её опасения были небезосновательными. Просто спрятать иголку в стоге сена, а вот рубин, размером с кулак – почти невозможно. Вот только мне нечего было терять, и оставлять малышку там, где никто не сможет её защитить, я бы ни за что не стала.

Вновь озираюсь – никого. Обычный день в глухой деревне. И ветер так же настойчив, и солнце настырно, и птицы нетерпеливы и говорливы. Всё привычно…

Коза вздыхает, стонет, а потом напрягается всем телом. Судорога, куда мощнее, чем прежде, прошивает её тело и я, наконец, понимаю, в чём дело. Спохватываюсь, бегу в дом, приношу с собой чистые тряпицы и воды. Последняя едва тёплая, но всяко лучше холодной.

Козлёнок появляется на свет хиленьким и неповоротливым. Он несколько минут лежит неподвижно, а когда Белянка поворачивается к нему и начинает вылизывать, вдруг оживает и подаёт слабый голосок:

– Ме-е-е-е…

Только в этот момент мы с Элис выдыхаем, переглядываемся и начинаем тихо смеяться. Вот уж, действительно, приключение. У нас хоть один день обойдётся без происшествий?

А отсмеявшись, я внимательно смотрю на девочку. Она же старается на меня не смотреть, упорно отводя взгляд. Беру её за руку, осторожно отвожу от лица выбившиеся пряди и произношу:

– Мама знала?

Малышка хмурится, поджимает губы, а потом нехотя кивает и очень тихо признаётся:

– Она просила тебе не говорить. Никому не говорить, но… – она запинается и смотрит на меня прямо, – но ты не предашь. Я это знаю.

Задерживаю дыхание, после же шумно выдыхаю. Зажмуриваюсь, потому что глаза начинает жечь и так же тихо признаюсь:

– Не предам, этого ты можешь не бояться.

Мы сидим так ещё некоторое время. Белянка в это время не отходит от малыша и, кажется, вообще забывает о нашем существовании. У них всё хорошо и козлёнок уже не такой безнадёжный, каким он кажется сразу после родов.

– Элис, ты же понимаешь… – начинаю, но девочка перебивает меня.

– Понимаю. Но я не могла позволить, чтобы они, – кивок в сторону рогатой и её отпрыска, – страдали. Я могла им помочь и я помогла.

Вот так. И ведь мне нечего на это ответить. Только киваю и поднимаюсь на ноги. Мы молча идём в дом, где я пытаюсь отмыть руки в тазу, но что земля, что сок от травы, отмываться не спешат. Наконец, перестаю тереть кожу до красноты и сажусь на табурет. Элис наблюдает за мной в полной тишине, а когда я замираю, глядя в окно, то она говорит:

– Глория, у тебя же тоже есть сила, я чувствую, но… – я вздрагиваю, а она запинается, впрочем всё же заканчивает: – Но она какая-то неправильная.

Сила…

– Что тебе мама рассказывала про тех, кто обладает магией?

Элис хмурится, покачивается на табурете и бурчит:

– Чтобы я держалась от них подальше. Она всегда говорила мне, чтобы я не смела использовать свою силу при других, но ведь это неправильно! Она живёт во мне и я не могу не использовать её. Сила рвётся на волю! – она возмущённо хлопает ладонями по ножкам. – Я могла бы помогать! И ей могла помочь! Но она предпочла умереть, лишь бы скрыть мою магию… Умереть и бросить меня…

Голос малышки дрожит, а после вовсе срывается на шёпот. Я подскакиваю и оказываюсь рядом с ней. Крепко обнимаю:

– Она не бросала, она пыталась тебя защитить.

Глава 13

Элис дрожит, и я чувствую, как на рукав моей рубашки падают горячие слёзы. Но всё происходит тихо, больше ни одного слова не срывается с детских губ. Только когда девочка успокаивается, она спрашивает:

– Глория, расскажи мне всё.

Всё… Такое простое слово, за которым скрывается бездна грязи и бесконечная боль.

Я не отстраняюсь. И спрашиваю спокойно:

– Что именно ты хочешь знать?

Элис молчит несколько секунд, а потом выдыхает:

– Вы в самом деле были с мужчинами, – здесь она запинается и, даже не видя её лица, я понимаю, что девочка краснеет, – за деньги?

Хмыкаю и расцепляю руки. Подхожу к печке и принимаюсь разводить огонь, чтобы согреть чайник. Не то, чтобы мне хотелось чаю, просто нужно было чем-то занять себя – выворачивать душу наизнанку не так уж легко. Особенно когда откровения обернуться для меня невыносимой головной болью на несколько дней вперёд. Но Элис заслужила, чтобы ей рассказали правду. Жаль, что Эмили не хватило на это смелости или же сил…

– Это и так, и не совсем так, – пожимаю плечами и присаживаюсь напротив. Вот только смотрю не в глаза малышки, а в окно, за которым природа изнывает от палящих солнечных лучей, с нетерпением ожидая вечерней прохлады.

Как-то там наша Белянка и её малыш? Или это малышка? Да, я уже говорила – в разведении скота я вовсе не сильна. Во всяком случае, я верю, что у них всё хорошо. Пошла бы проверить, но… Этот разговор давно назревал, сейчас пришло его время.

– Видишь ли, принято считать, что магия – это дар. И чем он сильнее, тем выше твоё положение в обществе. Вот только нам, простым смертным, никто и никогда не говорит о том, что обладающие великой силой, в большинстве своём не способны её контролировать. Да, для них создают специальные учебные заведения, и поглотители высшего порядка, которые высокородные обязаны носить всю жизнь. Но… Вкусившие власть не очень-то любят сдерживаться и загонять себя в рамки закона. Они хотят свободы. Для этого им нужны такие, как мы. Почти пустышки, обладающие всего-то искрами силы и способные впитывать излишки магии и стабилизировать их дар на некоторое время.

Говорить сложно – я чувствую, как затылок ломит всё сильнее и сильнее, и в груди печёт. Вот только внешне пытаюсь не показывать этого. Элис не должна знать, чего мне это стоит. Она должна понять, что её мать не предавала её. Что она любила Элис больше жизни.

– И вы…? – малышка не выдерживает и прерывает взятую мной паузу.

– И мы были теми самыми почти пустышками, которые впитывали излишки магии. Поэтому ты чувствуешь во мне силу, вот только она – не моя, по крайней мере, большая её часть. Она принадлежит тем, для кого я когда-то была «поглотителем».

Элис не права – мы не продавали себя для плотских утех. Жозель, первая наша «владелица», за этим строго следила. Уж не знаю почему, но магия ценила чистые «сосуды». Именно поэтому мадам подбирала беспризорных девочек в том возрасте, когда они ещё не успели познать вкус взрослой жизни. И, действительно, занималась нашим воспитанием, чтобы мы могли составить компанию какому-нибудь важному лорду на очередном приёме. Ведь на приёмах, где скапливалось огромное количество одарённых, чаще всего случались срывы. Но никто из аристократов не хотел признаваться в том, что он не держит под контролем свою магию.

Отсюда слухи – для всех остальных мы были девицами из дома удовольствий. Очень дорогими девицами, едва ли ни элитой, среди падших женщин.

– Но мама… – с сомнением в голосе тянет Элис. Сложно поверить в то, что твоя мама сохранила чистоту, если являешься её ребёнком.

Вздыхаю и на секунду прикрываю глаза, пытаясь отрешиться от боли, что становится почти невыносимой.

– У твоей мамы особая история…

Молчу, выдерживая паузу, и жду, когда волна боли отступит. А после спрашиваю:

– Ты точно готова её услышать?

Элис отвечать не торопится. Смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых сражаются не на жизнь, а на смерть страх и любопытство. Желание узнать правду и мечта, никогда этого не слышать. Наконец, она зажмуривается и выдыхает тихо-тихо:

– Готова.

«Прости, Эмили, но так будет лучше», – произношу мысленно.

– Прежде, чем я расскажу правду, ты должна знать – мама тебя любила, несмотря ни на что. И если бы можно было повернуть время вспять, она бы никогда от тебя не отказалась. Понимаешь?

Элис рвано выдыхает и кивает в знак согласия. Но я знаю, что она потом ещё долго будет сомневаться в этих моих словах.

– Эмили была самой красивой из нас. И я вовсе не преувеличиваю, а говорю чистую правду, – добавляю с нажимом и улыбаюсь, вспоминая, какой была моя подруга, когда мы впервые с ней встретились. – Светлые локоны, которые, как бы мы не резвились, всегда оставались в идеальном порядке, огромные невинные глаза и улыбка, от которой замирало сердце. Мы попали к мадам почти одновременно, и сдружились. Потом же, когда поняли, что ничего в этой жизни не достаётся просто так, привязались друг к другу ещё больше. У нас были только мы. Собственно, люди ко всему привыкают и мы тоже привыкли. Но… твоя мама приглянулась сынку одного лорда. Он был избалован до безобразия и свято уверен, что может получить всё, чего ему только захочется. А захотелось ему твою маму. Жозель, конечно же, отказала. Но… Высокородные не терпят отказов. Он выкрал Эмили. Нет, мадам её, конечно, вернула, вот только спустя некоторое время, мы узнали, что твоя мама беременна тобой.

История была гадкой, со стойким запахом гнили. Я до сих пор помню в каком состоянии Эмили вернулась в дом. Как никого не хотела видеть, ни с кем не разговаривала. Бродила призраком ночью по коридорам, а иногда, ближе к рассвету, я слышала, как она тихо плачет на соседней кровати. Тогда я поднималась и подходила к ней. Садилась рядом и гладила по подрагивающим плечам. Я никогда ни о чём её не спрашивала, да и ни к чему мне было знать подробности. Я лишь пыталась её поддержать. Отдать должное, мадам не выгнала её даже после того, как Эмили перестала быть «поглотителем». Жозель оставила её воспитателем для молоденьких девушек, которые попадали в дом так же «случайно», как и мы когда-то.

– Мой отец… он… – Элис, пытается осмыслить услышанное. Это сложно, но как иначе объяснить, почему мать предпочла уйти из этой жизни и оставить её одну?

– Твой отец не сильно хороший человек, – отвечаю уклончиво. – Да только это не важно. Куда важнее то, что Эмили не просто так скрывала твою магию даже от меня. Высокородные умеют признавать бастардов, а уж бастардов, получивших силу – так и подавно. Именно поэтому она не разрешала тебе пользоваться магией и лечить её. Именно поэтому умоляла взять тебя с собой, если я всё же решусь сбежать, и отправить к бабушке.

Я уже много раз говорила с Эмили о том, что подумываю о побеге. По первой, когда узнала о цене столь прекрасной жизни, так и вовсе предпринимала попытки, но меня каждый раз ловили. Сейчас же я стала взрослее и умнее. Поэтому у нас всё получилось. А Элис… Ей я помогу, даже ценой собственной жизни.

Голова уже не болит. Точнее, боль становится моей неотъемлемой частью. Поэтому я пью чай и вовсе не замечаю его вкуса. Элис же молчит. А я не тороплюсь лезть к ней в душу. Правда, какой бы горькой она не была, всё лучше лжи. В какой-то момент малышка уходит в горницу, ссылаясь на то, что хочет побыть одна. Я вновь не отговариваю. У меня попросту нет на это сил.

Лишь когда Элис уходит, поднимаюсь и, держась за стену иду на улицу. Мельком смотрю на Белянку – счастливая мамаша нежно вылизывает своего отпрыска. Думаю, что надо бы им организовать лежанку какую, но не сейчас. Спотыкаясь и едва не падая, бреду к реке. Вода, пусть и немного, но облегчит страдания. Вода заберёт часть боли.

Мадам Жозель очень пеклась о данных своих клиентов. Поэтому каждой девочке, вступившей в определённый возраст, ставили печать. Она и причиняла боль и не давала рассказать ни о том, кто мы, ни чем занимаемся, ни кто приобретает нас, в качестве поглотителей. Но я научилась обходить печать, расплачиваясь лишь невыносимой болью.

Опускаюсь в воду прямо в одежде. Закрываю глаза, задерживаю дыхание и ныряю с головой. Сейчас… Ещё чуть-чуть и станет легче… Стоит только расслабиться, позволить магии уйти… Не знаю, в какой момент попросту теряю сознание, а прихожу в себя на берегу. И надо мной склоняется жутко недовольный Криспиан, почему-то весь мокрый до нитки…