Текст книги "Репрессированный ещё до зачатия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/repressirovannyy-esche-do-zachatiya-207337.jpg)
Автор книги: Анатолий Санжаровский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Футболёр
Диво вовсе не то, что на футболе сломали мне ногу. А то диво, ка-ак сломали.
Август. Воскресенье.
Дело под вечер.
Жаруха не продохнуть.
И мы, пацанва, кисло таскали ноги по бугорку, усыпанному кротовыми домиками.
Игра не вязалась.
Время ссыпалось к её концу.
И тех и тех явно грела сухая нулёвка.
И вдруг чёрт кинул мне мяч, и я попёр, попёр. Обвёл одного, второго и пульнул в ворота.
Вратарь не поймал. Отбил ногой.
Мяч низом уже уходил мимо меня в сторону.
Присев на одну правую ногу, в подкрутке я, левша, перехватил его и уже в следующий миг он просквозил в простор между двумя кучками штанов-рубах. Это были ворота.
Я подивился своей прыти и не спешил подыматься. Сижу на одной правой ноге, левая так и осталась отставленной в сторону, как в момент победного удара. Отдыхает после доброго дела вместе со мной.
Тут подлетает ко мне с воплями восторга Шалико Авакян и, споткнувшись о кротову хатку, со всего маху рухнул мне на отставленную в сторону ногу. Что оставалось ей делать? Она примитивно хрустнула.
В следующий миг ко мне хлынула вся наша команда. Мала куча закипела на мне. А я орал от немыслимой боли.
Они поздравляли меня с забитым мячом и не верили, что кричу я от боли. Думали шучу.
Когда мала куча всё же слилась с меня, миру открылась скорбная картина. Коленная чашечка сидит далеко на боку, почти в Баку. Изувеченная кривая нога держится на соплях, на одной коже.
Я не мог встать. И меня на руках понесли домой. Одно утешение, близко было. Мы играли на углу нашего дома.
Вдруг я слышу из одного окна крик:
– Вы что там понесли?
– Да Санжика.
– А что он натворил, что вы с ним носитесь?
– Да гол забил!
– О! За это надо орденок!
Орденок достался мне горький.
Мою ногу врачи обрядили в гипс.
Недвижно пролежал я полтора месяца.
Сняли гипс – нога не гнётся.
– Доктор… А вы… сломайте ногу и сложите правильно по-новой… – пролепетал я в страхе.
– Мальчик… Мы лечим. А не ломаем. Радуйся! Такая нога! Ходить можешь!
– Так она ж не гнётся!
– Будешь ходить гордо. Как Байрон! Как Грушницкий! Можешь же ходить! Чего ещё надо? Как мёд, так большой ложкой!
Через несколько дней я почувствовал, что смогу дойти до дома, и однажды вечером – медсестра увеялась в кино, клуб и больничка жили у нас под одной крышей, их разделяла лишь фанерная перегородка – я на костылях потащился из центра совхоза к себе на пятый.
До дома лились четыре километра, и я тоскливо костылял часа четыре.
Я не мог смириться с негнущейся ногой.
«Надо в колене сломать! А там она, умничка, сама правильно срастётся!» – твердил я самому себе.
Сломать…
Это легко сказать.
Как сломать? Стукнуть палкой?
На это у меня не хватало духу.
У койки, у моего изголовья, стоял мой велосипед.
«Гм… А вел мне не поможет?»
Я поднял сиденье так высоко, что до педалей в верхней точке едва дотягивался пальцами ног.
И стал потихоньку опускать сиденье.
Сегодня на полсантиметрика, через неделю ещё на полсантиметрика…
Когда к подошве приближается педаль, я осторожненько её встречаю, чуть-чуть утягиваю-приподымаю ногу и так же тихонько жму на педаль, гоню вниз.
Неправда, придёт момент, я забуду про осторожность, и педаль неожиданно так саданёт в подошву, что сломается нога в коленке.
И такой случай пришёл.
Я тогда упал с велика в канаву.
В коленке вроде хрустнуло. Но всё обошлось.
Бог миловал, от меня ничего не отвалилось.
Моя нога снова сильно опухла, стала толстой красной колодой.
В совхозную больничку я не поехал.
А стал дома каждое утро парить ногу в высоком тощем бидоне.
И мало-помалу моя нога стала потихоньку сгибаться.
Примерно через месяц моя пяточка добежала не до Берлина, – зачем нам такая чужая даль? – а до демаркационной линии.[24]24
Демаркационная линия – углубление между ягодицами.
[Закрыть]
Большего счастья мне и не подавай!
Строптивец
Я много писал в «Молодой сталинец» и меня часто публиковали.
Всё б ничего. Да не нравилось, что меня так выбеливали в редакции, что одна фраза становилась деревянней другой и от своего материала я частенько узнавал только свою фамилию.
Однажды я вошёл в пике и кинул в редакцию ультиматум: печатайте мои заметки целиком. Без правки! Или вовсе не печатайте!
И через неделю я получил из редакции за подписью самого редактора чумовую, грозную распеканцию.
В копии эта бамбуковая распекашка прибарнаулила (прилетела) и в райком комсомола, и к директору школы.
По полной схеме смазали мне мозги и в райкоме, и в школе.
Но я не присел.
И перестал гнать свою классику в «Молодой сталинец».
1958
«Щэ заблудишься в Москве…»
Окончена одиннадцатилетняя школа.
Я собирался ехать поступать в МГУ. На факультет журналистики.
А мама сказала:
– Ну шо ты поедешь ото один у ту Москву? У Москви стилько мiру!.. Щэ заблудишься… Где тоди тэбэ шукать? Лучше поняй с Митькой у Воронеж. Родина! На Родине спокойнишь будэ!
Старший брат Дмитрий как раз закончил в Усть-Лабинске молочный техникум. Механик маслозавода.
Митя выщелкнулся из техникума с красной корочкой.
Он воспользовался правом первого выбора и цапнул направление в один крупный уральский город.
По случаю успешного окончания учёбы вскладчину штудировали градус и на воде, и на деревьях, и на коне. Митя целый день гордо форсил в шляпе, за стопарик дали поносить один день. Вдобавок он таки успел сняться в шляпе и с баяном на лошадушке.
А к ночи, когда начал слегка трезветь, побежал менять свой город на любую воронежскую деревнюшку.
Родина же!
Ему надо ехать в Воронежский облмолпром. Там ему выдадут направление на конкретный маслозавод.
Вместе с Дмитрием я и поехал в Воронеж. Попробую поступить в университет на филологический факультет. Факультета журналистика там пока не было. Думаю, где ни учиться, а работать я буду только в газете.
22 июля 958
Вокзал
Лето 1958-го.
Вместе с Митиком прикатили мы в Воронеж.
Я отлично сдал уже три вступительных экзамена на филфаке университета, когда Дмитрий наконец-то добыл направку в конкретную точку. На евдаковский маслозавод.
На второй день после отъезда Дмитрия хозяйка дома, где мы приквартировались, и воспой:
– Вчера я крупняво сглупиздила. Взяла с Митика по сегодня. Я думала, ты тоже учалишь…
– Мне ещё один экзамен досдать…
– Сдавай кудряво!. Разве я против? Только монетку за все дни кидай наперёдушки!
– Мне нечего кинуть… Осталось на питание дня на три. Да вы не переживайте! В выходной братечко приедет ко мне. Заплатит… Уждите ну капелюшку…
– Это мне-то ждать? Собирай свои тряпочки и сам жди на вокзале. Там целых два огромных залища! Тебе места хватит!
Она выпихнула мой чемодан за калитку и махнула в сторону трамвайной остановки:
– С Богом!
Чуть не плача, поехал я на вокзал с Богом.
Оба ехали зайцами.
Я отдал свой чемодан в камеру хранения.
Ночи я перетирал на вокзальных скамейках.
Отлетали последние копейки.
Я ел только утром. Брал в булочной дешёвенькую сайку на три откуса. А вода была бесплатная в колонке напротив.
Сдал я и последний экзамен.
С девятнадцатью баллами из двадцати меня не взяли.
И братец не приехал в воскресенье.
Что же делать?
Из газетного объявления я узнал о наборе в училище сантехников. Я с отчаянья и сунься туда. Там ведь наверняка есть общежитие! Буду я сантехником или нет, а крыша над головой пока будет!
Общежитие было, крыша на нём была.
Да места все уже заняты.
Чего мне ждать? Куда податься?
Язык до Киева доведёт.
Но в Киев мне не надо.
И язык привёл меня на той же станции к товарным вагонам, где меня взяли на разгрузку яблок. Всего-то полдня поупирался и заработал на дорогу до брата.
Там той дороги – полтора часа на рабочем поезде.
Яблочники, узнав, чего я прибежал на разгрузку, смеялись.
– Да до Евдакова проще по шпалам добежать, чем валяться неделю на вокзале! А неинтересно топать по шпалам, садись на рабочий поезд!
– Но с какими глазами ехать зайцем? – остолбенел я.
– О деревенская простота! С какими глазами… Да какие папка с мамкой выдали!
Наливщик льда, или Дорога в щучье
Дмитрий был персона на евдаковском маслозаводе.
Механик!
И по-родственному Митик великодушно отломил мне сразу два королевских трона.
Помощник кочегара и наливщик льда.
Пока нет морозов – я помощник кочегара.
Как-то после смены присел я на лавочку у своей кочегарки. Август. Солнышко. Тёплышко.
Подлетел на грузовике знакомый шофёр и кричит:
– Чего зря штаны протираешь, пузогрей! Не хочешь ли прокатиться с ветерком до Острогожска и заодно умиллиониться?
– Миллионы меня не колышат. А вот прокатиться я готов на край света!
– Тогда грузи! – кивает он на кучу шлака рядом.
Перекидал я совковой лопатой шлак в кузов, и мы подрали.
На мосту через Тихую Сосну я привстал и поклонился реке.
– Ты чего клоунничаешь? – поморщился шофёр.
– Этой реченьке не грех поклониться. Она на мир весь прославилась…
– Чем же?
– А тем, что в 1924 году в Тихой Сосне выловили у села Рыбного осётра на 1227 килограммов! Одной первоклассной икры в нём было 245 кило! На 289 тысяч долларов! Случай занесли в книгу рекордов Гиннесса…
– Ёшкин козырек! – присвистнул с горькой досады мой водила. – А я эсколь мотаюсь на Тихую с удочками… Ничего мне не перепадало кроме тоскливой мелочовки…
– Опоздали… Надо было пораньше родиться. Поймай того осётра – до конца дней купались бы в золоте. А то разбежались обмиллиониться на кучке шлака…
В Острогожске я разгрузил машину.
Нам дали простыню с портретом Ленина.
Сто рублей одной бумажкой.
– Как будем делиться? – спрашивает шофёр.
– По-братски… Поровну…
– По-братски – да. А вот поровну… Что ты! Что ты!! Что ты!!! Тут такая стратегическая бюстгальтерия. Я вдвое старше тебя. У меня три грызуна, женёнка брюхата четвёртым. Сосчитал? У меня на шее пятеро, а у тебя на шее никого! Одна родинка. А родинка с криком жрать не просит. Ну как я буду с тобой делиться поровну? Согласишься на королевскую десяточку?
– Идёт…
Как подбежали адовы холода – я наливщик льда.
В ту пору масло на заводе охлаждали живым льдом и надо было за зиму запастись таким льдом на целый год.
И вот я в фуфайке, в кирзовых сапожищах на гибельном холоде наливаю лёд. Льёшь вразбрызг воду из шланга и она тут же замерзает. А вместе с нею в сосульку застываю и я. Вода – то со всей дури временем скачет и на меня. Бандюга ветер не спрашивает, в какую сторону ему плевать.
И сосулькой всю смену торчишь в дрожи на промозглом ветру.
«Трусись сильней. Грейся!» – прибегала по временам из детства весёлая подсказка старика Сербина, папинова приятельца.
Да жара таки что-то не варила меня.
А помощник кочегара…
Таскать носилки с углём вдвое тяжелей тебя…
Стороной я проколупал, что наш Начальничек отряжает в Воронеж на курсы компрессорщиков одного чумрика с тремя неполными классами.
Я и ахни доблестному Митюку:
– А тебе не нужны приличные компрессорщики со средним образованием?
– Ты что ли? Нет! Ты, зелёный помидорянин, завтра запростяк уёрзнешь в газету. А мужику с тремя классами да с тремя пукёнышами[25]25
Пукёныш – ребёнок.
[Закрыть] бежать некуда. Он вечно будет крутиться в компрессорщиках. А ты, тыря-пыря-растопыря-хмыря, до сблёва умнявый…
Я обиделся.
И мы с братом Гришей отрулили от своего Началюги.
Сбрызнули в райпромкомбинат.
Делали шлакоблоки.
А всё свободное время я очумело носился то на велосипеде, то на своих двух кривых клюшках по окрестным деревням, выискивал фактуру для заметок и строчил, строчил, строчил в евдаковскую райгазету «Путь к победе», в «Коммуну», в «Молодой коммунар»…
Не ушло и году, в мае позвали в область.
На совещание юнкоров.
И восходит на трибуну достопочтенный франтоватый Усачёв.
И говорит с трибуны достопочтенник высокие слова про то, что вот раньше, в войну, солдаты с парада на Красной площади шли прямо в бой. И сейчас есть фронт – новые газеты в недавно созданных сельских, глубинных районах. И сейчас есть бойцы, которых хоть в сию минуту направляй на передовую. В новые газеты.
И слышит всё собрание покаянный рассказ про то, как приходил я к Усачёву проситься в газету, и про то, как не поверил он в меня, и про то, что вот сейчас он принародно винится, что в прошлом году паяльником он щелканул – проморгал Журналиста и должен сейчас исправляться, и исправляется не иначе, как с данием, то есть с вручением мне почётной грамоты обкома партии «за активное участие в работе советской печати».
А к грамоте пришпиливается обкомовское направление в село Щучье. В районную газету «За коммунизм».
Мама совсем потерялась душой, узнав про мои скорые, срочные сборы в Щучье.
– И на шо ото, сынок, ехать? – жаловалась-отговаривала меня мама от Щучьего. – Чужа сторона, чужи люди… Один одиною… Один душою… Да Антонка… Та кто тоби рубашку погладит? Та кто борщу сварит?
– Сидя у матушки на сарафане, умён не будешь. Не Ваша ли присказка?
Мама не ответила.
– Надо, ма, когда-то и от сытого борща уезжать… – виновато заглянул я маме в скорбные глаза.
– От сытого никода не поздно уехать… А к какому приедешь? От у чём вопрос… И на шо ото сдалась тебе та писанка по газетах? Чижало ж составлять. Головой и маракуй, и маракуй, и маракуй… Игде ото стилько ума набраты? У соседа не позычишь… Не займёт… А голове отдых надо? Нет?..
Так говорила мама, укладывая мне в грубый длинный и широкий тёмно-синий мешок самодельное тёплое одеяло, две простыни, тканьёвое одеяло, подушку метр на метр. Меньшей в доме не было. Сама шила. Сама набивала пухом со своих кур.
Всё укладывала в мешок, который я потом, уже в Щучьем, набил сеном, и был он мне матрасом долгие холостяцкие годы.
Укладывала мама, а у самой слеза по слезе, слеза по слезе, а всё каплет! Всё моё приданое и пересыпала слезами.
И стал я работать в газете.
Поцелуй козочки, или Убежавший мотоцикл
Уже вечерело. Я вышел от тракториста, к кому приезжал от газеты на попутке. Он уговаривал меня переночевать у него. Но я, застеснявшись, отказался и почесал своим ходом в Щучье.
Когда я выскочил за околицу села, было совсем темно. Полевой дороги не видно.
И побрёл я назад. В Малый Самовец.
Неправда, где-нибудь да перекручу ночку!
В потёмках я наткнулся на конюшню. Ворота закрыты не на замок, а на палочку.
Я вошёл и увидел в углу стожок сена.
Вот и мой дорогой бесплатный отель «Метрополь»!
Я зарылся в стожок и уснул.
На первом свету меня разбудила коза.
Она подбежала к стожку подкормиться и нарвалась на меня. Сквозь сон я сперва услышал шелест поедаемой сухой травы и скоро торопливые тёплые губы схватили меня за нос.
Я вскочил.
Коза осмотрительно отошла от стожка с пуком травы, торчащей изо рта, и уставилась на меня.
– Ме-е? – бархатно проблеяла она, будто спросила: «Ты кто?»
Козочка была молоденькая, красивая. С весёлыми серёжками.
Я потянулся и дурашливо завёл разговор:
– Панночка! Чего тебе нужно было от моего родного носа? Чуть не отгрызла… Ты что, будила меня? Или так целовалась?
– Ме-е… – уже тише, повинно ответила она. Будто созналась: «Да».
– Эх! Радость ты моя всекитайская! Да кто ж так целуется на зорьке? Учись, пока живой!
Я нежно взял её за кончики ушей, развёл их в стороны и ласково чмокнул в сочные тревожные губы:
– Вот как целуются в танковых частях!
Козочка отпрянула от меня. Гневно всплыла на задние стройные ножки и, угнув голову, со всей выси тукнула меня рожками в подставленную ладонь. Наказала за украденный поцелуй.
О своей ночёвке в конюшне, где жили и лошади, и козы, я как-то случайно проболтался редактору.
Анна Арсентьевна запечалилась.
– Толя! – сказала она. – Это не дело ночевать по конюшням. Надо что-то предпринимать… У нас в редакции нет машины. Зато есть мотоцикл. Целый ИЖ! Вы самый молодой в нашем коллективе. Должны быть и самый мотористый. Мобильный такой… Как какое срочное задание – скок на самокат и в путь! В минуты вы на месте. На автобусы надежда кислая. Всего в несколько самых крупных сёл ходят. А пешком когда доберётесь? Да и не ночевать же вечно по конюшням… Так что учитесь ездить на мотоцикле.
Июль. Макушка лета через прясла глядит.
В воскресенье наш метранпаж Коля повёз меня на долинку у речки Битюг на боевые учения. Вёз на ИЖе и рассказывал-показывал, как же править этой чумовой страстью.
– Свято помни главное: «Мотоциклист – полуфабрикат для хирурга». Не лихачь!
На долинке я трусливо сделал сам на ИЖе круга три, и Коля аврально завопил:
– Всё! Всё!! Всё!!! Отличично! Блеск!! Ас!!! Приказом министра обороны Союза Советских Социалистических Республик войсковые ученья успешно завершены! Клевота!.. А я уже весь устал. Аж извилины задымились! Объявляется срочный отлёт в уют. По хатам!
Я сел на ИЖ. Кивнул на кружалку за собой:
– Прошу, пан Учитель! Прокачу с именным ураганчиком! Прыгай!
Коля заколебался:
– Не-е, шишки-мышки… Нажопником[26]26
Нажопник – пассажир на заднем сиденье мотоцикла.
[Закрыть] я никуда не поеду. Нужно мне это как зайцу спидометр. Дай-ка я лучше сам довезу тебя назад в полной сохранности…
– Мы так, двухколёсный браток, не договаривались. Кричишь, что я ас. А сам этому асу не доверяешь? Значит, не ас я вовсе, а недоучка?
Колюня хорохористо заартачился:
– Ойко да ну успокойся! Только кончай крутить яйца. Ас! Ас!! Ас, в дышло тебя!!!
Обречённо махнув рукой, – была не была! – Коля плюхнулся на чёрную кружалку за моей спиной и благословил меня многопартийным матом.
Дня через два я поскакал в командировку.
День цвёл солнечный. Полевая дорога сухая, и я летел на ИЖе как сто чертей на сабантуй в родной преисподней.
На ферме я переговорил с заведующим.
Собрался уезжать. Завожу своего коника… Никаких признаков жизни не желает подавать. Совсем не фурычит!
– Давай-ка мы тебя подтолкнём! – предложили свои скромные услуги два дюжих молодца.
– Не возражаю.
Я держу своего ИЖика за рога.
Коржики позади упираются битюжками.
С божьей помощью потихоньку разбегаемся.
Я наддал газку, и мотыч,[27]27
Мотыч – мотоцикл.
[Закрыть] зверовато рыкнув, вырвался из моих худых бледных клешней и угрозливо понёсся.
Я и оба-два толкача сделали всё что могли. Настежь распахнули дурацкие калитки[28]28
Калитка – рот.
[Закрыть] и тупо таращимся, как наша тачанка без ездока с рёвом, с дымком нарезает от нас по лугу.
Успокаивало лишь то, что на пути мотоцикла никого из людей не носило.
А зиял всего-то затрапезный овраг.
Чумной ИЖ чуть не перемахнул его.
Но, слава Богу, тукнувшись передним колесом в противоположный берег, ухнул на дно оврага и покорно затих.
После этого случая я никогда не просил подтолкнуть и ездил на ИЖе года два, пока работал в Щучьем.
Июль 1959
На хуторке слеза
Начало ноября.
Шквальный ветер.
Бандитский дождь со снегом.
А в районе половину свёклы не успели убрать.
Власти закрыли все районные конторушки и выперли всех на свёклу.
Нам, редакции, тоже милостиво отстегнули участочек у хуторка Слеза.
Работалось мне легко.
Наклонился, подхватил увесистый корешок-бомбочку, быструшко ножом очистил от грязи и ботвы – шваркнул в общую кучу.
Наклонился. Очистил. Швырнул…
Наклонился. Очистил. Швырнул…
Оптимистическая музыка дорогого товарисча Моцарта!
Не работа, а сплошная гимнастика!
Но я стыдился посматривать в сторону Анны Арсентьевны.
Анна Арсентьевна, наш редактор, уже в приличных годах и даже в такую погоду на свёклу подкрасила бровки, щёчки, губки.
Она не привыкла к каторжно тяжёлой работе.
В загвазданной фуфайке, в грязных шерстяных рукавицах она трудно выдёргивала из земли свёклу за чуб, трудно счищала грязь и не бросала, а несла, пошатываясь, корень к куче.
А по лицу её лились то ли дождь, то ли слёзы со снегом.
Анна Арсентьевна замечает, что у меня голая шея.
Она снимает рукавицы, молча завязывает на мне шарф узлом.
– Ну и человеченко… Ну совсем ребёнок, – ласково выговаривает. – Нету матери рядом, некому присмотреть…
А у меня щиплет в глазах, Я пониже опускаю голову.
Но вот уже ночь. Темно.
Не видно проклятуху свёклу.
И мы, мокрые, голодные, полуобледенелые, с устали еле бредём по хуторку в колхозную конторку.
Там мы будем ждать тракторную тележку. По такой грязи только на тракторной вездебежке и можно отвезти нас в Щучье. В эту несусветную сырь ни одна машина не высунется из гаража.
– Толя, – виновато улыбается мне Анна Арсентьевна, – вы знаете, как говорят? Какая лошадка везёт, на ту и наваливают.
– И что Вы хотите навалить на этого дохлю? – потыкал я себя в грудь.
– Не в службу… Вы у нас быстрец… Самый молодой коник, силы ещё пляшут… Что значит двадцать лет… В хуторке дворов десять. Пройдите и подпишите желающих на нашу газету. Заодно и погреетесь… Чтоб потом специально не приезжать сюда.
Из ридикюля она достаёт пук подписных квитанций.
Я молча беру и, угнув голову, подбегаю к первой хате под прелой соломой.
Я знаю, Анне Арсентьевне не столько нужна подписка, сколько то, чтоб я в чужих домах хоть согрелся. Ведь колхозная контора не отапливается и там не жарче чем на улице.
Я прожёг хаток пять. Никто у меня не подписался.
Ответ один:
– Мы, касатик, уже подписавши… На «Звёздочку».
Я пролетел весь хуторок – напропал никто не разбежался получать нашу районку!
Тогда я и спроси у одного дедка:
– Это что ж за наваждение?! Весь хуторок выписал лишь какую-то «Звёздочку». Это что за газета такая?
– А по-вашему, – говорит ясно так, будто из книги берёт, – «Красная звезда» будет. Военная газета такая.
Я опешил:
– Зачем же вам здесь, в хуторке, всем нужна лишь одна «Красная звезда»?
– А затем, милок, что в «Звёздушке» не квакают про село. Про гигантские успехи деревенского коммунизьма. Начитались мы про эти успехи – горькая головушка сама в петлю лезет! Звали ж наш от роду хуторок Слеза. А власти бах новое ему имя пришей. Радостный! А какая тут в шутах радость? Смеются над нами… Вот такая она, коммунизьма…
– Хоть бы один кто подписался на нашу районную газету «За коммунизм»…
– Хотько за, хотько против – не нужна ваша коммунизьма! Тошно про деревенские победищи читать…
Он помолчал и хохотнул:
– Ты, что ль, вроде уполномоченного?.. В прошлом годе приезжал из района один уполномоченный. Плохо куры у нас неслись, приезжал подымать яйценоскость. Отпределили к нам на постой. На день ему приносили с птични по одной курице. Мая баба готовила. Вот сварила ему первую курицу, обжарила с лучком. За секунд слопал и сымает с моей бабы строгий генеральский спрос:
– Почему у куры было всего две ноги? Куда подевала остальные? Скоммуниздила и сама схомячила?
– А нешь зевнула?
Баба кивает в окно на кур во дворе:
– Спытайте у ниха, почему у ниха лише по две ноги…
Подивился он:
– Действительно, у каждой в наличности всего толь по две ноги. А я думал, что побольше…
Вот такого раздолбайку петуха прислали помогайчиком повышать яйценоскость. А он эти яйца только у себя в штанях да в магазине и видел. Так какая была от него полезность колхозу? Сожрал с десяток кур и сдристнул. Вся и помощь… Не помощь, а убыток!.. И ты… Вот понатыкали этой свёклы… На кое горя? Знали ж, что убирать некому. И согнали помогайчиков. Вот ты где ноне должон стучать? В районе… В газетной епархии давать огня. Высокие там идеи тащить в народ непросветлённый. А ты свёклу за хвост таскаешь! Радостная у нас коммунизьма! Аж слеза прошибает…
В конторе наши встретили меня уныло.
Трактор, который потащил тележку с молоком на маслозавод, перевернулся по этой несусветной грязюке и ждать нам нечего.
Под ночным дождём со снегом мы потащились молчаливым стадом в Щучье. До него семь километров.
1959. Ноябрь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?