Текст книги "Ольховый король"
![](/books_files/covers/thumbs_240/olhovyy-korol-286927.jpg)
Автор книги: Анна Берсенева
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Глава 13
К Вероникиному удивлению, в здание Губчека ее пропустили легко. Выйти отсюда, возможно, будет труднее, но она прогнала от себя эту мысль.
По коридору второго этажа шла все-таки с опаской: очень уж ответственная задача перед ней стоит, справится ли она?..
У человека, в кабинет которого Веронику направили, когда она объяснила дежурному, по какому делу пришла, внешность оказалась совсем не такая, какой она ожидала. Лишь одежда – гимнастерка, портупея, кобура – выдавала в нем чекиста, да и то все это могло принадлежать обычному военному. Лицо же было не просто интеллигентное, но отмеченное той мягкой внимательностью, какой отмечено было лицо Яши Цейтлина или его друга, тоже поэта Змитрока Горчины. Веронике даже показалось на мгновенье, что человек, сидящий за столом, сейчас предложит ей послушать его стихи, и так же застенчиво предложит, как всегда делал это Яша.
Но ничего подобного он, конечно, не предложил. И сесть не предложил тоже, и не представился, и даже не поздоровался.
– Вы по какому вопросу, гражданка? – спросил чекист, не вставая из-за стола.
– Я сказала там у вас на входе, – сердясь на свой заискивающий тон, проговорила Вероника.
– Повторите, – потребовал он.
– Ваши сотрудники забрали из дому доктора Цейтлина. Лазаря Соломоновича. Я его ассистентка. Хочу узнать, что произошло, почему он арестован.
– Есть окно, куда можно обращаться по этим вопросам.
Его голос звучал резко, раздраженно.
– Но меня направили к вам.
– Дежурный ошибся. Обращайтесь куда положено.
– Но я…
– Я непонятно сказал? Идите, не отнимайте у меня время. – Он поморщился. Видно было, как его раздражает промедление. И вдруг какое-то соображение, видимо, пришло ему в голову. Во всяком случае, выражение лица из недовольного сделалось заинтересованным, и он сказал: – Нет, погодите. Как ваша фамилия?
– Водынская. Вероника Францевна Водынская, – поспешно ответила она.
– Кем приходитесь задержанному Цейтлину?
– Работаю у него. Я медицинская сестра. И комнату снимаю в его доме.
– Насчет комнаты вы не сказали.
– Я собиралась сказать.
– Это меняет дело.
Он достал из ящика стола стопку бланков.
– Водынская Вероника Францевна, – сам себе диктуя, записал на верхнем из них. И продолжил быстро заполнять этот бланк, не глядя на стоящую перед ним Веронику. Потом наконец поднял глаза и спросил: – Что можете показать относительно сотрудничества Цейтлина с белополяками?
– С кем? – растерянно переспросила она. – С какими белополяками? Он не сотрудничал, что вы!
– А вы?
– Что – я?
– Вы сотрудничали?
– Нет… – изумленно проговорила Вероника.
Нелепость этих вопросов казалась ей такой очевидной, что она не понимала даже, как на них отвечать и зачем вообще это делать.
– У нас другие сведения.
Лицо его переменилось совершенно. Не выражение лица даже, а все черты. Мягкое внимание сменилось в глазах какой-то буравящей жесткостью, и сами глаза стали от этого как будто меньше, превратились в стальные сверла.
Он нажал на кнопку на своем столе, в коридоре раздался пронзительный звонок, вошел еще один чекист, вероятно, ниже званием.
– Понятовскую отвезли в Пищаловский? – спросил он.
– Нет, – ответил вошедший. – Ее Батьков еще допрашивает.
– Приведите сюда, – распорядился чекист. – Скажите ему, что она мне ненадолго понадобится.
Тот вышел.
«Может, предложить выкуп прямо сейчас? – подумала Вероника. – Пока никого нет».
Она ни разу в жизни не давала взяток, даже мелких, не говоря уже о таких больших и значительных, поэтому понятия не имела, как это делается. Но что давать их следует без свидетелей, было ясно.
Вероника уже подняла руку к вороту платья, чтобы расстегнуть пуговки и вынуть из бюстгальтера кисет с бриллиантами, подумала мельком, что чекист может неправильно истолковать этот ее жест, рассердилась на себя за то, что думает о какой-то ерунде, все это пронеслось в ее голове стремительно…
Дверь открылась, и в кабинет вошли трое. Один из них был тот, который только что приходил по вызову хозяина кабинета, второй казался его братом-близнецом с такой же ничего не выражающей, бесцветной внешностью, а третьей была женщина. Двое вели ее под руки, и было понятно почему: сама она идти не могла, ее не вели даже, а волочили. В первое мгновенье женщина показалась знакомой, но во мгновенье следующее Веронику охватил такой ужас, что это перестало иметь значение.
Да, перед ней стояла, вернее, обвисала на руках конвоиров пани Альжбета, родственница Винцента Лабомирского, двоюродная сестра его матери, нет, троюродная… Но какая разница, кто она!
– Матка Боска… – выдохнула Вероника.
– Знакомая личность? – поинтересовался чекист. И скомандовал конвоирам: – Оставьте ее. Ждите в коридоре.
Те отпустили было руки пани Альжбеты, но из-за того, что она сразу стала оседать на пол, им пришлось усадить ее на стул. После этого они вышли.
Вероника видела гораздо более страшные раны, чем кровоподтеки и ссадины, которыми было покрыто лицо пани Альж-беты, прежде утонченное и припудренное, а теперь превращенное в желто-синюю лепешку. И людей, которые вследствие ран не могут пошевелить ни ногой, ни рукой, видела тоже. Но впервые в жизни видела она немолодую женщину, которую избили здоровые молодые мужчины и которой предстояло, видимо, продолжение истязаний.
– Где и когда вы встречались с арестованной? – Глаза-сверла ввинчивались Веронике в лицо. – При каких обстоятельствах? С какой целью? Как ее фамилия? Сидеть! Прямо смотреть! – рявкнул он, заметив, что пани Альжбета опускает голову и клонится набок. Потом снова впился взглядом в Веронику: – Отвечать быстро!
Вероника поняла, что если не ответит, причем именно быстро, то чекист ее ударит. Для начала ударит сам, а потом, наверное, позовет конвоиров и продолжат уже они. Но что ему ответишь? Что пани Альжбета рекомендовала ей проводника для перехода границы? Что проводник этот теперь в Минске? Представив, что может последовать за каждым ее словом, Вероника похолодела.
– Вероника… – вдруг услышала она. Голос пани Альжбеты звучал хрипло и с присвистом – наверное, у нее и зубы были выбиты. – Можешь все им рассказать. Это неважно. Я уже рассказала. Про Винцука… Я не могла… все это выдержать…
«Я тоже не смогу!»
Вероника услышала эти слова у себя в голове как взрыв. И увидела черное пространство, которое за ними простиралось. Но одновременно с этим взрывом и этой чернотой услышала голос, произносящий:
– Понятия не имею, о чем вы говорите, пани. Мы с вами виделись, когда вы приходили на прием по поводу несварения желудка.
Это был ее собственный голос, и звучал он с полным безразличием.
– Ах ты сука!
Чекист наконец вскочил, рванулся, обходя стол. Вероника инстинктивно попятилась, понимая, что он направляется к ней. Но сколько можно было бы пятиться? До двери, за которой дожидаются его подручные?
Дверь у нее за спиной открылась и тут же захлопнулась. Чекист остановился как вкопанный. Вероника застыла, ожидая, что сейчас ее схватят сзади, ударят, быть может. Потом все же обернулась.
Сергей стоял на пороге, глядя на нее таким взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Через секунду она поняла, что этот взгляд всего лишь прошел сквозь нее, направлен же на хозяина кабинета.
– Что случилось, т-товарищ Сергеев?.. – дрожащим голосом спросил тот.
Видимо, на него этот взгляд подействовал именно леденящим образом.
– Прекратите допрос в присутствии посторонних, – приказал Сергей. – Арестованную уберите.
– Это не посторонняя, – начал было чекист. – Она…
– Посетительницу отправьте отсюда немедленно.
С этими словами он открыл дверь и, глядя теперь уже на Веронику, сказал:
– Выходите.
Она остолбенела, не веря ни глазам своим, ни ушам, ни разуму. Когда Сергей вошел в кабинет, она испытала такой ужас, какого не испытывала в войну во время артиллерийского обстрела, – подумала, что он тоже арестован, приведен сюда конвоирами и сейчас его станут бить, убивать… Теперь же она видела, что он вошел сам и, более того, отдает приказы человеку, по указанию которого кого угодно могут в этом кабинете избить и убить.
– Выйдите из кабинета, – повторил Сергей. – И покиньте здание.
Видя, что она стоит как соляной столп, он взял ее под локоть и повел к двери, бросив чекисту:
– Вернусь через пять минут.
Прошли по коридору мимо конвоиров. Спустились по лестнице. Сергей вел Веронику под руку – у нее подкашивались ноги.
Открылась дверь на улицу. Солнце ударило в глаза.
– Зайди в ту лавку. – Сергей указал на противоположную сторону Петропавловской. – Вон в ту, на углу. Жди меня там.
Послушно, как сомнамбула, Вероника направилась к мостовой, перешла улицу. Взгляд Сергея некоторое время холодил ей спину, как ледяной луч. Потом это ощущение исчезло. Она поняла, что он вернулся в здание ЧК.
Она шла по улице и не понимала, как такое может быть, чтобы в шаге от всей этой шумной городской жизни, в которой люди гуляют в Городском саду, пьют в кавярнях кофе с кремувками, торгуются в лавках и целуются где застанет их любовь, – как может такое быть, чтобы через одну лишь стенку от этой жизни избивали женщину, задавали нелепые, бессмысленные вопросы и отнимали жизнь у тех, кто не может на эти вопросы ответить.
Лавка оказалась бакалейная. В углу ее стоял стол, застеленный выцветшей клеенкой.
– Чего желаете, гражданочка? – весело поинтересовался продавец. – Чайку индийского, а? Бодрит-веселит! Можем налить на пробу.
Видимо, он принял за согласие то, что Вероника опустилась на стоящую у стола табуретку. В лавку вошла покупательница, продавец занялся ею, а вертевшийся рядом с ним мальчишка поставил перед Вероникой стакан с крепко заваренным чаем.
Чай не успел еще остыть, когда дверь лавки отворилась и вошел Сергей.
– Пойдем, – сказал он.
Вероника поднялась с табуретки и пошла к выходу. Если бы он сказал, чтобы она легла на пол, сделала бы и это. Она словно переместилась в совершенно иной мир, устроенный по неизвестным ей законам. Происходить в этом мире могло что угодно, и не было в ней сил его законам противиться.
– Постой, – сказал Сергей, когда вышли на улицу. – Посмотри.
Здание Губчека видно было отсюда как на ладони. Дверь его открылась, и Вероника увидела, как из нее вышел Лазарь Соломонович. Он вышел один, на несколько секунд остановился, словно не понимая, что с ним происходит, потом как-то по-собачьи передернулся и вдруг бросился бежать прочь.
– Его отпустили, – сказал Сергей. – Ведь ты ради этого пришла?
– А пани Альжбету? – спросила Вероника.
– Это невозможно.
– А что возможно?
Она наконец посмотрела на него.
«Сколько ему лет? – медленно проплыло в ее сознании. – Он старше меня. Нет, не то. Он из другой, из чужой жизни».
Никогда она не думала о нем так. Или это не было так? То есть старше он, конечно, был всегда, и она это сознавала. Но жизнь у них за это время стала общая, и это не была общность постели или крова – ей казалось, они соединились совсем, и так было задолго до того, как они встретились. Пред-вечно это было и будет всегда.
– Возможно уехать в Москву, – сказал Сергей. – Сегодня. Обвенчаемся уже там.
– Обвенчаемся?
– Да.
Вероника взглянула на него с недоумением. О чем он говорит?
– Тебя отпускают с работы? – спросила она.
– Вероника! – Он взял ее за плечи, повернул к себе. – Я не избиваю людей на допросах.
– У тебя другие методы?
– У меня другая работа.
– У тебя другая, у них такая. – Вероника почувствовала, как губы ее кривит усмешка. – Главное, что вы делаете общее дело.
– У меня нет с ними общего дела!
Он встряхнул ее, держа за плечи. Видимо, не рассчитал при этом силу: зубы у нее клацнули, от прикушенной губы стало солоно во рту.
Артынов отпустил Веронику, коснулся рукой ее губ, и она увидела кровь на его пальцах.
– Прости.
Он побледнел так, что глаза слились с лицом.
– Ничего. Лазаря Соломоновича правда отпустили?
– Да. Его и не должны были арестовывать. Он не имеет никакого отношения к польскому заговору, ты сама понимаешь. Я случайно увидел, как его привели… сюда. И вспомнил, что ты сегодня должна была выйти на работу.
Последовательность его действий была ей понятна. Но суть происходящего… Впрочем, суть была понятна тоже. А детали, подробности не имели значения. Во всяком случае, она не находила в себе сил разбираться в них сейчас.
– Я пойду, – сказала Вероника.
– Никуда не выходи из номера, очень тебя прошу. Я приду вечером, и поедем прямо на вокзал.
– Ты правда думаешь, что я поеду с тобой?
Она посмотрела с недоумением. Да, он в самом деле так думает. Как же мало он узнал ее! Впрочем, она узнала его ничуть не больше.
– Вероника…
Она увидела, как снова белеет его лицо. Но это был последний ее взгляд на него.
Она шла вниз по Петропавловской улице. Дожди наконец закончились, солнце светило ей в глаза. Волосы растрепались, летели перед глазами серебряной сетью. И в этой сети, в ясном свете августа, всеми цветами радуги играли последние слезы в ее глазах.
Глава 14
Этот взгляд снился ей каждую ночь. Полгода – каждую ночь. Он стал ее ночным кошмаром, но когда однажды не увидела его во сне, то проснулась в слезах, вся дрожа, будто очутилась в ледяной пустыне. Хотя именно взгляд был ведь ледяной, а его отсутствие, наоборот, должно было бы согреть ее.
Вероника набросила поверх ночной рубашки пуховую шаль, босиком пошла в кухню. Плита еще не остыла, и вода в стоящем на ней чайнике была теплой.
Когда она наливала воду в чашку, в кухню вошел Лазарь Соломонович, сонный, в пижаме.
– Меду разведи, – сказал он. – Мед успокаивает. Не будут кошмары сниться.
– Мне не снились кошмары.
Вероника поняла, что улыбка ее выглядит жалкой.
– А что снилось?
– Что я без него. Совсем без него, навсегда.
Она не ожидала, что скажет это, потому не пояснила даже, кто «он». Но Лазарь Соломонович понял и так.
– Пусть сбудется к твоему благословению, – сказал он.
– Что сбудется? – не поняла Вероника.
– Сны сбываются по толкованию. Потому нельзя свой сон дураку рассказывать. Тот глупость скажет, по ней и сбудется.
– Да я и сама не знаю, что про какой сон сказать.
– Ну вот и скажи: пусть сбудется к моему благословению. Это в любом случае правильно.
– И откуда вы только знаете про такое!
– Этому меня в Сорбонне точно не учили. – Лазарь Соломонович улыбнулся. – Из Талмуда знаю, откуда еще. Думаешь, лично я такой мудрый?
– И лично вы тоже.
Она улыбнулась ему в ответ, на этот раз не жалкой, а почти обычной своей улыбкой.
– Ты, случайно, не беременна? – спросил он.
Вероника вздрогнула.
– Нет. С чего вы взяли?
– С того, что ты здоровая молодая женщина. Вполне могла случиться беременность от жизни со здоровым мужчиной.
– Если бы случилась, аборт бы сделала, – резко произнесла она. – Я не хочу детей… от него.
– Может, ты с ним еще помиришься, – вздохнул Лазарь Соломонович. – В конце концов, тебе он ничего плохого не сделал. А меня, насколько я понимаю, просто спас. Воды теплой попей, попей, – напомнил он, вглядевшись в нее. – А то опять с лица сошла. Ну что я такого сказал, а?
– Можно, я у вас меду возьму? – спросила она. – У меня закончился.
– Возьми, – вздохнул он.
Вероника достала из шуфлядки банку, чистой ложкой взяла из нее немного меда, положила себе в чашку и вышла из кухни.
То ли мед помог, то ли Талмуд – она уснула мертвым сном.
По средам Лазарь Соломонович принимал пациентов в больнице, и Вероника работала с ним там же. Из-за ночного своего пробуждения она почти проспала утром, оделась второпях и собиралась уйти без завтрака, но Яша заметил, что она идет из своей комнаты прямо к лестнице, остановил ее, и пришлось зайти в столовую, где завтрак дожидался под салфеткой.
Обо всем случившемся в ЧК Яше договорились не рассказывать. Белла Абрамовна считала, что он может повести себя неразумно, во всяком случае это будет для него сильным потрясением, и в любом случае ему нет необходимости об этом знать.
Почему Вероника снова живет у них, Яша, вернувшись из командировки, не спросил. Первое время он вообще смотрел на нее так, словно она могла исчезнуть в любую минуту, и лишь через месяц все вернулось в обычное русло. Для него, конечно, – для нее это и через полгода не стало так.
Февраль, лютый месяц, накрыл город метелями. В бессветных утренних сумерках Веронику несло по тротуару, будто отломленную от дерева ветку. В какой-то момент ей показалось, что сейчас она не просто заскользит на ледяной дорожке, а взовьется с нее прямо в небо. И тут же ветер сменил направление, ударил ее в бок, раскрутил волчком, она ахнула, поняла, что падает… И в то же мгновенье почувствовала, что стоит на ногах твердо, будто и нет никакого ветра.
Вероника замерла. Руки на ее плечах замерли тоже, потом опустились. Она обернулась.
– Я не слышала, что вы идете за мной.
Слова едва выговорились. Из-за ледяного ветра, конечно.
– Я не хотел вас испугать.
Казалось, что пронизывающий свет исходит прямо из его глаз.
Они стояли на углу Богадельной и Захарьевской, как посреди ледяного чертога. Ветер снова переменил направление – ударил Веронике в лицо, колкой снежной сетью скрывая от нее Артынова.
– Давайте зайдем куда-нибудь, – сказал он.
Она никогда не слышала таких просительных интонаций в его голосе.
– Я никуда с вами не пойду, – ответила Вероника.
– Просто в какое-нибудь парадное. Вы дрожите на ветру. А мне необходимо поговорить с вами.
Может, если бы он назвал ее на «ты», она не стала бы с ним разговаривать. Но то, что он этого не сделал, обезоружило ее – так же, как его просительный тон. Могла бы патетически воскликнуть: «Нам не о чем разговаривать!» – но это было бы неправдой, они понимали оба.
– Пойдемте, – сказала она.
Артынов открыл дверь трехэтажного дома, рядом с которым они остановились. Пропустил Веронику перед собой, и вошли в парадное.
На ступеньках кое-где еще тускло поблескивали латунные кольца. Прутьев, которыми крепились к ним ковры, уже не было. Как и самих ковров, конечно, не было тоже.
Она не понимала, зачем замечает все это.
Лампочка горела на втором этаже, здесь же, внизу, стоял сумрак. И все-таки Вероника различала его лицо – ясно ли, не ясно, не понимала сама. Просто различала.
За полгода он не переменился совсем, ни единой своей чертою. Как и вообще не переменился с той минуты, когда они встретились впервые. Вероятно, не менялся взгляд, которым она видела не его даже, а облик его, что бы ни значило это слово.
– Я действительно не избиваю людей на допросах, – сказал Артынов.
Будто их разговор не прерывался. Но это и действительно было то, о чем она думала все полгода, днями и ночами: мог бы он сделать с пани Альжбетой то же, что сделали с ней чекисты в кабинете? Этот вопрос впивался в ее мозг раскаленной иглой.
Когда-то у лесного родника она спросила, приходилось ли ему убивать, и он ответил, что в военные годы всем приходилось. Над тем родником росли какие-то простые белые цветы на высоких стеблях, они были похожи на меноры. Она смотрела тогда на Артынова и думала, что должна была бы бояться его, но не боится нисколько.
– Вам просто не поручали избивать, – сказала Вероника.
– Мне этого и не поручат. Я виноват перед вами в том, что сразу не сказал, чем занимаюсь. Не случилось бы такого… недоразумения.
Она поежилась – так мало подходило это слово к тому, что случилось.
Острые метельные льдинки таяли на ее платке, стекали на лоб холодными каплями, блестели и на меховом воротнике его кожаной куртки. Когда-то Яша приглашал ее в синематограф, и такая одежда была на летчиках из документальной хроники…
– Вы не можете знать, что вам поручат, – сказала Вероника. – Вы работаете на них.
– Я работаю на себя.
– За работу платят. – Ей показалось, она не слова выговаривает, а гвозди вколачивает. – Кто и за что платит вам?
– Ясность вашего ума вызывает восхищение.
– Благодарю. Так за что же?
– Мне платит это государство за сведения, которые я получаю для него в других государствах.
– То есть вы шпион? – изумленно спросила Вероника. – И тот, в кабинете, что назвал вас товарищем Сергеевым, даже не знает вашего настоящего имени?
Он вдруг улыбнулся той улыбкой, от которой у нее замирало сердце. Если бы не только улыбнулся, но и рассмеялся сейчас – так, чтобы в глазах будто льдинки рассыпались, – она, наверное, бросилась бы ему в объятия.
Хорошо, что ограничился только улыбкой.
– Так ребенок спросил бы, – сказал он. – Да, пожалуй, шпион. Если отбросить мишуру идей, которыми это декорируют.
– Но… зачем же вы стали этим заниматься? – чуть слышно проговорила она. – И для кого!..
– Такие вещи всегда делаются для того, кто может платить, вы правы. И, надеюсь, не произнесете сейчас ни единого пошлого слова. Все, что я знаю в вас, позволяет мне на это надеяться. – Он поморщился. – Нищета унизительна. Это не отсутствие еды только. Это то, что превращает человека в ничтожество. Заставляет забывать себя.
– Но…
– Это именно так и никак иначе. Испытал и больше не позволю себе пережить подобное.
– Но почему же вы испытывали нищету?.. – все-таки спросила она. – Ведь вы… могли бы работать.
– Кем, позвольте поинтересоваться? – усмехнулся он. – Советским служащим? Или нэпманом, у которого отнимут кавярню скорее рано, чем поздно?
– Но ведь не обязательно здесь! – воскликнула Вероника. – Ведь вы жили в Англии, в Париже, вы…
– В Англии-то я нищету как раз и попробовал. – Морщинка резче обозначилась в углу его губ. – Когда умер отец и выяснилось, что все деньги он с классическим эгоизмом рантье спустил так же, как и дом, то есть ни жить мне негде, ни продолжать учебу не на что… Я в Париж и отправился. И очень скоро убедился, что единственный честный заработок, на который могу рассчитывать, – на заводах Рено. Вы хорошо представляете, что такое конвейер? Через месяц перестаешь понимать, зачем вообще живешь. Еще немного, и завербовался бы в Иностранный легион, да, по счастью, вовремя одумался. Я не могу быть солдатом, это мне поперек горла. А в Германии и вовсе никакого заработка нет. Европа наводнена такими, как я. С паспортами несуществующей, всеми презираемой империи. – Его глаза сверкнули. – Лучше ежедневно рисковать жизнью, чем ежедневно превращать ее в ничто.
Он горел волнением, странным, ледяным. И не волнением даже, а чем-то сродни ярости.
– Чьей жизнью лучше рисковать? – спросила Вероника.
Артынов словно споткнулся. Потом, глядя ей в глаза, ответил медленно и ясно:
– Вашей жизнью я не рискну никогда. Мне довольно того поля на границе.
Теперь они молчали оба. В гулком пространстве парадного Вероника слышала сердцебиение. Его, ее? Она не знала.
Артынов первым нарушил молчание.
– Поедемте со мной в Москву, – сказал он. – Я приехал только за вами. – И добавил быстро, чтобы она не успела возразить: – Если вы волнуетесь за доктора… С ним здесь ничего не станется. Это действительно было недоразумение, ошибка заезжего хвата. На вашего Цейтлина весь минский истеблишмент молится, чтобы лечил их драгоценные желудки и нервы. – Он замолчал. Горло его судорожно дернулось. Потом произнес: – Вы правы, мне противно находиться с ними рядом. Не позднее как через месяц я буду за границей. Поедемте со мной, прошу вас.
– Продолжите работать на них в Европе?
– Вас это никак не коснется. Чем угодно готов поклясться.
Она не могла больше видеть в его глазах то, что видела в них сейчас.
– Ты обманываешь себя, Сережа, – чуть слышно проговорила Вероника. – Ты так хочешь меня убедить, что и себя готов обмануть.
Его рука, лежащая на лестничных перилах, побелела так, слово ее перетянули жгутом.
– Я тебя так люблю, что готов еще и не на это, – белыми же губами произнес он.
– Но ты слишком умен, чтобы себя обманывать. – Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы ни руки его не коснуться, ни губ. – Не знаю, какой случай тебя с ними свел. Но они тебя уже из своих лап не выпустят. И избивать вынудят, и убивать. И оправдание ты этому для себя найдешь. А я не найду. Никогда. Ни для тебя, ни для себя.
Она понимала, что он вглядывается в нее так пристально, потому что видит каждую ее черту ясно, как и она видит его черты, весь его облик.
Он врезается сейчас в ее сознание, в ее память, в нее всю. И это единственный способ, которым он может остаться с нею. Единственное, что не разрушит ее и что поэтому для нее возможно.
Когда за Вероникой закрывалась дверь парадного, она не слышала ни движений Сергея, ни даже его дыхания. Но весь он был в ней, теперь уже навсегда, навечно, это она знала.
«Может быть, потом это сделается не таким острым. Перестану просыпаться в слезах. Буду работать. Жить день за днем. Буду спокойна и даже счастлива одна».
Все это – работа, будняя жизнь – могло сложиться в будущем так, могло иначе.
И лишь одиночество, бескрайнее, безграничное, было ей обещано наверняка и навсегда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?