Текст книги "Самые страшные чтения. Четвертый том"

Эльдар Сафин, Оксана Неверова, Александр Подольский, Антон Александров, Марина Беляева, Александра Войткова, Сергей Волжский, Мара Гааг, Дмитрий Костюкевич, Ксения Протабитова, Дмитрий Тихонов, Елена Щетинина, Ольга Юдина
Самые страшные чтения
Четвертый том

* * *

© Авторы, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Эльдар Сафин
Памятники

Лиза забыла забрать Чу из садика.

– Твоя очередь, – сказала она, когда мы оба оказались дома.

– По вторникам ты забираешь, – парировал я.

Она задумалась, а потом чувство беспомощности отразилось на ее лице. Одно дело – потерять полтинник или пуговицу, и совсем другое – забыть забрать дочь из садика.

– Я заберу.

Я соврал воспитательнице, гуляющей с Чу вокруг закрытого сада, что-то про пробки.

Потом было несколько дней, в которые вроде бы ничего такого не происходило, а потом Чудо заявила, что мы с Лизой обещали ей куклу. За то, что она не будет нам мешать смотреть «Гарри Поттера».

Дальше посыпалось как из рога изобилия. Мы забывали вещи, важные для других. Обещания, просьбы, обязательства, планы… Теперь мы часто звонили друг другу, уточняя буквально все. Спрашивали, не забыли ли чего. И все равно ссорились – количество забываемого увеличивалось.

Лиза забыла про день рождения моего отца. То есть я-то про него забывал всегда, но Лиза напоминала – а тут забыла. Я купил ее лучшей подруге орхидеи, хотя у нее на них аллергия и я раньше это знал.

Обидно было, когда она заплакала в постели во время ласк и с горечью прошептала:

– Господи, как такие-то вещи можно забыть?

Я понятия не имел, что забыл, но секса у нас больше не было.

Невролог, а затем психотерапевт развели руками. Выписали цитофлавин и что-то еще по мелочи, но лекарства не помогали. Лиза притащила домой пожелтевшую стопку отпечатанных на машинке страниц – гигантский список причин всех возможных недомоганий и проблем, начиная от «пяточной почесухи» и заканчивая «горбатым приворотом».

– Не смейся, – сказала она. – Наука нам не поможет. Будем искать другие способы.

Я и не смеялся.

– Памятники! Они называются «памятники»! – крикнула жена ближе к полуночи.

– Нерукотворные? – поинтересовался я.

– Это типа домовых, только злые, – не отреагировала на шутку Лиза. – Жрут нашу память. Потом ускоряются и сводят с ума.

– И как от них избавиться?

Лиза некоторое время шуршала бумагами, а потом подняла на меня испуганные глаза и сказала:

– Никак.

– Что?

– Нет двух страниц.

– В инете есть все, – уверенно сказал я.

Но, к моему удивлению, домовых-«памятников» там не было. Их не было нигде. Хуже того, чтобы вспомнить это словосочетание, мне приходилось все время заглядывать в статью. Я не успевал вбить запрос, как снова их забывал.

– Это они так действуют, – сказала Лиза. Она напечатала две страницы А4 с надписью «Памятник!!!» и протянула одну мне. – Ищи, как избавиться от домового!

Я смотрел на ее лицо и пытался вспомнить, кто она и зачем дает мне лист с какими-то символами. Я заплакал. Мне было тревожно от происходящего. Она подошла ко мне, обняла и тоже заплакала.

Потом к нам подошел маленький человек в платье и тоже обнял и заплакал.

Я чувствовал, что, если закрою глаза, случится страшное.

А потом понял, что не знаю, что значит «страшное», и закрыл глаза.

А как их открыть, уже не вспомнил.

Я свернулся калачиком и расслабился. Я ничего не помнил, ничего не боялся, ничего не ждал. Мне было хорошо.

Но было бы лучше, если бы рядом никто не хныкал.

Оксана Неверова
Я возьму собаку

Боль пронзила почти возле дома – до крыльца оставалось каких-то десять метров. Она точно знала, что рожать еще рано. В конце концов, она только сегодня была у врача и вышла окрыленная: все в порядке, она справляется.

Справлялась.

Стараясь следить за дыханием, она осторожными шагами поднялась по ступенькам, прошла в дом, медленно стянула джинсы. Кровь.

По привычке сначала позвонила мужу, он всегда знал, что делать. Сейчас он разберется: подъедет, вызовет, решит. Но муж – тут она во второй раз испытала глубокий шок – не взял трубку.

Она оперлась о спинку дивана и плавно, как учила доктор, посадила себя. Подумала, что запачкает светлую обивку и нужно было взять простыню. Зубы стучали. По коленке сбежала капля крови. Она впитывала ее широко распахнутыми глазами и не понимала, почему так внезапно и кто виноват.

Как вызвать скорую? 103? 112? Господи, она никогда не могла запомнить эти новые номера. В голове всплывали задолбленные с детства пожар, полиция, служба газа…

Старородящая. Надо было девять месяцев на сохранении лежать.

Она судорожно тыкала в экран телефона, пока он сам наконец не предложил вызов экстренной службы.

– Что у вас произошло?

Она заранее решила начать с адреса, потому что голова кружилась, и она боялась, что на адрес уже не хватит сил.

– Улица Нагорная…

– Дорожное происшествие? Уже сообщили.

Кто сообщил? Почему дорожное? То есть да, кровь пошла по дороге к дому, но… Это все как-то… Это…

– Алло? Женщина, алло?

Не алло, тускло подумала она в ответ и, кажется, ударилась головой о подлокотник.

Она пришла в себя внезапно, с резким вдохом под чужими руками. Молоденький медбрат отложил в сторону пустой шприц.

– Ну вот, – он потянулся подбородком к плечу, дернул шеей, – двигаться вам пока не надо.

Форма на нем была в крови, и она испугалась: откуда так много? Не может быть, чтобы…

– Все? – глухо спросила она. – Я потеряла ребенка?

Он взглянул на нее, смешно вывернув голову, словно пытался достать ухом до нагрудного кармана. Оттуда печальным марлевым платком торчала медицинская маска.

– Не обязательно. – Голова на секунду обрела равновесие. – Теперь должны успеть. Сегодня отдыхайте, завтра в больницу.

Она отплывала в полусон и, кажется, должна была что-то важное…

– Я хотела бы… – язык не слушался, – отблагодарить. Как я могу?..

– Пожалуй, я возьму вашу собаку.

«Но у нас нет собаки», – мысленно ответила она. Мы хотели подобрать уличную, но… пока не встретили. Я завела бы одну, три… много щеночков… четыре, семь…

– Ты чего с открытой дверью?! – Голос мужа выдернул ее из забытья. – Калитка нараспашку, дверь нарасхлебень…

– Я звонила, – вспомнила она, с удивлением ощупывая плед на спокойном, безболезненном животе. Рядом лежали аккуратно сложенные джинсы – не замаранные. Надо вовремя ложиться, отругала она себя. Так ведь и правда во сне не доношу.

– Ты не взял трубку.

– Авария на дороге, прямо у нашего поворота. – Стукнула дверца шкафа, звякнуло стекло, она поморщилась, уловив коньячный запах. – Скорая всмятку, санитар молодой на обочине, весь в крови, голова набок…

Он опрокинул стопку в себя, помолчал.

– Я, Надь, отвлекся из-за этого, понимаешь. И… собаку сбил. Нет, я ее не бросил! Я ее совсем… размазал. А у нее живот – огромный! Я беременную собаку… понимаешь?!

Он посмотрел на жену и зажал рот ладонью.

– Прости, – испуганно сказал он, присаживаясь рядом. – Я не должен был тебе рассказывать.

Потемневшими глазами она уставилась в одну точку, рука осторожно поползла вдоль спинки дивана.

– Я… понимаю, – медленно произнесла она.

– Как ты сходила на прием? Кладут тебя?

– Завтра. – Непослушными пальцами она нащупала марлю, подцепила резинку и спрятала окровавленную маску под плед.

Александр Подольский
Стук

В темноте блуждали редкие лучи фонарей. После отказа аварийного освещения только они могли разогнать набившийся сюда сумрак. Отблески плясали на переборках, на стенах вспыхивали электрические пятна. Не давали нам окончательно провалиться во мрак.

Голоса двух десятков человек становились все тише. Сил на разговоры не осталось, да и не хотелось обсуждать… их. Чернильные фигуры, вырастающие за спиной.

Тени пришли пару часов назад. Стояли рядом и смотрели.

Они ждали нас.

Металлический стук раздался опять, хотя, возможно, звучал он лишь в моей голове.

Отец достал бутылку без этикетки.

– Давай, пока мать не видит.

Я улыбнулся и протянул стакан. Отказываться было глупо. Чего обижать отца, посидеть с которым толком времени не было. Особенно в последние годы.

Содержимое бутылки отец звал «самоваром». Сам варю, сам и пью. Я залпом осушил стакан, надкусил горбушку хлеба. Внутренности обожгло, я закашлялся. «Самовар» вышел ядреный. Хотел сказать отцу, что на таком пекле нас быстро развезет, но меня опередил пресловутый стук. Грохнул над головой в самый неподходящий момент, сбив с мысли.

И солнца не стало.

– Темно, да? – спросил я.

Отец не отвечал. Казалось, он вообще меня не видит, высматривая что-то по сторонам. Или кого-то.

– Пап?

Он приложил указательный палец к губам, и я замолчал. Прислушался. Шум воды успокаивал, но тревога на лице отца будила что-то внутри. Недобрые воспоминания, от которых хотелось уйти, сбежать, чтобы остаться тут, в безопасности, на свежем воздухе.

Воздухе…

По лицу отца катились крупные капли пота. В летней духоте было нечем дышать.

– Бах, бах, бах, – сказал вдруг отец.

Он отвинтил крышку и принялся наполнять стаканы.

– Бах, бах, бах, – отозвался стук совсем рядом.

Я открыл глаза. Конечно, никакого отца тут не было. Только вечная ночь внутри запечатанной консервной банки. Зато были запахи морской воды, масла и гари. Звуки здесь казались невероятно громкими. Жалобные стоны искореженного металла наплывали из глубины, сводя с ума. Время текло медленно, песчинка за песчинкой засасывая нас в бездну.

Теней стало больше.

Между черных стен шествовало металлическое эхо. В отсеке было очень холодно, не спасал и проложенный поролоном костюм. Кое-кто из экипажа выводил записки на бумажных огрызках. Значит, смирились. Или просто перестали себя обманывать, в отличие от меня.

Мятый кусок какого-то документа и сломанный пополам карандаш – вот весь мой инвентарь. Очень сложно что-то выдумать, да и надо ли? Интересно, что пишут другие. Письма женам и матерям? Кто-то нашел пластиковую бутылку, чтобы послания точно дошли до адресатов, не промокли в случае затопления. Мне этого не понять. Я ни с кем прощаться не намерен, а уж привет передать смогу и при личной встрече.

Страх… Сейчас о нем нельзя не думать, ведь он звучит в наших голосах. Но страх нами не управляет. Все происходит спокойно и буднично, словно такие события – привычное дело. Никакой паники, никаких истерик. Лишь механические движения в тягучей тишине, которая обволакивает мертвое железо.

Гидроакустики должны рано или поздно услышать стук. Обязаны. Вера – последнее, что еще двигало кровь в замерзших телах. В глубине души мы все верили. А черные силуэты скапливались вокруг и прислушивались к эху, что раздирало сырые внутренности погибшей подлодки.

Я прислонился к холодному металлу и сжал в руке обломок трубы. Обернулся. Тени кивали мне.

По могучему остову «Курска» пошла очередная волна звуков. Три коротких, три длинных, три коротких.

Антон Александров
Слюни

В летнее кафе, где Дима подрабатывал на каникулах официантом, каждый день приходила обедать одна старушка. Заказывала только уху и перед тем, как начать есть, всегда что-то шептала в тарелку. Дима думал – молилась. Но однажды подслушал случайно: оказалось, бабуля говорила:

– Слюнки, слюни, если вы тут – быстро вылазьте и обратно в рот! Из тарелки – прочь, а в горло – втечь.

Дима посмеялся про себя, а чуть позже рассказал об этом коллеге – бойкой веснушчатой Ленке.

– Еще одна городская сумасшедшая.

Посмеялись вместе.

– А давай ей в уху плюнем и посмотрим, что будет? – предложила Ленка.

– Нет, ты что!

– Не бойся, ложкой размешаем, не заметит никто.

– Не боюсь я! Просто это… мерзко как-то. Бабка нам не мешает ничем. Да и не будет же ничего!

– Ну ладно. Скучно с тобой.

И Ленка, взмахнув на прощание желтым хвостом волос, ушла дальше работать.

Но, как видно, от своей идеи не отказалась – на следующий день подсуетилась сама обслуживать старушку.

Дима подсмотрел, как Ленка, принимая на кухне тарелку с ухой, смачно плюнула в нее и разболтала слюни пальцем. Дима неодобрительно скривился, но промолчал. Ленка, заметив его, показала язык и понесла уху старушке.

Старушка, как обычно, зашептала:

– Слюнки, слюни, если вы тут – быстро вылазьте и обратно в рот! Из тарелки – прочь, а в горло – втечь.

Дима, хмурившийся, но наблюдавший за тарелкой, вдруг увидел, что бульон забурлил и из него выскочила пузырящаяся, меняющая очертания букашка на тонюсеньких ножках-ниточках. Ниточках слюны.

Тварь на секунду застыла, а затем невероятно проворно прыгнула со стола на Ленку. Ленка успела отскочить в сторону, но тварь, оттолкнувшись от пола, запрыгнула ей на ногу. Ленка заверещала и попыталась сбросить с себя ползущую вверх заразу, но та легко уворачивалась от рук.

– Рот открой, шаболда! Впусти, не то хуже будет! – приказала официантке старуха.

Но Ленка, наоборот, стиснула зубы и губы.

– Что ж, твое дело.

Тварь перескочила на горло и начала вкручиваться в шею официантки. Ленка пальцами заскребла по шее, пытаясь отбросить существо, но лишь расширяла рану.

– Бабуль, прости ее!

– Слюнки должны попасть в рот!

Ленка упала на пол, ее шея сильно кровила.

– Я их проглочу! Прости ее, пожалуйста! – крикнул Дима.

Бабка кивнула. В то же мгновение окровавленные слюни выскочили из раны на шее Ленки и прыгнули на ногу Димы.

– Рот открой, идиот!

Дима, инстинктивно сжавший было зубы, раскрыл рот и зажмурился. Почувствовал на языке колючий леденец с привкусом крови. Раскусил его и проглотил.

Открыл глаза. Бабка быстро семенила прочь из кафе.

– Эй, остолопы, чего застыли? Вызовите скорую – человеку плохо! – прикрикнула бабка на парня и девушку, сидевших за столиком у выхода. Парень стал судорожно набирать на телефоне номер.

Дима склонился над лежащей на полу Ленкой и попытался заткнуть ее рану своим белоснежным фартуком.

Во рту у Димы все пересохло.

Марина Беляева
Ангел с кошачьими крыльями

Он шел по улице, и никто не видел его, но если бы даже кто-то внезапно различил высокую темную фигуру, тенью шелестящую вдоль посеревших кирпичных домов, то сердце съежилось бы от отвращения, а лицо отвернулось в другую сторону – подальше от увиденного.

Это именно то существо, которое воображение рисует в зыбких сумерках, в сырых непроглядных подвалах, в окне заброшенного дома или посреди погруженной в ночную тьму детской комнаты. Вытянутое бескостное тело лишь отчасти напоминало человеческое, неправдоподобно худое, но без заостренности Слендера или других персонажей городских страшилок: скорее, мягкая груда мышц, лишенная ног, передвигающаяся, как улитка, на подошве, оставляющей влажный гнилой след и напоминающей полы приталенного плаща. Худую и легко гнущуюся бледную шею венчала узкая голова с мягким подбородком, глубоко запавшими глазами матового черного цвета, едва намеченными линиями ноздрей и тонкими губами, наличие которых казалось чем-то парадоксальным и неестественным. Из-под круглой шляпы с широкими полями торчали жидкие черные пряди волос, напоминавшие плохой и уже облезший парик; кончики словно сливались с тканью пальто в единую черную массу, и потому было сложно судить об их длине.

Но и на это все можно, можно было закрыть глаза – при желании или банальной невнимательности. А вот чего нельзя было пропустить – так это растущих из лопаток длинных, покрытых черной шерстью лоскутов плоти с налипшей внизу грязью осенних дорог.

Издалека они казались элементом странного костюма; однако если подойти поближе, можно заметить, что в тех местах, откуда торчат эти шерстяные фалды, неаккуратно распорото пальто и в прорехах виднеется бледная кожа, покрытая россыпью родинок и волосами, нисколько не напоминающими человеческие. Скорее, кошачью шерсть – недлинную, плотную и сильно линяющую, оставляющую следы на мебели и на одежде. К слову, а одежда ли это? Из чего она сделана, что это за материал, влажный и пористый, как кожа улитки, на котором налипает шерсть от «крыльев» и иногда – пролетающий мимо мусор?..

Направление движения сменилось: существо подняло голову. Оно стояло возле восьмиэтажного симпатичного дома в относительно старом, но не историческом районе Москвы; из окна на третьем, кажется, этаже раздавался женский плач, перемежаемый слабыми стонами и причитаниями: «Ой, мамочки, ой, Господи, не могу…»

Оставалось около восьми минут до момента, когда скорая помощь остановится возле нужного подъезда: уж слишком неудобный въезд в этот двор.

Длинные шерстяные лоскуты несколько раз дернулись, понемногу поднимаясь над землей; теперь они походили на слабые анемичные лапы чудовища, а не на крылья. Наконец они с силой оттолкнулись, и существо, до того прикованное к асфальту липкими полами своего пальто, поднялось в воздух. Черная шляпа слегка съехала назад, и полы ее создавали вокруг головы темный круг. Крылья дернулись еще несколько раз, не синхронно и хаотично, перекашивая фигуру существа на правую сторону; впрочем, оно будто бы и не пыталось сохранять равновесие при полете и, едва оказавшись на нужной высоте, превратилось в черную живую тень, с хлюпающим шумом вползая в щель слегка приоткрытого окна.

У Валентины, неумной, но доброй и славной девушки из хорошей семьи с третьего этажа дома номер пять по Нижней Сыромятнической, сегодня родился сын, пока к ней ехала машина скорой помощи; и у него, как и у любого ребенка на земном шаре, был свой ангел-хранитель. Едва придя в этот мир, мальчик увидел его бледное неестественное лицо с черными глазами и едва намеченными ноздрями, его длинную и мягкую гибкую шею, его покрытые кошачьей шерстью крылья, похожие не то на страшную кожную болезнь, не то на мохнатые лапы чудовища, – и заорал от ужаса.

Услышав крик сына, Валентина почувствовала себя счастливой; она была не одна, кто улыбался в этой комнате.

Александра Войткова
Странная мама

Один мальчик, его звали Семён, жил с мамой, папы он никогда не видел. По словам мамы, отец давно умер, еще до рождения мальчика, поэтому мама часто навещала папу на кладбище.

Мама была строгая, одевалась скромно – носила длинные юбки и не очень любила гостей. Впрочем, у других детей мамы тоже были не без странностей.

Больше всего мама увлекалась обыкновенным вязанием, так что Семён всегда ходил обвязанный мамой с ног до головы, иногда за это его поддразнивали ребята в школе.

Однажды мама сильно задерживалась, а Семён не спал. Около трех часов ночи мальчик услышал, как хлопнула дверь, и в коридоре послышался стук знакомых каблучков.

Мальчик вылез из-под одеяла и приоткрыл дверь детской. Мама была не одна: низкий мужской голос что-то приговаривал, а ноги гостя шуршали по старенькому линолеуму. Вскоре разговоры стали глухими, а затем послышался какой-то странный непонятный писк, и тишина.

Наутро никаких следов гостя мальчик не обнаружил. Он спросил маму, кто приходил ночью. Но мама сказала, что никого не было и ему это все приснилось.

На следующей неделе Семён не наблюдал ночных гостей и стал забывать о произошедшем. Да и разве будешь думать о всяком, когда тебя ожидает драка с соседским мальчишкой? А поссорились они из-за того, что мальчишка всем рассказывал, будто мама Семёна ходит по кладбищу, чтобы знакомиться с разными дядями и заманивать их домой. И вообще ее давно все во дворе называют Паучихой. И если заглянуть под ее длинную юбку, там будут лапы паука.

Узнав от сына причину драки и услышав о кличке, мама только посмеялась.

– Это ведь неправда? У тебя ведь там ноги? – спросил Сёма, прикладывая лед к синяку под глазом.

– Конечно, ноги, – улыбнулась мама. – Люди любят рассказывать всякое про мам, у которых нет мужей. Просто мама того мальчика завидует, что я вяжу красивее нее, а она вон какой кривой шарф связала сыну.

Мама рассмеялась, глядя в окно, как обидчик сына, обмотав шею красным шарфом, играет в футбол. Затем поцеловала Сёму в лоб и ушла к себе.

Ровно через неделю мама снова по непонятной причине стала задерживаться, однако это была не единственная странность. Пропал тот самый мальчик, с которым Сёма подрался.

Время шло, соседского мальчишку всё не находили, мама продолжала возвращаться среди ночи, а мальчик – слышать непонятные шумы из ее комнаты. Когда это несколько раз повторилось, Семён решил подглядеть. Он вышел из детской, потихоньку прокрался к маминой спальне, откуда доносились шорохи, и прислушался. Боязливо сжав дверную ручку, он приоткрыл дверь. В комнате было темно, странные всхлипы и шуршания продолжались, а в узкой полоске света на полу Семён заметил красную волнистую нить, словно только что вытянутую из распущенной вязаной вещи.

Набравшись смелости, Семён шагнул в спальню, нагнулся и потянул за нить. Она не сразу поддалась, как будто что-то ее удерживало. Он проследил взглядом, куда она ведет, и замер от ужаса. Это был тот самый красный шарф мальчишки, который обзывал его маму Паучихой. А сам хозяин шарфа безжизненно висел в клубке паутины, словно выжатый и приклеенный к стене.

– Помогите, – прохрипел кто-то слева от Сёмы. Обернувшись, он увидел мужчину, обмотанного паутиной и приклеенного к стене так же, как и мальчик в красном шарфе. А потом заметил другого мужчину, и еще одного, и еще…

А возле сдавленно хрипящего бедолаги стояла мама и ковырялась в его шее спицей…

Семён тут же рванул из комнаты, но в коридоре, споткнувшись, упал. Мама вышла следом за ним, и теперь в свете лампы было видно, что вся ее одежда в крови.

– Иди в кровать, мой сладенький, – оскалив зубы, промурлыкала мама, подходя к сыну. Когда она оказалась совсем близко, Сёма решился взглянуть на ее ноги и чуть приподнял юбку. Под подолом скрывались самые настоящие огромные паучьи лапы. Мальчик закричал от ужаса.

– Не всем везет с родителями, – произнесла мама, и ее руки тоже превратились в паучьи лапы, а на лице появилось еще три пары глаз. – Твой отец всегда говорил, что я монстр. Ха-ха-ха! И ты станешь таким же, как мама… но для этого ты должен съесть меня, как делают пауки!

– Нет! Я не хочу быть пауком! – закричал ее сын.

– У тебя нет выбора.

Она схватила мальчика, начала плести паутину и обматывать его, чтобы тот не смог выбраться, а затем утащила в свою темную спальню.

Что было дальше, никто не знает, только спустя много лет в соседнем дворе появился странный мужчина, который часто носил связанные собственноручно шарфы.