Читать книгу "Братик"

Один раз за отжиманием от пола его застал влетевший в спальню Иван. Предложил, или заставил скорее, доделать, когда Юрий вскочил. Куда деваться, пришлось напрячься, и даже сорок три раза получилось. Будущий царь батюшка тут же плюхнулся на живот и попробовал повторить телодвижения младшего брата. И сдулся на семнадцатом разе. А ведь его какой-то дядька во дворе учил сабелькой махать, а сабля не менее кило весит, Юрий её в руках подержал пару раз, пытаясь и сам удар произвести. Насмешил гридней, а пуще всех Андрей Честокол Шуйский смеялся. Ну, тут, зная историю, можно было ему сказать, что смеётся тот, кто смеётся последним. Не долго ему над убогим осталось потешаться.

Сказать можно было бы… Нда, умей он говорить. Сколько там учился говорить Санька в Двух капитанах? У Борового пока так себе получалось. Ну да, он и не спешил форсировать события. Отдельные слова пока разучивал и отдельные звуки или буквы. Предложения же сложносочинённые и сложноподчинённые пока не выдавал. Перебор был бы. А вот понимать Ивана, читая по губам, немного научился. Нет, не когда том с кем-то спорит быстро. А когда с ним, с Юрием, медленно разговаривает, нарочито артикулируя звуки.

Отжался Иван семнадцать раз и убежал. Пришёл с тем самым дядькой, что его сабельному бою учит. Уставший Юрий на этот раз смог только тридцать девять раз выдать. Иван ткнул пальцем на пол, чтобы и Юрий понял, чего он от наставника своего требует. Воину было лет пятьдесят. Он был в кольчуге и с саблей. Саблю дядька снял и передал Юрию, а сам с трудом плюхнулся на пол. Отжался пятнадцать раз. Ну, понятно, кольчуга килограмм десять, если не больше весит, и сапоги с острыми носами мешают. Тут Иван опять бухнулся и повторил свои семнадцать. Потом оба махнули рукой на глухого княжича и ушли, о чём-то разговаривая. Артемий Васильевич думал, что теперь брат будет приходить и вместе с ним тренироваться. Не тут-то было. Не вдохновили видно Великого князя упражнения на грязном полу или наставник этот пузатый высмеял. Ну, ничего. Это у него же месяц всего прошёл. Один месяц тренируется. На следующий, если такими темпами добавлять, то он и сотню сделает. И тогда можно будет предложить на турнике посоревноваться. Найдут уж пруток железный. Или не найдут?

Глава 5

Событие тринадцатое

Революция мимо Артемия Васильевича не прошла. Да и не могла пройти. Он, если и не участник, то точно лицо заинтересованное. Изучая Смуту и деяния её основных действующих лиц, Артемий Васильевич задумывался время от времени, а что, если бы Иван Грозный или Годунов отодвинули бы Шуйских куда за Урал навсегда или вообще за Стикс? Не одного двух, а всё семейство полностью. У кого-то из авторов, что пишут про попаданцев в прошлое, Артемий Васильевич читал, как такой боярский род вместе с холопами отправили в Сибирь. Вот именно так и нужно было поступить Ивану Грозному. Ну, пусть не в Сибирь, рано ещё, а вот на Чусовую куда – самое время. Возможно, не было бы Смуты. Не откатилась бы Россия на сотню почти лет назад. История сослагательного наклонения не терпит? А вот теперь? Как-то его сознание попало в это время?! И тут он может поправить это? Или не может? Послушает ли его брат? Шуйские принимали активное участие во взятие Казани? Какие Артемий Иванович не помнил. Но неужели без них бы не взяли?

А он сам может помочь? Да, чёрт его знает! Но попробовать можно. Нужно только освободиться от опеки Ивана. Уехать из Москвы. Куда? Так он князь Углицкий, и ещё куча городов отписана ему отцом. А по диссертации его выходило, что сейчас его вотчинами и особенно Угличем, где потом будет жить Мария Нагая с царевичем Димитрием, как раз Шуйские и распоряжаются, забирая с них все налоги и грабя купцов и ремесленников, холопя их.

Получалось, как ни крути, что низложение Шуйских в его прямых интересах.

Началась для Юрия революция с того, что в его комнату, где он опять как раз отжимался, влетел расхристанный красный и орущий чего-то Иван. Брат схватил его за отворот кафтана и рывком приподнял с пола. Потом порывисто обнял, прижался к нему и, отстранившись резко, опять что-то прокричал, махнул рукой, завис на минуту целую, а потом схватил за руку младшего брата и потащил за собой.

Они по переходам почти бегом выскочили, не одевшись, на улицу, и Иван потянул брата, не попадающего в его широкие шаги и запинающегося иногда, мимо того места, где в будущем Царь пушку и Царь колокол поставят, к Курлятным воротам. Сейчас ещё никакой Красной площади нет. Это место называется Пожар. Не так давно тут все лавки сгорели, а скоро в 1547 году вся Москва сгорит дотла. Выбежали они на неё в районе будущего Исторического музея. Там толпа собиралась. Вернее, толпа там уже и так была приличная, но увеличивалась прямо на глазах. Воины, что спешили вместе с ними, врезались в людей грудью своих коней, и как ледокол рассекли толпу зевак. Следом за этими всадниками и они с братом добрались, наконец, до двойных Курлятных ворот. Метрах в десяти от них на земле лежал ещё живой человек в одних портках, босой и его избивали тонкими палками и плетьми с десяток человек. Эти тонкие палки, насколько знал Боровой, и называется батог. От слова бат – палка. Однокоренное слово «бить». Потом Пётр переименует в шпицрутены.

Человек ещё вздрагивал временами, особенно, если ему прутом прилетало по голове. Но долго это не продлилось, вскоре человек перестал дёргаться. А люди в красных кафтанах продолжали молотить человека палками и кнутами.

Можно было не спрашивать у Ивана, кто это. И без того ясно. Это тот самый Андрей Михайлович Честокол Шуйский – глава Боярской Думы и регент. Честокол он потому, что его брат Иван – Плетень. Ну, или наоборот. Обычай такой братьев по образу другого брата называть. Всё, как в летописях и воспоминаниях иностранцев. Сейчас псари по приказу Ивана забили главу боярской Думы.

И с сегодняшнего дня власть Шуйских в стране пошатнётся, и к этой самой власти придут Глинские. Но ненадолго. Вскоре уже Иван будет венчаться на царство. Несколько лет осталось. А следом пожар 1547 года и восстание в Москве, где убьют одного из Глинских москвичи, и где выживет бабушка и второй Глинский, но влиять на Ивана уже не будут.

Артемий Васильевич чуть отошёл от брата, тот прыгал, радовался смерти Андрея Честокола, орал чего-то и брызгал слюной в ухо Юрия. Рядом с телом Шуйского стояло двое дядьёв, их Боровой уже знал, а со старшим даже играл в шахматы. Князья Михаил и Юрий Васильевичи Глинские подзуживали псарей, заставляя тех колотить батогами уже явно мёртвого регента. Вскоре по их наветам и по указанию хлебнувшего крови Ивана убьют, казнят и сошлют в монастыри всех сподвижников Шуйских. Фамилий и должностей Боровой не помнил, но среди них и регенты будут. Тут ведь что интересно, Семибоярщиной будут называть время правления бояр во время Смуты. А вот про эту семибоярщину даже в школьных учебниках не упомянут. А по завещанию Василия третьего опекуны Ивана так и назывались. Ну, почти так, по завещанию до совершеннолетия Ивана державою должен править опекунский совет или если точно по тексту «седьмочисленная» боярская комиссия.

Юрий поёжился и дёрнул за рукав гримасничающего старшего брата.

– Холод! – прокричал он, стараясь перекричать вой, плач и гогот толпы.

Иван не сразу понял, что-то продолжал говорить, смеясь, но потом до него дошло. Он через голову сдёрнул шубу с кого-то из бояр, а не с кого-то… Этого боярина Артемий Васильевич узнал уже. Это был дворецкий – князь Иван Кубенский из партии Шуйских. В памяти мелькнули воспоминания. Вроде бы вскоре Иван его казнит. Хотя, мог и ошибаться. Диссертацию он писал чуть не тридцать лет назад, и фамилии из памяти выветрились. Да и писал он о событиях, случившихся через шестьдесят лет, а эти вот так мельком просмотрел, чтобы понимать кто кому родственник. Так-то все родственники. Этот то ли племянник, то ли внучатый племянник, Василию третьему по материнской линии.

Накинув на брата шубу с боярского плеча, Иван подхватил Юрия и потащил за собой назад в хоромы, продолжая смеяться и что-то говорить.

Расправа над Андреем Шуйским на Борового особого впечатления не возымела. Ну, во-первых, он о ней знал. А во-вторых, и сам уже думал, как всех Шуйских извести. Сыну Андрея сейчас лет десять, и его сын – Василий станет царём, устроив переворот. Может его и отправили сюда, чтобы Смуты не допустить и разделаться с Шуйскими?

Событие четырнадцатое

Ничего не поменялось. Для Юрия ничего не поменялось. Он приготовился мысленно к этим переменам… Каким? А кто его знает. К убийствам? К смене власти? А как она меняется? Но ничего не произошло. Шуйские оставшиеся – оба Ивана со старшей и младшей ветви были в Кремле, ездили к полкам во Владимир и… хрен его знает куда. Нет, наверное, об этом говорили, но читать по губам во время разговора у Юрия пока получалось плохо. На твёрдую единицу. С Иваном лучше, тому уже не приходилось артикулировать по нескольку раз каждую букву. Иногда и слово с первого раза получалось угадать. Ну, а отдельные слога и буквы всё чаще и чаще.

И у самого говорить получалось видимо лучше. Себя-то не услышишь, но импульсивный старший брат, всё реже закатывал глаза и хватался за голову. Из этого можно было сделать вывод, что речь его тот понимал. Этот же вывод можно было сделать и из разговоров с бабушкой – сербкой. Анна Глинская перестала трясти головой и ржать. Та ещё из неё была воспитательница.

И митрополит Макарий, раньше глядевший на младшего Васильевича, как на диковину какую, теперь даже беседы с ним вёл. Ну, про диковину – это понятно. Методик обучения разговаривать для глухих нет, а значит и нет ни одного глухого, кто не мычит, а говорит. Да, тот же художник испанский Хуан Фернандес де Наваррете ведь у монахов, давших обет молчания, не говорить выучился, а языку жестов.

Вспомнив о художнике, Артемий Васильевич где-то в конце второго месяца пребывания в этом времени попросил митрополита выделить ему учителя художника. Нет, он отлично понимал, что иконописцы – это не совсем художники, но там и травники есть и те, кто одежды рисуют, как-то эти тоже называются, ну и научиться лица рисовать тоже не так и плохо.

В Туле, где прошло детство Борового, он два года ходил в художественную школу. Школа была четырёхлетняя, но семья переехала, отец был военным и в маленьком военном городке, куда они попали, такой школы не было, а до ближайшего большого города Калуги было километров под пятьдесят. Так что рисовать особо Артёмка не выучился, ну, если жизнь второй шанс дала, то почему бы не попробовать. Задатки явно были, раз его в художественную школу приняли.

Макарий иконописца привёл, причём не простого. Как понял Боровой – это был внук того самого Дионисия. Того что восстановил «Богоматерь Одигитрию». По истории Артемий Васильевич помнил, что у Дионисия были сыновья, но вот имён не знал. Этот был Василием и говорил, что отца звали Феодосием.

Чуть не так, ни Макарий, ни Василий этот ему понятно ничего не говорили. Общение с людьми теперь происходило так. Они ему писали, а Боровой в ответ говорил. Так и узнал он имя внука легендарного иконописца. И надо отдать Василию Феодосиевичу должное, он умел рисовать. Ведь на Руси сейчас не только лики рисовали, но и сценки всякие. И даже понятие перспектива им была не чужда. Вот этого Василия бы отправить к Тициану учиться, а потом здесь школу создать. Ну пока у него только один ученик. Друг друга учили. Канон будь он не ладен. Все же видели младенцев. У них пропорции тела и головы другие, тем не менее, младенца Иисуса принято рисовать с игрушечной головкой. Канон.

Артемий Васильевич нарисовал нормального младенца, а этот товарищ ногами начал топать и порвал лист бумаги. Тогда Боровой нарисовал снова, но показал рисунок не Василию, а митрополиту. Это была богоматерь Одигидрия с младенцем, но младенец был пропорционален. Ну и пальцы чуть тетечке поправил, а то там на иконе не пальцы, а спицы.

Макарий листок не разорвал, ушёл ничего не сказав, и забрал рисунок с собой. После этого Василий на седмицу исчез. Вместо него приходил учить рисовать княжича инок Михаил. Он в основном показывал, как смешивать краски, как растирать разные камни и травы, из которых эти краски делать.

Появился Василий Феодосиевич с готовой иконой. Ну, его Борового рисунок, только перенесённый на доску тополиную и исполненный в отличие от Артемия Васильевича профессионалом. Похожа икона была на Мадонну Рафаэля, ту, где Иисус с книгой. (Мадонна Конестабиле). Чуть черты у младенца всё же подгуляли. Эдакая взрослость проскальзывала. Только это было огромным прорывом. На несколько сотен лет сразу.

Боровой сказал Василию, чтобы тот сходил на младенца посмотрел.

– Взрослый! – он ткнул в икону, – нужно милый. Малый – милый.

– Бог! – написал ему иконописец.

– Сын Божий. Младенец.

Василий ушёл, и на следующий день вернулся с наброском на листе лица и Макарием.

– Седьмой Вселенский Собор канон утвердил, – написал митрополит.

– И пушек тогда не было. Давайте все пушки уничтожим и фузеи, а ещё тогда таких соборов делать не умели. Давайте разрушим. Песен новых писать не будем. Для певчих. Пусть только старые поют. И богослужение вести только на греческом. Не вели же раньше на нашем языке, – разродился целым предложением князь Углицкий.

– В соответствии с богословием иконы святой изображается таким, каким он есть в Царстве Божьем. А это мир не материальный, там нет плоти и всего, что ей сопутствует. В иконе, например, руки у старого по возрасту святого, изображаются без морщин – они, как и всё тело святого преображены Светом Божьим. По этой же причине в иконе не изображаются падающие тени. Это в нашем, дольнем мире, есть тени и мрак. А Царство Божье – это мир, пронизанный фаворским светом.

– И там у младенцев маленькие головки? По-моему, как раз рисовать у Иисуса маленькую головку – ересь. Про морщины и тень не знаю.

– Больно разумен ты Юрий Васильевич. Странно это.

Ушли.

Событие пятнадцатое

Про этого персонажа Артемий Юрьевич читал. Специально не изучал, всё же он про более позднее время писал работу. Но обойти его стороной не получалось. Про его Малую и Большую челобитную Ивану Грозному знают все историки, что изучают этот период. Многие при этом считают вымышленным персонажем, мол книги эти и челобитные писали сам Иван Грозный и его друг и соратник Адашев, приставленный к Ивану митрополитом Макарием. Но ведь про литвина этого, приехавшего то ли из Молдавии, то ли из Валахии, а то и вообще из Сербии есть упоминание у западных историков, так что приписать его сочинения Ивану не получается.

Звали литвина Иван Пересветов. Через шесть лет уже царь и Великий Государь Иван Васильевич начнёт великие преобразования в стране и многие из них будут либо похожими на те, что предложит Пересветов либо прямо у него переписанными, может именно поэтому их Ивану и Адашеву и приписывают. Не хотят поверить историки, что Иван Грозный был разумным человеком и к умным советам прислушивался.

Привела его к играющим третью уже партию вечернюю в шахматы Ивану и Юрию бабка —

Анна Глинская.

Что-то сказала Ивану и тот оценивающе глянув на одетого в обычный кафтан зелёного шёлка и зелёные же сапоги и перевёл Юрию старательно выговаривая.

– Книжник. Вельми учёный. Сам книги пишет. Иван Пересветов.

– Где его книги? – вспомнил Артемий Васильевич фамилию.

Начавшиеся переговоры кончились не скоро.

– Нет. Только листки отдельные, – опять по результатам махнул рукой на литвина Иван.

– Играть умеет? – показал Юрий на шахматы.

В результате играли до ночи самой. Пересветов оказался единственным человеком в этом времени, кому Боровой одну партию из трёх проиграл.

Иван не уходил, следил за всеми действиями противников и как-то комментировал неудачи Юрия, а когда тот побеждал или удачную комбинацию проворачивал, то принимался кричать и обнимать меньшого братишку.

Пророков в своём отечестве не бывает и Боровому пришла в голову замечательная мысль на следующий день. Именно по совету Пересветова Иван Грозный создаст новый вид войска – стрельцов. По существу, это прообраз регулярной армии. Им платить будут по тридцать три копейки жалования в месяц, и они как бы застрахованы будут. Если стрелец погибал, то его дети получали помощь от царя до совершеннолетия, то есть до 15 лет. Если же у стрельца только девки, то и им помогали до замужества. А вдове платили пенсию, вот размер Боровой не помнил, либо половину, либо полную до того, как она снова замуж не выйдет. А ещё войско это было наследственным, в стрельцы мог попасть в основном только сын стрельца.

Главной заманухой же стало то, что их деятельность вне войска не облагалась налогом. Потому у каждого, почитай, стрельца была лавка. Жили они обособленно полками. Офицерами же были дворяне из совсем захудалых или нищих. Для тех, кто мог конно, людно и оружно явиться на войну, бесчестьем было служить в стрелецком полку пехотинцем вместе с бывшими крестьянами и горожанами.

Вот Артемий Васильевич и решил чуть подправить ситуацию, именно лавки стрельцов и их мелкий бизнес и не позволит из них настоящее войско создать. Некогда им учиться воевать, тренироваться, повышать мастерство. Лавка-то простаивает в это время. Вывод напрашивался, как-то разделить бизнес и службу в стрелецком полку. И главное – ускорить их создание. Желательно к осаде Казани иметь уже пару полков стрельцов. А к Ливонской войне целую армию.

И ещё нужно через Пересветова подсказать Ивану, что не только стрельцов нужно создавать, но и кавалерию профессиональную, а не поместное войско. И, естественно, бога войны артиллерию создавать и развивать надо. И полевую, которая будет среди порядков полков стоять, и мортиры с бомбами, для взятия городов, ну и естественно – осадную, которая будет стрелять не каменными ядрами и даже не чугунными, а бомбами. В Ливонии и в последующей войне с Великим княжеством Литовским именно мощной артиллерии, способной брать города и крепости не хватило.

Глава 6

Событие шестнадцатое

– Тридцать восемь, тридцать девять, со… соро… сорок.

Иван отсчитал вслух и пошёл к спрыгнувшему братику широко раскинув руки. Обнять хотел. Но выглядело будто ловит. Юрия качнуло. Все силы выплеснул и последний раз смог только со второго раза подтянуться, да и то подбородком себе помогая. Зацепился им за перекладину и вытащил себя всё же. Вот спрыгнул, а его повело, и Иван вслед за ним шагнул вправо, так с разведёнными руками. Юрий выпрямился и отшагнул назад, и Иван за ним, словно ловил. Дошёл, обнял и подбросил в воздух. Вроде два года разница между ними, но старший брат уже под метр семьдесят пять, сильно вытянулся за зиму, а Юрий застрял. Может и добавил пару сантиметров, метр тридцать, наверное.

– Тяжёлый стал! – поставил Иван брата и, оглядел воев, что стояли вокруг, потом на бояр и дворян взгляд перевел и хмыкнул, а потом засмеялся радостно эдак и крикнул, – Кто больше брата моего сделает, тому рубль дам. А вы, – он повернулся снова к боярам и дворянам, чуть в стороне переговаривающимся, – кто повторит из вас в кормление Галич получит на год.

Весна почти началась, двадцать пятое февраля на дворе. И все три с небольшим месяца Боровой, не прекращая ни на один день, отжимался и приседал по нескольку подходов в день, а потом насмелился и попросил Ивана во дворе их хором рядом с Грановитой палатой построить турник с железной перекладиной. Стал и тут, как пиявка, дёргаться под смех, пусть и в рукавицу, воев, что несли службу в Кремле, бояр и дворян, живущих внутри стен Кремля.

Только первый день Артемий Васильевич чуть стеснялся, потом плюнул. Ему можно чудить, он, во-первых, брат Великого князя, а во-вторых, глухой, почти юродивый, на которого все ещё с жалостью продолжают смотреть, несмотря на все его успехи.

Рубль деньги приличные. Много чего купить можно. Вот народ и бросился к турнику. И окарался. Ни один и двадцати раз не сделал. Во всём нужна сноровка, закалка, тренировка. Бояре и дворяне не дёрнулись даже, только один молодой, кажется, спальник Ивана, попытался кормление заработать, Ага. Десять раз. А потом ещё минуту поизвивался, как червяк, на потеху народу.

– Через месяц я гривну дам тому, кто больше меня подтянется! – объявил вдруг Юрий, выйдя вперёд из-за спины брата.

– Эвон как?! – Иван осмотрел притихших собравшихся у Грановитой палаты, – А что, лепо! И я десять рублёв ставлю. Кто брата одолеет получит. Или он. А ещё коня вороного, что от Честокола остался, ставлю. Он один дюжину рублёв стоит. Андрейка был вор, а конь – ворон. Не скачет – летит, и чёрен как смоль. Конь огонь – куму надобен?!

Боровой своими успехами не то, чтобы гордился, но доволен точно был. Отжимался он теперь сто пятьдесят раз и даже десять раз на одной руке. А с установкой турника дела по наращиванию мышц и вовсе в гору пошли. Никаким Шварценеггером не стал, это годы нужно и диеты специальные, пойди в этом веке организуй себе белковую диету, когда по средам и пятницам запрещены мясо, яйца, молочная продукция, и из белков разрешена только рыба, а ещё посты всякие прилетают. А с двадцать четвёртого февраля началась сырная масленица. А уже третьего марта Великий пост начнётся. Ещё и рыбу нельзя будет есть.

Правда, часть его Юрий пропустит, для путешественников делают исключение, а он выклянчил, можно сказать у Ивана и Макария поездку в свою вотчину. И это не Углич. Кроме Углича Василий третий – их с Иваном батянька, завещал Юрию несколько городов. Это Черкизово, Углич, Мологу, Бежецк, Калугу, Малоярославец, Медынь и Мещовск. Последние четыре – это если на будущее спроецировать, то города Калужской области и, по существу, вся она в его владении. Чтобы начать прогрессорствовать Юрию нужно было из Москвы сбежать и оказаться подальше от бояр, брата и митрополита. Сначала он думал про Углич. Но потом в разговоре… в переписке с дворецким князем Иваном Ивановичем Кубенским, тем самым, шубу которого презентовал ему Иван, во время убийства Андрея Шуйского, выяснилось, что Углич-то хорошо, но примерно на таком же расстоянии, а именно в ста пятидесяти верстах, есть целая область в его владении и это сто пятьдесят вёрст не на север, как Углич, а на юг. До засечной черты далеко, до Казани тоже. Тихая мирная провинция.

Ну, для начала нужно съездить туда и посмотреть так ли это? Какие там условия, есть ли хоть где жить? И как там и кто с убийством Андрея Честокола там теперь налоги и всякие другие подати собирает? В общем, нужна ознакомительная экскурсия на предприятие, которое потом должно толкнуть вперёд экономику и военную мощь России. Естественно, сказать такое митрополиту Макарию нельзя. На богомолье де Юрий Васильевич собирается. Деревянная церковь Троицы Живоначальной в Калуге – городе уже полвека стоит, и известна как место упокоения блаженного юродивого Лаврентия, спасшего Калугу от нападения крымских татар. Вдохновивших горожан на помощь князю Симеону.

Информацию про этого Лаврентия Боровой по крупицам выцарапывал из инока Михаила, который теперь учил его рисованию. Василия – внука Дионисия Макарий изъял, засадив его за написание целого иконостаса.

Иван тоже сначала отпускать не хотел и собрался было с ним ехать, но Макарий упёрся, мол Великий князь во время поста и следующей за ним Пасхи нужен на Москве. А туда если ехать, то к Пасхе вернуться вряд ли получится.

Событие семнадцатое

Разбойники, они же лихие людишки, они же тати лесные, поступили, как про них в книгах и написано, они пропустили воев, ехавших на конях в авангарде, и повалили две огромные ели, явно подрубленные заранее. Треск ломающихся веток напугал лошадей и те прыснули вперёд по дороге, давая татям больше времени. Это пока вои теперь остановят и успокоят коней, пока развернутся, пока поймут, что конно не попасть к возкам, которые теперь уже грабят лихие люди, пока спешатся, и путаясь в ветках, которые не просто преодолеть, выберутся к возам, которые должны были охранять, разбойники заберут добычу и скроются в лесу.

С арьергардом лихие людишки вопрос решили тем же способом. Позади возов рухнуло две огромные ели, а опушка давно, загодя, сделана непроходимой, стащили тати туда валежника. И этим пришлось спешиваться и лезть через две поваленные ели, цепляясь за ветки одеждой и кувыркаясь споткнувшись о сломавшуюся под их сапогами ветку.

А только не всё пошло у лихих людишек, как те планировали. В большом возке, крытом зелёной тканью, оказались не простые люди. У седоусого мужчины, высокого и плотного оказался с собой большой кавалерийский пистоль с колесцовым замком называемый немцами DOPPELFAUSTER, длинною почти семьсот миллиметров и весом под два кило. Из двух стволов в татей вылетели круглые пули калибра 9.1 мм. Не одновременно вылетели, а по очереди, и точно впечатались в грудь одному из разбойников, что первым открыл дверь возка, и в голову тому, кто за ним стоял с гадкой улыбкой на заросшей диким волосом роже. Когда два татя свалились, освобождая лучам света путь внутрь возка, то разбойники увидели мальчика, у которого в руке тоже был кавалерийский пистоль, но одноствольный. И у этого был уже заведённый специальным ключиком колесцовый замок. Бабах и направленный в рыжебородого пистоль изрыгнул грохот, пламя и пулю калибра в десять миллиметров в грудь душегубцу.

Отодвинув рукой парнишку в глубь возка седоусый мужчина, не имеющий бороды, и видимо иностранец, выскочил из возка и выхватил из-за пояса саблю. Не ожидавшие такого напора лихие людишки замешкались, и вой сделав длинный выпад, успел воткнуть острие сабли в пузу ближайшего разбойника. Тот, обливаясь кровью, рухнул на колени и завыл.

Вой раненого и ломающиеся с обеих сторон ветки елей побудили татей к отступлению. Да их ещё с десяток оставалось, но потеряли они уже четверых и это были их главари, в том числе и атаман Косарь.

– Ну, как? – видя, что Иван Пересветов дочитал страницу, спросил его Юрий Васильевич.

Литвин ткнул пальцем в листок и потом другой палец задрал вверх. При этом он что-то говорил, но читать по губам Боровой пока так и не научился. У брата только, если тот по слогам произносит слова, более – менее, а так в разговоре у всех подряд, так точно ещё нет.

– Как у нас, правда? – Юрий достал коробку из морёного дуба, в которой на бархате синем лежал тот самый кавалерийский пистоль, изготовленный в Аугсбурге, о чём указывало сверху на стволе клеймо оружейной гильдии Аугсбурга – так называемая «еловая шишка», про который было написано на странице в руках Пересветова.

Этот пистоль ему Иван Семёнович и подарил. С этим литвином побывавшем и в Молдавии, и Валахии, и в Сербии, и даже в Оттоманской Порте последний месяц прилип к брату Великого князя Ивана Васильевича. Вместе они составляли прожекты по обустройству России. Приказы новые придумывали, в том числе Стрелецкий и Пушкарский. Думали о том, как пресечь татьбу и грабёж в городах и на дорогах.

Артемий Васильевич про губные избы помнил, более того в Москве уже пару изб таких появилось. Милицией, в том смысле, что это вооружённые граждане, служащих губных изб в России вполне можно было назвать. Они представляли собой органы местного управления по борьбе с особо опасными преступлениями такими как разбой, татьба, убийство. Все служащие губной избы были выборными. Возглавлял ее губной староста из дворян, которые в силу возраста или увечий не мог нести полковую службу. Старосте помогали выбиравшиеся из крестьян или жителей города целовальники, которые брали на себя большую часть оперативной работы и даже могли участвовать в принятии судебных решений. Целовальники они, потому что, принимая присягу, целовали крест. Кроме целовальников в губной избе были сторожа, охранявшие административное помещение и тюрьму, палач, а также иногда бирюч, зачитывавший населению царские указы.

Артемий Васильевич предложил в дополнении к этому создавать в крупных городах школы милиции. Набирать в них из крестьянских детей и детей горожан крепких пацанов лет четырнадцати и два года учить владеть саблей, пистолем, луком и арбалетом. А ещё заниматься общефизической подготовкой, чтобы и догнать лихих людишек могли и справиться потом с ними в рукопашной схватке. А на теоретических занятиях учить законам, что будут приняты вскорости в стране. Пора Судебник Ивана третьего расширить и углубить.

Сейчас в том самом описанном возке и с тем самым авангардом и арьергардом из десяти служивых дворян они ехали в Калугу, спеша добраться на санях до неё, пока снег ещё не растаял.

Событие восемнадцатое

Город! Город ведь это – город. Улицы, высокие дома, каменные храмы, памятники каким-нибудь великим землякам или пусть даже Ульянова по прозвищу Ленин, а ещё школы, в которые шумными стайками идут дети, магазины, в автоматические двери которых ныряет народ с пустыми руками и выходит с полными руками и сумками. И обязательно старушки, сидящие на лавочке у подъезда. Куда без них?!

Город – это город. А тут? Тут была ограда. Ну, пусть три – четыре гектара внутри. Словно стена огромного дома шести – семи – восьмистенка. И четыре деревянные башни. Весь город на трёх гектарах. Столица области. Даже не хочется представлять, а как же выглядит Малоярославец или Медынь и Мещовск, другие его города. Там что – один гектар весь город?!

До этого Единственное! место, где был провалившись в прошлое, Боровой, это внутри Московского Кремля. И там всё же и храмы каменные были и дома не менее каменные, та же Грановитая палата и стены с башнями из красного кирпича. Город. И даже улицы и тротуары, пусть и мощёные не камнем, а деревом. Но ведь дороги и тротуары.

Калуга же была деревней… ай, селом, раз церковь деревянная имелась. С деревянным же небольшим детинцем и обиталищем воеводы одновременно и тремя улицами, расходящимися мерседесовской звездой и громкой, грохочущей кузницей в конце одной из улиц. Магазинов не было. Недалеко от церкви был торг, стояли столы с навесами, которые сейчас лавками называют. И там толпился народ. Ржали кони, мычали телята, визжали свиньи и брехали собака. Жизнь била ключом. Даже не верилось, что в городе, площадью пусть даже четыре гектара, может проживать столько народу. Или они специально все собрались на торгу послушать вступление к композиции группы Пинк Флойд «Энималс» (Pink Floyd – Animals). Юрий Васильевич не слышал, но представить себе всё это мог же, вот и представил.

Длинной вереницей, втискиваясь в узкие улочки, всадники авангарда, разбрызгивая в сторону толпу, домчали до детинца и один из них, спешившись, затарабанил в ворота, которые почти сразу открылись. В воротах стояли два воя в эдаких дедовских шеломах островерхих и кольчугах с саблями на поясе и бердышами в руках. Бердыши хищно поблескивали замысловатой формой лезвий. Вои были приземисты и широки в костях. Возможно, иностранцы, приезжающие на Русь, видя вот таких колоритных персонажей и придумали гномов. А чего – огромная борода, широченные плечи под кольчугой, топор замысловатый в руках. Именно так гномов и рисуют. Щита круглого с умбоном не хватает.