Текст книги "Кесаревна Отрада между славой и смертью. Книга II"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kesarevna-otrada-mezhdu-slavoy-i-smertyu-kniga-ii-23752.jpg)
Автор книги: Андрей Лазарчук
Жанр: Книги про волшебников, Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Вообще Иерон испытывал по отношению к Степи двоякое чувство. С одной стороны, его коробило спокойное высокомерие степняков, их чувство собственного превосходства, – а также то, что правил ими мертвец, и они этим даже гордились. С другой же стороны, как практичный и честный человек, он признавал, что никогда прежде Конкордия – главным образом простой народ – не жила настолько спокойно, сыто и богато, как последние три десятка лет…
Нельзя сказать, чтобы он много размышлял над этим – но его тренированному уму и не требовались долгие размышления.
Крестьянин не веет зерно в бурю…
Он многое для себя решил уже давно. И осторожно дал понять это тем, кто был способен понять.
Сейчас он сидел на мягком зелёном плюшевом стуле с гнутыми коричневыми ножками, который возили за ним уже несколько лет, за свежесколоченным столом, так и пахнущим: сырым деревом; на бумажной скатерти стояло блюдо с отварной цветной капустой и поднос со ржаными, чуть поджаренными плоскими сухариками. Иерон задумчиво жевал пресные соцветия, хрустел корочками… После Кипени у него взыграла язва, о которой он и думать забыл с самых лет своего сотничества.
Вид открывался чудесный… Белая стена, заросшая плющом и мохом, была проломлена на большом протяжении, открывая взору склон холма, пологий и длинный. Шагах в двухстах шла дорога, чёрная среди зелени, и другая дорога, красноватая, пересекала её чуть правее. Иерон помнил об этом древнем мелиорском обычае: мостить дороги камнем разного цвета, – но вот впервые обращал на это внимание. Дальше лежали заросшие поля, мелколесье, кустарники, а ещё дальше – стояла брошенная много лет назад деревенька. Только в одном доме кто-то ещё жил, топил по утрам печь… Иерон запретил беспокоить этих людей.
Полотно заката раскрылось на полнеба. Розовые стрелы лёгких облаков…
Депеши, доставленные "почтовыми голубями" (в действительности это были обученные чародеями соколы, но почему-то почту упорно называли "голубиной"), ему принесли, когда он встал из-за стола. Молоденький порученец с чёрной повязкой на глазу – Гликерий, вспомнил Иерон его имя, Гликерий Ермократ, – подбежал почти бегом, откинул крышку плоской шкатулки. Пеналов было семь. Иерон кивнул и принял шкатулку. Сегодня это была уже четвёртая почта.
– И ещё, командир, – сказал порученец. – Прилетели трое… этих. Хотят вас видеть.
– Птицыны дети, что ли?
– Так точно…
Настоящее название народа, летающего на птицах, просто никто не мог выговорить. Поэтому применялись всяческие обороты, и "птицыны дети" среди них. В конце концов, это был пусть сокращённый и приблизительный, но всё-таки перевод…
– Сказали, что хотят?
– Нет, командир. Но вид у них злой.
– Вид у них всегда злой… Зови.
– Понял, командир.
Гликерий чётко повернулся и быстро пошёл, почти побежал к большой жёлтой палатке-шатру, а Иерон начал разрывать пеналы. Судя по клейму, все они были с материка – а значит, отправлены ночью или самым ранним утром. Он пробежал глазами одну депешу, вторую, третью… вернулся к первой…
Когда три владетельных мастера народа Иргуташкхерронго-чрокхи (что значит примерно "Достойные благой участи дети пернатого дракона Ронго") приблизились к командующему, тот окинул их рассеянным взглядом и продолжал смотреть куда-то поверх всего, и мастера даже оглянулись, чтобы понять, куда же это он смотрит. Но там было лишь облачко…
– Почтенный арх-мастер, – начал один из "птицыных детей" высоким ломким, как у отрока, голосом, – мы позволили себе…
Иерон нахмурился, с трудом перевёл взгляд на маленьких кривоногих людей, стоящих перед ним, секунду помедлил, стараясь понять, кто они такие и зачем здесь стоят…
– Да, – сказал он. – Что-то случилось?
– Я – мастер пернатого полёта Бейль Крутой Склон. Это мои вассалы и попутчики. Мы прилетели просить помощи в розысках. Вчера вечером пропал мастерион Уэ.
– Пропал? Это точно?
– Да, арх-мастер. Он полетел от людей Зелёного крыла в главное гнездо – и не долетел никуда. Мы крайне обеспокоены.
– Покажите на карте, – сказал Иерон.
Двое вассалов и попутчиков, доселе молчавших, тут же развернули лёгкое полотнище. Карты у наездников на птицах были замечательные: шёлковые, тканные. Они рисовали на них водяными красками знаки и стрелы, которые потом легко отмывались.
Так… Вот область, где нашло себе место Зелёное крыло: столовые горы в северной части Солёной Камы. Вот главное гнездо: ещё более древняя, чем эта, разрушенная крепость Сороковей немного к северу отсюда. Вёрст сто расстояние между Камой и гнездом – и лететь надо над краешком Нектарийской области, над горами Монча, над Болотьём… Бессмысленно спрашивать, что в такой глуши делает это самое Зелёное крыло. Не ответят или соврут.
Иерон кивнул. Карту тут же свернули.
– Я вас понял, – сказал он. – Все мои войска получат соответствующее указание… – он вновь посмотрел на облачко в небе и молчал несколько секунд. – Но я получил тревожные сообщения с материка. Возможно, завтра у армии будет новый командующий.
"Птицыны дети" быстро переглянулись. Это у них получилось совершенно по-птичьи.
– Вы можете сказать нам, что случилось?
– Да. Император восстановил свою власть над всем пространством империи, включая северные земли…
До них дошло не сразу.
– А что же Верховный Зрячий Авенезер?..
– Убит… казнен, – поправил себя Иерон.
– Это большое несчастье для нас, – ещё более тонким и напряжённым, чем в начале, голосом проговорил Бейль Крутой Склон. Голову он откинул гордо и вызывающе. Мальчишка, готовый к безнадёжной драке…
– Возможно, – согласился Иерон. – Но пока что ещё я здесь командую – следовательно, вам будет обеспечена вся возможная помощь.
– Мы ни мгновения не сомневались в вашей чести, арх-мастер… – Иерону показалось, что на слове "вашей" Бейль Крутой Склон сделал почти незаметное ударение. – Позвольте откланяться. Мои вассалы и попутчики могут остаться с вами для быстрой связи с главным гнездом.
Иерон подумал.
– Хорошо, – согласился он. Наездники на птицах могли пригодиться и для других целей… – Вам покажут палатку, где вы будете жить. И очень прошу вас: держите птиц подальше от коней.
Вассалы и попутчики одинаково поклонились.
– Наши имена Митэ и Саут, – сказал один. – Располагайте нами, арх-мастер.
Он опустил их кивком и кликнул одноглазого порученца Гликерия.
– На рассвете я должен видеть у себя всех командиров колонн… – он посмотрел на архата; тот стоял бледный. – Тысяча "Серебряные лица" скрытно занимает самоё расположение штаба и ближайшие подступы. Приказ императора: мы объявляем войну Степи…
Степь. Крайний Север, нежилые места
Далеко на севере материка, по ту сторону Аквилонских гор, подпирающих небо, мерной рысью скакали несколько десятков всадников. Первым, в отдалении от остальных, ехал широкоплечий, с могучим торсом человек. Несмотря на пронизывающий ветер с гор, он был гол по пояс. Если бы кто-то отважился всмотреться в его лицо, то был бы навсегда поражён скульптурной неподвижностью черт и глубокой чернотой глаз. Коричневый, странного лилового оттенка цвет кожи, может быть, не так бы бросался в глаза, если бы не бесчисленные узоры, покрывающие торс, шею и руки за исключением кистей. А может быть, на кистях рисунок был настолько плотен, что линии его слились в сплошной фон…
Ногти всадника были синие.
Спутники его удивляться не умели, или не смели, или не могли. Они могли только замечать, что с каждым днем их предводитель становится всё более подвижным, могучим, резким в движениях – и это тот, кто ещё два месяца назад едва поднимался из своего гроба.
Авенезер Третий. Истинный Царь.
Верховный Зрячий.
…К исходу этого дня зелёная степь, по которой он скакал, оборвалась наконец – и взору открылся безжизненный ландшафт. Земля, будто присыпанная угольной пылью. Бесчисленные холмы, похожие на древние шапки древних кочевников…
Он видел дорогу меж этих холмов. Так птицы видят свою дорогу в небесах.
Глава седьмая
Мелиора. Несколько южнее Фелитополя. Один из лагерей конкордийской армии
Тысячник «Серебряных лиц» Демид Диодор, двоюродный племянник императрицы, безнадёжно влюблённый в свою полубожественную тётушку, никогда особо не мечтал о военной карьере; скорее он предпочёл бы остаться при дворе, писать музыку и стихи для праздничных спектаклей, придумывать общие картины маскарадов и маскарадные костюмы… Однако император назначил именно его командовать отборной гвардейской тысячей, сказав: может оказаться так, что тебе придётся выбирать между воинской честью – и преданностью. В тебе я уверен: ты сумеешь принести в жертву честь… Тогда Демид не понял, о чём идёт речь, переспросить же, понятно, не решился. И вот действительно настал этот день…
Вернее, ночь.
Приказ был внятен и страшен.
Сотники выслушали его молча. Военная кость, думал Демид, выговаривая слова, да, император был прав: они задумаются при выборе… Но не это тревожило Демида, не только это, а что-то ещё – важное, очень важное… оно застряло в затылке и мешало повернуть голову. Потому что если повернуть голову…
– …Подписано: "Арий, император". Теперь скажу от себя: любой из вас сейчас может отказаться исполнять этот приказ. Без последствий. Оставьте оружие и найдите себе занятие по душе. До полудня. Повторяю и клянусь: никаких последствий это иметь не будет.
Сотники стояли молча. Смотрели по уставному: строго перед собой. Потом вперёд шагнул самый старый, Севир.
– Позволь, командир, я скажу. Никто из нас трусом не был и не станет никогда. За других не берусь отвечать, а меня уж точно совесть угрызёт, что вчерашним боевым товарищам сегодня в спину бить буду. Буду. Да… Не моё это дело: за что да почему. За что – оно всегда найдётся, жену иной раз и то бы убил. Другое дело, что иначе-то ничего не получится уже, и раз на материке наши войной на Степь пошли, то здесь так или иначе, а добрый пожар разгуляется. Вот и всё. Теперь главное вот что: кто первый начнёт, у того хоть какое-то преимущество будет…
Кто первый начнёт, больно прорезало темя. Кто… первый… нач… нёт…
Кто первый…
С момента начала мятежа в столице прошло больше суток. Да, "голуби", да, семафоры и эстафеты…
Степняки знают, с ужасом понял он, и знают давно. Потому что ещё позапрошлым летом малый чародей откуда-то с севера показывал во дворце новые забавные умения: кто-то из публики (вызвался сам Демид) сочиняет стихи, а чародей, сидя за две мили в башне, записывает их на бумагу…
Потом тот чародей за чашей проговорился, что хитрость сия мала есть и обучить такому можно любого, кто имеет способностей хотя бы на зажжение неугасимой лучины. Важно лишь писать именно стихи – они особым образом волнуют эфир…
Месяц назад он будто бы видел этого чародея в свите десятитысячника Парда, боевого жреца Тёмного Храма, командующего левым крылом… не так: увидел какого-то архата и решил, что тот весьма похож на давнего знакомца. Даже и мысль не посетила, что это он и есть, ибо чародей, сменивший мантию на мундир, – совершеннейшая нелепость. Однако…
Демид хотел что-то сказать, но не успел: глаза стоящего перед ним Севира вдруг широко распахнулись в смертном изумлении, а сам Демид почувствовал тупые толчки в грудь и в левый бок. Он ещё как бы сквозь вуаль успел увидеть своих сотников, застывающих в странных искривлённых позах, и поразился, до чего много чёрных стрел пронзило их… Время текло медленнее, медленнее, останавливалось, свет, и так неяркий, вытекал куда-то, оставляя видимыми одни лишь огоньки за стёклами масляных ламп – красные, как глаза зверей в ночном лесу.
Мелиора. Болотьё
Ночью остатки отряда Алексея дважды пытались прихлопнуть, и оба раза удавалось ускользнуть – чудом, следовало признать честно. Но в этих маневрах они были оттеснены от дороги и к рассвету оказались на какой-то лесной тропе, неизвестно куда ведущей.
Болотьё же славно именно тем, что здесь тропы ведут, как правило, никуда.
Все вымотались. Кони, даже подменные, еле плелись. Ярослав дважды засыпал в седле и падал, его поднимали, с трудом будили… Только Азар, один из всех, блестел в сумерках глазами.
Они с Алексеем уехали чуть вперёд.
– Глотни, старшой, – протянул он Алексею деревянную баклагу. – Жуткая дрянь, но сил добавляет.
– Что это?
– Жабий мёд, – хмыкнул Азар. – Слыхал?
– Не припомню.
– Старухи-азашки варят, а из чего, никто толком не знает. Но варево отменное. Раны затягивает, от сна выручает, с похмелья когда – вообще цены нет… Глотни. Два глотка, не более.
Алексей поднес к лицу чёрное горлышко, понюхал. Пахло вроде бы и вправду мёдом, только подгоревшим… Он зажмурился и глотнул. Раз и два. Во рту полыхнуло – и сгорело всё. Будто влили расплавленное железо. В темя через носоглотку ударило жуткой вонью. Ну да, конечно…
Он выдохнул – и удивился, почему изо рта не валит дым.
Молча качая головой, вернул баклагу десятнику. Лица его разглядеть не мог, глаза застило слезами, но показалось – Азар смеётся.
– Ничего, старшой, – услышал он сквозь гул внутреннего пламени, – сейчас полегчает…
И правда, легчало на удивление быстро. Жжение и смрадный привкус ещё сохранялись, но дышать и говорить стало можно. И – прояснилось перед глазами…
– Крепкая вещь, – с уважением произнес Алексей.
– Ну’тк… Азах древностью силён – так говорят.
– И надолго это спасает?
– Пока опять не устанешь. Да, да, – он ухмыльнулся в ответ на недоверчивый взгляд Алексея. – Такое вот это хитрое варево. Наверное, ведьмачат они над ним, не просто так варят… тёщу мою взять – природная ведьма, да и жёнушка в неё вся… была, покойница… Ты вот что, старшой. У тебя ведь дела намечались в отрыве от нас. Так? Или нет?
– Намечались. И именно что в отрыве, – кивнул Алексей.
– Делай.
– Да я бы, может, и делал бы… да только видишь: не получилось так, как поначалу задумывал, а теперь вот нерв не могу поймать.
– Ошибиться боишься…
– Ошибиться… Да. Боюсь. И ещё чего-то боюсь. Чувствуешь: как будто в тесте сидим? Туго, вязко… а кто-то тесто это замешивает, замешивает…
– И – в печку…
– Угу.
– Скажи-ка, старшой. Я вот человек простой, в делах высоких разбираюсь слабо. А ты и при дворе служил, разговоры умные слушал. Думали они, стратиги, да и кесарь, отец наш – что можем проиграть войну подчистую?
– Думали. Понимали, что так и будет, скорее всего.
– На что же надеялись?
– На чудо, должно быть… Да ещё на таких, как ты. На меня. На случай. На то, что конкордийцы наконец восстанут. На то, что чародей, всё это затеявший, с собственным чародейством не справится. Мало ли на что… На то, что Бог ещё жив.
– А в то, что измена была, ты веришь?
– Измена? – Алексей пожал плечами. – Да как-то и в голову не приходило. Кто изменял, в чём?
– Ну, как же… Все знают, что в битве чародейство бессильно. А тут – на тебе… молнии с неба… ну, и – будто бы так может стать, если чародеи сговариваются. Попахивает чем-то, а?
– Что я тебе могу сказать, Азар? Хоть и изучал я это всё и кое-чему даже научился, а всё равно… не то чтобы другому объяснить – сам почти ничего не понимаю…
Они выехали на крошечную – только скатерть расстелить – полянку и остановились. Потом кони попятились. Сытые вороны, не в силах взлететь, замахали крыльями, отгоняя незваных пришельцев, и закричали в страхе.
Наверное, страх, родившийся в этом месте, был так велик, что Алексей сразу и почти наяву увидел, что происходило здесь дня два назад – не потребовалось закрывать глаза, вслушиваться в то, что шепчут деревья, что впитала земля…
Не бедные люди забрались в эту глушь: мать-вдова, две дочери, две служанки, кучер и конюх, лакей – молодой сильный парень… ещё человека три… Те вышли из леса, солдаты неизвестно какой армии, мародёры. Без особых затей приступили к потехе… Лакей не выдержал, бросился с топором, перерубил насильнику хребёт… Забили. Не просто так забили, с выдумкой. А он боялся больше всего, что это какое-то неизвестное колдовство над ним творят…
– Что делают, – тихо сказал Азар. – Что же они все делают…
В этот момент дудочка-близняшка, висящая у Алексея на шее, тихо пискнула. Потом – издала трель. Коротко… длинно… коротко… длинно…
Они разучили пять сигналов: "иди ко мне, я жду", "жди и не уходи", "я ухожу, прячусь", "я тебя ищу" и "опасность!" Сейчас звучал последний…
Он поднёс дудочку к губам и продудел: "Жди и не уходи".
Дудочка молчала с минуту, потом отозвалась: "Я прячусь". И после паузы снова: "Опасность!"
Тогда он продудел: "Я тебя ищу".
Больше дудочка не отзывалась.
Ничего не понятно.
Столько времени было… нет чтобы выучить азбуку Морзе…
– Я поеду, – сказал он. – Продолжай… как условились.
– Возьми вот, – Азар подал ему баклажку. – Бери, бери, у меня ещё одна есть, – усмехнулся он, показав неровные жёлтые зубы. – Да и ту, небось, до конца не издержим…
Мелиора. Болотьё. Деревня Хотиба
Всё было как в повторном кошмаре: с неба сыпались люди на птицах… и кто-то в бессильном ужасе вздымал кулаки, женщины хватали детей, а кто-то пытался стрелять из этих нелепых мускарских луков…
Нападение застало её на улице. Она оделась в походное и вышла из дому на рассвете, чтобы увидеть Афанасия… чтобы сказать ему…
По улице неслись две женщины с подойниками, прижимая их к груди, как детей, а за ними, вздымая могучими крыльями пыль и сор, почти касаясь дороги когтями выставленных вперёд лап – летела огромная бурая птица! Клюв был раскрыт, чёрный язык высунут, глаза горели безумным огнём. На спине её сидел человечек в остроконечной шапочке и с тонким длинным копьём в руке…
Отрада закричала.
Другая птица пронеслась над самой крышей, заставив её присесть, закрыть голову руками.
Женщины бились в пыли, пытались встать, в воротах голосили ребятишки. Живые, тупо удивилась Отрада. Наваливалось что-то ужасное. Такое, что лучше умереть, чем пережить снова…
Афанасий бежал через улицу наискось, бежал неуклюже, боком, придерживая неживую руку. Стрела, упав вертикально, вонзилась в землю прямо перед ним. Он перепрыгнул через стрелу, налетел на Отраду и, обхватив её поперёк туловища, молча поволок в дом.
– Все прячьтесь, – сказал он хозяину. – В подполье – и тихо. Крылаки подолгу не задерживаются.
Они пробежали через хозяйскую половину, выскочили на крытый двор, забежали в хлев. Коровы выли. Афанасий открыл задние ворота, выглянул, кивнул Отраде: идём.
Тут была истоптанная стадом дорога, сразу за ней – заросшая речка, а за речкой через поляну – густой ельник.
Огромная птица вылетела из-за крыш справа и с клёкотом стала разворачиваться. Наездник смотрел в другую сторону… что-то он там увидел…
– Бегите, – сказал Афанасий.
– Я с вами, – быстро сказала Отрада.
– Мне нужно выпустить Конрада. Нельзя же его отдавать вот так.
– Я с вами!
– Нет. Вас я с собой не возьму… Хорошо. Не бегите в лес, ждите пока здесь. Скоро вернусь.
Афанасий нырнул в вонькую теплоту хлева. Отрада прижалась к стене, вытянулась. Свес крыши надёжно защищал её от взоров сверху… она вдруг почувствовала себя маленькой и беззащитной, ещё меньше и ещё беззащитнее, чем тогда в общежитии… в комнату вломились наголо остриженные пьяные или, скорее, обкуренные парни и никак не желали убираться, но и не приставали в обычном смысле, а делали что-то непонятное: построили их троих вдоль стены, на щеках помадой нарисовали какие-то зигзаги, заставляли учить и повторять непонятные слова: "Казыр надах, казыр надах…" Один из парней сидел на полу и бессловесно пел, раскачиваясь…
Потом снизу пришёл милиционер и долго с ними препирался. Потом как-то так получилось, что жилички сами виноваты во всём.
Вот тогда она чувствовала не просто испуг, а – внезапную потерю возраста, какого-никакого, а опыта… ей три или четыре года, и она вдруг, отпустив мамину руку, оказалась одна среди большого жаркого города, тысячи незнакомых и опасных людей, рёв и грохот машин…
У неё не могло быть такого воспоминания. Но оно почему-то было. Может быть, кто-то рассказал, а она примерила на себя…
И тогда она, прижав руки к груди, вдруг нащупала дудочку-близнятку. Она совсем забыла о ней… Пальцы не слушались, губы были деревянные, но она все-таки сумела просвистеть: "Опасность…" Единственный сигнал, который вспомнился.
Дудочка отозвалась. "Жди меня на месте".
Она не может ждать на месте! Но… но как же… Отрада мучительно вспоминала ответ…
Звуки ударов. Треск и глухое великанское ворчание. Выкрики. Тонкий пронзительный визг. И – тихо. Поразительно тихо. Будто все умерли.
Замолчали даже коровы.
Наконец она вспомнила. "Прячусь". И, чтобы было понятнее, повторила: "Опасность".
Отрада ещё сильнее прижалась к стене. Сердце било так, что казалось – вздрагивает земля.
Дудочка пискнула: "Я иду".
Зачем ты уходил, в тихом отчаянии подумала она.
Она вынула из ножен меч и подняла его, как учили: гарда у левого плеча, клинок смотрит вверх. Хотя она знала, что ни малейших шансов против сколько-нибудь обученного воина у неё нет, оружие в руках изменило всё. Она вновь была взрослой и что-то значащей в этом мире…
Потом со скрипом приоткрылись ворота.
Маленький человечек выкатился кубарем, пружинисто вскочил: кривые ножки широко расставлены, зубастая улыбка до ушей, клинок косо перед собой… выпадает из руки, человечек обхватывает живот и садится на землю, изумление в глазах, смотрит… валится, сучит ногами, всхлипывает. Из ворот следом появляются Афанасий и Конрад, Афанасий молча хватает Отраду за локоть, толкает к речке, к зарослям. Она бежит, припадая к земле и всё время оглядываясь, меч в руке, мешает. Появляются ещё двое, луки в руках, смотрят в небо. Перебегают по очереди. Все пятеро лежат в кустах. В деревне что-то начинает гореть. Птицы вьются над окраиной, их больше дюжины; наездники посылают вниз стрелы…
К лесу. К лесу!
Афанасий и один из его воинов бегут первыми, за ними Отрада. Конрад и второй воин прикрывают сзади.
Ельник настолько плотен, что идти в рост почти невозможно, только на четвереньках, проскальзывая под нижними ветвями. Пот заливает глаза. Ничего не слышно, только собственный сдавленный хрип.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?