Текст книги "Ольховый король"
![](/books_files/covers/thumbs_240/olhovyy-korol-286927.jpg)
Автор книги: Анна Берсенева
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)
Глава 8
Афиша с крупной надписью «Грандиозное представление» была прикреплена прямо к решетчатой ограде у входных ворот. Вероника остановилась и стала читать, что написано на афише более мелким шрифтом. Но слова каким-то странным образом проскальзывали сквозь ее сознание, и она не понимала ни в чем состоит грандиозность объявленного представления, ни что вообще будет представлено, ни даже когда это произойдет.
Она боялась войти в Городской сад и всячески оттягивала момент, когда надо будет это сделать.
Пока не увидела Сергея Васильевича. Он стоял по другую сторону ограды и смотрел на Веронику. Его лицо было совсем близко и совсем такое же, каким она, так же близко, видела его полгода назад на сбитом сене в фурманке или на белой подушке в процедурной, когда прислушивалась к его дыханию и подносила к его губам фляжку с коньяком или стакан с лекарством.
Веронике показалось странным, что сейчас она замечает и даже отмечает его белую сорочку и светлый джемпер и что узкий его синий галстук завязан узлом, про который Белла Абрамовна – непонятно, откуда она это знала, – однажды по какому-то случаю сказала, что он называется виндзорским.
– Здравствуйте, Вероника Францевна, – произнес Сергей Васильевич. – Благодарю вас.
Его голос был так спокоен, а взгляд так холоден и ясен, что и она почувствовала себя как-то спокойнее тоже. Во всяком случае, оказалось, что может смотреть ему в глаза без того обескураживающего трепета, который ощущала все время, пока шла по Захарьевской улице к Городскому саду.
– Добрый вечер, Сергей Васильевич, – сказала Вероника. – За что же благодарите?
– За то, что вы пришли.
– Какое здесь будет представление? – спросила она, указывая на афишу.
«Зачем спрашиваю? – мелькнуло при этом у нее в голове. – Ведь мне это совершенно безразлично!»
– Представление будет завтра в парковом павильоне. – В его голосе по-прежнему не слышалось ни отзвука волнения. – Что-то в цирковом духе – жонглеры, вольтижеры и дрессированные собачки.
– А сегодня?
– Сегодня можно просто погулять в парке. Если вы окажете мне честь.
– По-моему, вы надо мной смеетесь, – вздохнула она. – Разговариваете как с паненкой во время мазурки под маменькиным приглядом.
– Нисколько. Не смеюсь, а трепещу перед вашей серьезностью.
– Господи, да с чего вы взяли! – воскликнула Вероника.
– Что вы серьезная барышня? Этого трудно не заметить. У вас даже волосы лежат на щеках каким-то весьма серьезным и гармоничным образом. Вот эти сети.
Сергей Васильевич поднял руку, и Веронике показалось, он сейчас коснется ее щеки, на которой пряди волос действительно переплетались, как сеть. Но он лишь взялся рукой за садовую решетку и спросил:
– Пойдемте?
Она кивнула и вошла в ворота.
Людей в выходной день в Городском саду было много, тем более что и погода стояла прекрасная. В глубине парка играл духовой оркестр, и его звуки усиливали ощущение беспечности, которое создавалось и ясностью ранневечернего света, и нежностью майской листвы, и разноцветными воздушными шариками, что гроздьями покачивались над аллеями в руках у торговцев, и всем-всем-всем, что составляло прелесть гуляния в Городском саду.
Вероника с удивлением поняла, что эти слова – прелесть гуляния – пришли ей сейчас в голову впервые. Хотя бывала она здесь, конечно, не раз – и Цейтлины часто брали ее с собой, когда совершали вечерний променад, и звали пройтись медсестры, с которыми она подружилась в городской больнице, где тоже помогала Лазарю Соломоновичу на приеме, и пациент один, инженер-железнодорожник, угощал ее здесь однажды мороженым… Но никогда еще она не чувствовала, гуляя, такого абсолютного, такого беспечного счастья, как сейчас, идя по аллее рядом с Сергеем Васильевичем. Притом что он был последний человек, с которым вообще могло связываться представление о беспечности.
– Как ваше здоровье? – спросила Вероника.
– Спасибо. Хорошо.
– Вам повезло, что легкое не было задето. И что Лазарь Соломонович так искусно сшил ткани. Иначе то поспешное исчезновение могло оказаться для вас роковым.
Вероника вспомнила, как рано утром, войдя в процедурную комнату, увидела не просто пустую, но еще и заправленную кровать, и как потемнело у нее в глазах оттого, что она решила, будто за те три часа, на которые, выполняя его пожелание, она уходила к себе в комнату спать, он умер и его уже свезли в морг.
– Обошлось благополучно, как видите, – сказал Сергей Васильевич.
– Теперь вижу.
А тогда Вероника выбежала из процедурной на подкашивающихся ногах, и Лазарь Соломонович, с которым она столкнулась в дверях, смог ее успокоить лишь тем, что за ночь пациент не умер точно, и раз ушел сам – а это, без сомнения, так, поскольку в дом никто ночью не входил, – значит, дела его не так уж плохи.
Что Артынов и теперь не считает нужным объясниться, рассердило Веронику. Идет рядом с невозмутимым видом, бросает ничего не значащие вежливые фразы! Будто полгода назад они и в самом деле расстались на балу после мазурки.
– Сергей Васильевич, – останавливаясь посередине аллеи, сказала она, – я, конечно, рада, что вы благополучны. Но должна была встретиться с вами не только для того, чтобы осведомиться о вашем здоровье.
– Слушаю вас.
Он остановился тоже. Люди проплывали мимо, как лодочки, а они стояли друг против друга, будто наткнулись на валун посреди реки.
– Доктор Цейтлин, у которого я работаю, попросил меня кое-что у вас выяснить.
Пока Вероника пересказывала просьбу Лазаря Соломоновича, Артынов смотрел ей в глаза так внимательно, что она почувствовала сильное волнение, хотя понять, о чем он думает, по его взгляду было, как всегда, совершенно невозможно. Или она и разволновалась как раз вследствие непроницаемости его взгляда?
– Желание вашего доктора вернуть мне мой, как он выразился, кошелек, совершенно мне понятно, – сказал Артынов, когда Вероника замолчала.
– Дело вовсе не в том, что он хочет избавиться!.. – горячо проговорила она.
– А разве я утверждаю, что дело в этом? Я разговаривал с ним недолго – если мое невнятное мычание перед тем, как вы дали мне эфир, можно назвать разговором, – но этого достаточно. Будучи порядочным человеком, доктор в первую очередь хочет вернуть мне дорогостоящее имущество. А во вторую очередь хочет от этого опасного имущества избавиться. Поскольку человек он, полагаю, не только порядочный, но и осторожный. Я прав?
Только и оставалось, что согласиться.
Лазарь Соломонович действительно разговаривал с Арты-новым лишь несколько минут, когда тот пришел в себя в кабинете перед операцией. Вероника вспомнила, как Сергей Васильевич говорил ей о языке тела, по которому можно многое узнать о человеке. Что ж, весь облик доктора Цейтлина и, наверное, язык его тела таков, что даже менее проницательный человек, чем Артынов, может составить себе впечатление о нем. Хотя все равно удивительно, что таковое впечатление было им составлено в почти бессознательном состоянии.
– Вероника Францевна, если позволите, я изложу свой ответ письменно, – сказал он. – А вы передадите записку вашему патрону. Можем так поступить?
– Да.
Ей вновь оставалось лишь согласиться. Он говорил только о существенном, будто ножом отсекая все остальное. Она вспомнила, как финский нож показался ей продолжением его руки, и вздрогнула. Этот человек – сама опасность. Это чувствуется даже сейчас, в весеннем парке, пронизанном ласковыми солнечными лучами и беспечными голосами духовых инструментов.
– Благодарю вас, – сказал Сергей Васильевич. – Что ж, идемте слушать музыку?
Вероника кивнула.
Оркестр расположился на велотреке – просторной площадке, окруженной деревянным павильоном с аркадами. Велотрек принадлежал минскому обществу велосипедистов-любителей, но сдавался и под всяческие увеселительные начинания. Когда-то здесь показывали спектакль под открытым небом, режиссер был приятелем Яши Цейтлина, и тот пригласил Веронику на представление. Спектакль ей не понравился. Яша, напротив, был в большом воодушевлении – говорил, что это настоящая авангардная постановка и просто Вероника привыкла к традиционному театру. Это было совсем не так: в Пинске до войны она видела лишь несколько любительских спектаклей, и то тайком, потому что гимназисткам было запрещено посещать подобные мероприятия, так что привыкнуть к этому виду искусства, конечно, не могла. А в Минске театральная жизнь была разнообразна, и Веронике нравилась не только классическая манера постановок. Просто тот спектакль Яшиного приятеля был про труд и капитал, а эта тема не казалась ей подходящей для театра.
Все это она зачем-то рассказала Сергею Васильевичу, когда они стояли в толпе перед велотреком, слушая оркестр.
– А мне нравится авангард, – сказал он. – Больше в живописи, но и в театре тоже. Спектакли режиссера Мейерхольда, к примеру.
– Это минский режиссер? – спросила Вероника.
– Театр у него в Москве. Но режиссер он, полагаю, мирового масштаба.
– Иногда я сильно жалею, как мало всего видела.
– Только иногда?
– В основном ведь я работаю. И тогда ни времени нет о чем-либо жалеть, ни желания.
– А нет ли у вас желания потанцевать? – спросил Сергей Васильевич.
Танцующих на велотреке и так было много, а когда оркестр заиграл «Амурские волны», то почти не осталось тех, кто не присоединился бы к вальсирующим.
Вероника смутилась. Конечно, можно было бы сказать, что она давно не танцевала, но ведь это неправда: подружек у нее не то чтобы много, но достаточно, чтобы время от времени приглашать ее на какие-нибудь домашние вечеринки. Но дома-то, в которых они устраиваются, маленькие, комнаты тесные, и поэтому там не столько танцуют, сколько переминаются с ноги на ногу. А здесь под «Амурские волны» кружится на просторе множество людей, и места для эффектных танцевальных фигур достаточно… И как она будет выглядеть, если даже гимназические уроки давным-давно забылись за ненадобностью?
– Это как езда на велосипеде, – сказал Сергей Васильевич. – Однажды научившись, уже не разучишься.
Как же незамысловаты ее мысли, если он читает их так легко! С неловкостью за себя она кивнула и подала ему руку.
Сначала пришлось пробиваться через двойную шеренгу зрителей. Но как только добрались до танцевальной площадки, где Сергей Васильевич обнял Веронику за талию и повел в вальсе, от неловкости ее не осталось и следа.
Как же это оказалось легко, как хорошо!.. Она вообще не сознавала, что танцует, – ей не приходилось выбирать ни одного своего движения, готовиться к нему, совершать усилие, чтобы проделать его правильно и не сбиться с ритма. Туфельки, голубые лодочки, несли ее, будто в самом деле были лодками на реке, синяя плиссированная юбка вилась вокруг коленей.
Вероника вдруг поняла: никогда, ни разу в жизни у нее не было случая делать что-либо несамостоятельно. Правда, сейчас она тоже не подчинялась сторонней воле, а двигалась так, как было для нее естественно и легко. Но сейчас она понимала, что и легкость ее, и естественность возможны лишь благодаря движениям Сергея Васильевича, которым она следует. Вот какое сложное умозаключение сделала, танцуя!
От наблюдательности своей и рассудительности ей стало весело, и она рассмеялась.
– А вы боялись, – сказал он. – Будете делать то, что вас пугает, – станете счастливой.
– Спорное утверждение! – иронически фыркнула она.
Но тут Сергей Васильевич чуть крепче обнял ее талию, чуть сильнее сжал пальцы другой своей руки, в которой лежала ее рука, – и вся Вероникина ирония развеялась как дым.
Счастье пронизывало ее тысячами лучей, смех срывался с губ, а голова кружилась так, что, когда музыка смолкла, она потеряла бы равновесие, если бы Сергей Васильевич не продолжал ее поддерживать. Он делал это так непринужденно, что Вероника благодарно положила голову ему на плечо.
– Удивительная вы девушка, – сказал он.
– Что же удивительного?
Не поднимая на него взгляд, она проговорила это куда-то под его ключицу.
– Невозможно представить, что это вы тащили меня за ноги волоком из ямы под сосной и гнали лошадь через лес. А между тем это были та же самая вы, которая сейчас…
Он замолчал. Вероника молчала тоже. Она не слышала его сердца, хотя оно билось прямо под ее виском.
Тут оркестр грянул «Лявониху», и поле вокруг них вскипело весельем. Танцоры кружились, взявшись за руки, притопывали, отплясывали вприсядку и змейкой.
– А Лявониха ня ладна была, нямытую мне кашульку дала! Нямытую, не качаную, у суседа пазычаную! – истошно вопил подвыпивший мужичок, вертя вокруг себя свою крепконогую партнершу.
– «Лявониху» я не умею! – засмеялась Вероника, поднимая голову.
Сергей Васильевич отпустил ее талию. Она почувствовала от этого облегчение и острое сожаление.
– Я умею, но воздержимся, – сказал он.
– Есть ли что-нибудь, чего вы не умеете, Сергей Васильевич?
Это она спросила уже когда шли по аллее в глубину парка, к реке.
– Конечно, – ответил он.
– Что же?
– Это длинный список.
– Но вы его для себя не составляете.
– Вы догадливы.
– Из самолюбия не составляете? – уточнила Вероника.
– Из рациональности. Есть такое понятие – бритва Окка-ма. Формулируя приблизительно: не надо множить сущности без необходимости. Когда возникнет необходимость в том или ином навыке, я попробую его приобрести. И уж тогда узнаю, дается он мне или нет. А делать это заранее не вижу смысла.
Берега Свислочи уже зеленели чистым майским травяным покровом. Вербы клонились к воде, трепетали узкими листьями, а березы, старые и малые, тянулись к небу листьями мелкими и юными.
– А танцевальный навык где вы приобрели? – спросила Вероника. И, спохватившись, добавила: – Если возможно ответить, конечно.
– Конечно, возможно. В Поливановской гимназии. У вас ведь были в гимназии уроки танцев, ну и у нас тоже.
– Это в Ракове гимназия?
– В Москве. В Ракове я жил до восьми лет, после переехал.
Что бы он ни сообщал о себе, это не проясняло для Вероники его личность, а лишь затуманивало. Ей хотелось подробнее расспросить, каким образом он ребенком перебрался в Москву из провинциального городка в Северо-Западном крае, но, в отличие от вопроса о танцевальных навыках, это ведь никак не связано с ее непосредственными сегодняшними впечатлениями. А расспросы из чистого любопытства неприличны и невозможны, само собою понятно.
– А я нигде не успела побывать, – сказала Вероника. – Выросла на болотах, потом в Пинске училась, но съездить никуда не вышло. А потом война, я из госпиталя и не выходила почти. Но в Минске теперь жизнь интересная, – добавила она. – Литературные чтения, лекции по искусству. Вообще, много всего происходит.
Не хватало еще, чтобы Сергей Васильевич подумал, будто она жалуется, не умея самостоятельно устроить для себя интересную жизнь!
– Надеюсь вскоре приобщиться к происходящему здесь, – сказал он.
– Вы переезжаете в Минск? И не боитесь?
Вероника произнесла это прежде, чем сообразила, что вопрос бестактный.
– Не боюсь, – не заметив ее бестактности, ответил он. – Но это надо сперва устроить. Так что я переберусь из Польши не сразу.
– Думаю, вам на самой справе… в самом деле будет здесь интересно, – сказала Вероника. – Яша Цейтлин, это сын Лазаря Соломоновича, все вам покажет. Он поэт, – пояснила она. – Вершы у него красивые. И он дружит с таленавитыми людьми. Даже с одним молодым московским режиссером, тот теперь в Минске, его фамилия Эйзенштейн, вы, может, слышали.
– Слышал. Он бывает в Доме масонов, есть такой в Музыкальном переулке. Интересное строение.
– Я про масонов ничего не знаю, – пожала плечами Вероника. – Это какая-то суполка? То есть общество? – поправилась она.
Белорусские слова всегда начинали перемежаться у нее с русскими, когда она волновалась. И как ни уверяй себя сейчас, что никакого волнения нет, а речь все равно выдает.
– Неважно. Просто к слову пришлось. – Сергей Васильевич сделал несколько шагов по прибрежному косогору к воде и обернулся. – Вероника Францевна, я попросил вас о встрече не только потому, что хотел увидеть ваши ясные глаза. Но и по более прагматической причине.
Он стоял на косогоре и смотрел на нее чуть снизу. Смысл его слов был так же холоден, как взгляд. Но ее бросило в жар так, словно он то ли водой горячей на нее плеснул, то ли в любви признался.
– Какова же причина?
Вероника постаралась произнести это с самой безразличной интонацией, на какую была способна.
– Я остался вашим должником.
– В каком смысле? – удивилась она.
И тут же поняла, что он имеет в виду.
– Вы правильно думаете. – Артынов, конечно, сразу догадался, что она поняла его слова. – Я не выполнил свое обязательство. Из-за меня вы едва не погибли. Половины этого достаточно, чтобы вы больше не поверили ни одному моему слову. И все-таки… – Он замолчал. Горло его дернулось. – Если вы, несмотря ни на что, доверите мне свою жизнь, я переведу вас через границу и доставлю в Краков к жениху.
Впервые она понимала по его виду, что он взволнован. Значит, волнение его, наверное, очень сильное. Как и ее, впрочем.
Вероника молчала. Что она могла ему сказать? Что все полгода, прошедшие после ее неудачной попытки попасть в Польшу, получала от Винцента Лабомирского письмо за письмом, и через его тетушку Альжбету, и обычной почтой? Что пани Альжбета клялась найти для нее более надежного проводника и уговаривала поспешить, пока большевики не перекрыли границу, как она выразилась, железным занавесом?
Если рассказать обо всем этом сейчас Артынову, надо объяснить, почему она не отвечала ни на письма Винцента, ни на увещевания его тетушки. А объяснять это Вероника не хотела. Или не могла. Не то что Сергею Васильевичу – даже себе самой.
Она отвела взгляд. Растерянность ее была полной, абсолютной. Она заплакала бы, но, к собственному сожалению, давно разучилась лить слезы. Да и умела ли когда-нибудь? Нет, даже в детстве не умела.
Ей стоило большого усилия снова поднять глаза. Все это время Артынов смотрел на нее – она сразу встретила его взгляд.
И сразу, вдруг, поняла, что должна сделать. От этого понимания, пронзившего как молния, стало так легко, что Вероника чуть не рассмеялась.
– Сергей Васильевич, – сказала она, – вы, кажется, собирались передать Лазарю Соломоновичу записку?
– Да.
В его взгляде мелькнуло удивление.
– У вас есть при себе бумага? Перо, чернила? Карандаш хотя бы?
– Нет.
– Тогда как же?..
– Я намеревался пригласить вас в кавярню. Здесь рядом, на углу Захарьевской и Подгорной. Там спрошу все необходимое.
Как все-таки хорошо, что никакое волнение не мешает ему продумывать каждый свой шаг!
– Так пригласите, – сказала Вероника.
– С удовольствием.
Если его и удивила неожиданная решительность ее тона, то вида он не подал.
– Дальше через мостик есть выход из парка на улицу, – сказал Сергей Васильевич. – Пойдемте?
Вероника кивнула, и они пошли вдоль реки к узкому деревянному мосту.
– Ой! – воскликнула она вдруг. – Липа!
Огромная липа стояла у самого края прибрежного косогора, и предстояло пройти под ее ветвями, густо покрытыми желтыми соцветьями. Вероника остановилась как вкопанная.
– Вы любите цветущие липы? – поинтересовался Артынов.
– Я боюсь пчел, – ответила она. – Слышите, как гудят? С детства боюсь, панически. Даже стыдно.
– Ничего стыдного.
– Но вы же не боитесь.
Он расхохотался. Она впервые видела его смеющимся. Это было так удивительно и так… Вероника не знала, как это назвать. Она невольно улыбнулась тоже.
– Извините, – сказал Сергей Васильевич. – Вы, верно, суфражистка?
– Вовсе нет, – дернула она плечом.
Что суфражистки борются за равноправие мужчин и женщин, Вероника знала. Даже была однажды на встрече их су-полки – подружка приглашала.
– А что вы обиделись? – Артынов заметил ее жест. – По-моему, эти дамы правы в своем нежелании плясать под мужскую дудку.
– Ох, я не знаю, – вздохнула Вероника. – Мне никогда не приходилось плясать ни под чью дудку. Всегда выпадало самой решать.
– Счастье иметь с вами дело.
Хотя это были обычные слова и произнес он их обычным своим бесстрастным тоном, они почему-то смутили ее.
– А на липе есть кап, – невпопад проговорила Вероника. – Вон там, видите?
Нарост на липовом стволе был небольшой, но достаточный для того, чтобы с его помощью отвлечь внимание от собственного смущения.
– У нас в Багничах много вещей из капов, – поспешила добавить она. – Ясик, внук деда Базыля, что только из них не вырезает. Шкатулку сделал. И даже с меня портрет, фигурку деревянную. Только я ее не видела, это мать мне написала.
«Матка Боска, да какое ему дело до шкатулок, фигурок! – мелькнуло у нее в голове. – Что это я бормочу, зачем?»
Не отвечая на ее бестолковый лепет, Сергей Васильевич подошел к липе и из кармана брюк достал нож. Это была та самая финка, которая так почему-то Веронике запомнилась.
«Что он собирается делать?» – подумала она почти с испугом.
Артынов поднял руку и стал что-то вырезать на липовом стволе быстрыми короткими движениями.
Любопытство, охватившее Веронику, боролось в ней с опаской перед пчелами.
– Что это вы делаете? – спросила она, сначала издалека, а потом все же решившись подойти поближе.
На древесном стволе, высоко над головой, было вырезано ее имя. Пчелы садились на свежие срезы, словно буквы были цветами.
– Вероника, – зачем-то прочитала она сквозь пчелиный гул. И удивленно воскликнула: – Нашто ж вы?..
– Сам не знаю. – В голосе Сергея Васильевича явственно послышалось смущение, такое неожиданное, что Вероника даже не сразу распознала его. – Думаю, потому, что каждое ваше слово врезается в мою память.
– И про то, что я боюсь пчел? – улыбнулась она. – Але то ж глупство мое!
– Каждое, – кивнул он. – Объяснить рационально не могу. Остается сделать что-нибудь нерациональное. Пусть ваше имя поднимается к небу. С каждым годом все выше.
Растерянность проступала в его голосе сквозь иронию.
– Пойдемте в кавярню, Сергей Васильевич, – тихо сказала Вероника. – У меня горло пересохло.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?