Читать книгу "Садовник. Я создал вас, мои девочки, и полюбил…"

– Клара, оставь девочку в покое, посмотри на нее, от нее только кости и кожа остались.

– Отец, называется, вот не поступит, кто будет виноват?

Веруся подцепила еще одну котлету, капнула жиром на скатерть, извинилась глазами, пожала плечиками и подложила себе на тарелку салата.

– Тетя Тамара, скажите, ваши мертвецы, или как вы их называете «жмурики», кричат, когда вы их пилой режете?

Клара выбежала из-за стола.

– Нет, они хлюпают внутренностями и чавкают, как болотная тина.

– Па, ты чего так смотришь на меня? Просто я с тетей Тамарой на медицинские темы беседую.

– Глеб, прости дитя, она не знает, что говорит.

– Очень даже знаю, а вот, кстати еще, пока мама не пришла: к вам некрофилы приходят? Позабавиться? плотоядно захихикала Веруся.

– Нет, не приходят.

– А я бы на вашем месте бизнес сделала: с каждого некрофильчика по сотне за ночь – озолотились бы!

Вернулась Клара. Извинилась.

– Я с этой негодницей совсем забыла: ведь Наталия замуж выходит.

– За кого? – не донесла вилку до рта Веруся. – Неужели ОН приехал?

– Кажется, я догадываюсь, – тетя Тамара вздохнула. – А что с Катей?

– Ну почему, почему все все знают, предполагают, а я как слепая! – всплеснула руками Клара. – Ну скажите мне, когда это у них началось? Ведь еще совсем недавно он приходил к КАТЕ, помните, с цветами?.. У них же все было хорошо…

– Я и сам об этом только сегодня узнал, мне сама Наташа сказала. Причем даже не потрудилась объяснить, как она утрясет все это с Катей, – подал голос Глеб.

– Цветы, – задумчиво произнесла тетя Тамара, вспомнив тот вечер, когда она на такси выезжала со двора. Она тогда сразу узнала светлое шифоновое платье Наташи. Ей страсть как хотелось сказать кому-нибудь фразу наподобие этой: «Они занимались любовью у всех на глазах на детской площадке.» Но сказать это ее родителям язык не поворачивался.

***

ЕСТЕСТВО-ПЫТАТЕЛЬ. САДИЗМ ВО ИМЯ НЕСОСТОЯВШЕГОСЯ КОШАЧЬЕГО УЖИНА. Веруся, соскучившись по подруге, решила ее навестить. Она позвонила в дверь и в нерешительности затопталась на пороге: Люська запретила приходить к ней, умалчивая причины и не оставляя даже надежды на обладание той тайной, которой была окутана эта обычная на первый взгляд квартира. Веруся, как всякий нормальный человек строила предположения, что это могло быть связано с тяжелым характером отца Люси или общей атмосферы в доме. Слово атмосфера представлялось Верусе почему-то ядовитым сине-желтым облаком, в котором все только и делают, что чихают, кашляют и матерятся. Она видела, как эта самая атмосфера действует на жизнерадостную в общем-то Люсю, заставляя ее бледнеть и то и дело запудривать следы недавних слез. Однажды Люся и вовсе пропала почти на неделю, как раз перед выпускными экзаменами, ну и переволновалась же Вера! Ходила вокруг дома, круги наворачивала, а подойти и нажать на кнопку звонка храбрости не хватило. А вот сейчас она стояла и давила изо всех сил на звонок, но слышала лишь биение собственного сердца.

Когда щелкнул замок, у Веруси подкосились ноги и она едва устояла, чтобы не упасть. «Дура, – обругала она сама себя, – трусиха несчастная, ну не съедят же тебя…»

Увидев Люсю, Вера кинулась ей на шею. Люся, ненавидевшая подобные излияния чувств, ограничилась слабой улыбкой и пригласила подругу в квартиру. Полы были сырые, их только что помыли, на веревках, протянутых через длинный коридор, висели мокрые простыни и наволочки. Люся провела Веру в комнату, усадила в кресло. На журнальном столике стояла пепельница; Люся, одернув короткий красный халатик, достала сигарету и закурила.

– Ты куда пропала-то? – Веруся не курила, хотя ей и нравилось смотреть, как раскуривают тоненькие изящные сигаретки, она ощущала себя намного уютнее и теплее, когда рядом с ней кто-то курил. Вот и сейчас она сосредоточила свое внимание на оранжевом пламенеющем кончике сигареты. Люся между тем говорила.

– … ты должна доказать мне свою преданность.

– Что?… – Веруся встрепенулась и поймала Люсин взгляд. – Каким образом? Какую преданность? Разве я тебя хоть раз предавала?

– Нет.

– Все очень просто, и от тебя не потребуется ничего сверхъестественного, ты просто должна будешь сказать, что в тот вечер, вплоть до одиннадцати часов, мы провели с тобой на чердаке.

– Но ведь мы же с тобой действительно были там вместе. Нет ничего приятнее, чем говорить правду.

Веруся имела в виду свое почти каждодневное вранье, от которого устала и начала уже просто запутываться в своих объяснениях и баснях. Ее спасало только одно: родители были так поглощены друг другом, а может и чем-то по отдельности, что спрашивая свою младшую дочь, где она пропадала целый день и где, к примеру, обедала, вполне удовлетворялись красивенькой историей о прогулке к старой учительнице, а то и вовсе зоопарком. Мысль о том, что Веруся, эта розовощекая хрупкая девчонка со смешной выгоревшей челкой и пышным конским хвостом на затылке, эта недоросль с щенячьими угловатыми повадками и лукавыми близорукими глазами цвета недозрелого винограда, испытала свой первый любовный восторг, лежа в постели со своими подружками, убила бы их на месте.

Веруся, между тем, разглядывала квартиру. Квартира, как квартира, чистая, ухоженная, ни одной вещи, по которой можно было бы судить о хозяевах. Ни домашних тапочек в коридоре, ни ночной сорочки, ни оставленной на зеркале помады – ничего.

– А где все твои?

– На работе, – сказала Люся и перевела разговор на другую, как она считала более интересную для гостьи тему. – Как тебе Соня?

– Ой, знаешь, – у Веруси запылали щечки, а веснушки потемнели, что говорить о глазах! – Я не знаю, что со мной такое было… Я уже говорила тебе… А Соня эта, такая красивая, действует прямо как вино.

Люся удовлетворенно улыбнулась.

– Мы можем сходить к ней еще как-нибудь…

– Не знаю, что и сказать… Может второй раз и не получиться.

Люся пожала плечами и улыбнулась. Она некоторое время молчала, рассматривая пепел сигареты, не зная, как далека от нее сейчас и Веруся. Чердак, свечка, запах голубиного помета и сам голубь, испуганный, с черными глазами – булавочными головками, притихший, понимающий… И глаза Люси, выражающие ужас: «Я забыла, я забыла его дома… Как приготовила на полке, так он наверно там и остался… Я принесу, не выпускай его…» Веруся тогда расстроилась: «Говорила тебе, напоминала, и вообще, не понимаю, зачем тебе понадобилось чинить карандаши именно скальпелем…» Люся прибежала через двадцать минут, не давая себе отдышаться, взяла голубя в руки – головку в одну, туловище – в другую – и резко, как-то даже зло ударила себя птицей по колену. Кровь, теплая и почти черная при свете свечи, брызнула на белые ноги Веруси. «Мы его спасли, – вздыхая и оправдывая свои биологические опыты, произнесла она, заботливо вытирая люсины колени заранее приготовленной для этого тряпкой. – Со сломанной лапкой он бы достался на ужин Барсику. А так пригодится для науки.» Она еще раз вздохнула, разложила на доске для шинковки капусты разодранного голубя и взяв в руки скальпель, сделала глубокий надрез в том месте, где по ее представлению должно было находиться сердце. Люся, белая, как простыня, стояла рядом и молча наблюдала, как Веруся, погрузив пальцы в кровавое месиво, вырывает голубиное сердце.

«Ты все-таки ненормальная, Верка.» «Да нет же, – чуть не со слезами в голосе отвечала Веруся, держа на вымазанной кровью ладошке крохотное, еще горячее сердце. – Просто я так, наверно, никогда и не пойму, почему оно бьется.. Вот посмотри, обыкновенные мышцы, сосуды, ни тебе электричества, ни магнитных полей, я ничего не понимаю… Почему оно бьется? Может мне кто-нибудь объяснить?» «Это Бог, дурочка, – с отвращением к жуткому зрелищу фыркнула Люся и отвернулась. – Он вдохнул жизнь. А мы убили ее.» И вдруг она зарыдала, в голос, потом ее вырвало на лестницу, и Веруся, испугавшись проводила подругу домой.

На обратном пути она поднялась к себе на чердак, собрала останки птицы в сорванный во дворе большой лист лопуха, схоронила голубя в клумбе среди маргариток, прибралась на чердаке и, завернув скальпель в тряпку, пошла домой.

***

ТРЕПАНАЦИЯ ШЛЯПЫ С ЦВЕТАМИ. ФАНТАЗИЯ В БЕЛЫХ ТОНАХ. – Хочешь, я уйду от Клары?

Саша подняла на Глеба свои ярко-синие глаза и покачала головой. Она надевала перед зеркалом шляпу, в то время, как маленькая Маша, уже почти одетая, в белом кружевном платьице била в нетерпении погремушкой по деревянной решетке кроватки. Глеб смотрел на белую соломенную шляпу Саши, на маленький букетик цветов, приколотый к шляпной шелковой ленте и поражался, до чего же не похожа Саша ни на кого.

Человек, совершенно выпадающий из реальной жизни, окруживший себя близкими сердцу, однако, совершенно немыслимыми вещами, вот наподобие этой шляпки с цветами, этих узких туфлей, сшитых на заказ. Почему? То, что поначалу так привлекало его в Саше, молчаливой и оригинальной девушке-лаборантке, стало его по-настоящему раздражать. И эту фразу «хочешь, я уйду от Клары», он сказал, прекрасно зная, как отреагирует на нее Саша. Ему вдруг захотелось снять эту дурацкую и в то же время прекрасную шляпу, задрать пол-головы и заглянуть внутрь Сашиных мыслей: что там? Что она ждет от жизни? Почему так печальны ее глаза? Откуда этот живой синий цвет, неестественный и густой, как капля синих чернил на белой глянцевой бумаге? Он давно потерял всякую надежду на обладание Сашиным белым совершенным телом: он боялся ее. Он вдруг понял это и как-то странно посмотрел на Сашу, поправлявшую в это время светлые кудри на висках. Он представил себе, как вот здесь, в этой узкой прихожей, на глазах их дочери, он сорвет с нее шляпу (право, какое дикое и постоянное желание), разорвет на груди тонкую блузку с десятком перламутровых пуговиц, задерет узкую белую юбку, шелковую с колючими кружевами сорочку и возьмет ее прямо здесь, на этом ворохе белья, и будет делать это долго, чтобы получилось много-много Маш, Саш и прочих его детей, замучает ее до слез, крови, смерти, а может… жизни? Может тогда она оживет? И личико у нее раскраснеется, как тогда, давно, в лаборантской, когда он впервые усадил ее к себе на колени и где они действительно зачали Машеньку?

Саша, мазнув розовой помадой по губам, усмехнулась ему так, словно сама принимала участие в его мыслях, и сдвинула шляпу набок.

– Возьми коляску, – сказала она ему подчеркнуто-любезным тоном, – оставишь внизу и можешь возвращаться домой.

***

ЛИКБЕЗ НА ТЕМУ СЕКСА. – Ты поговорила с Катей?

Наталия молча покачала головой. Они обе знали, что Катя осталась во вторую смену, и что Наталия просто не успела объяснить сестре, почему она выходит замуж за ее жениха. Клара, пряча глаза так, словно это она была во всем виновата, отложила в сторону штопанье и вздохнула. Наталия, подрезавшая в это время розы, сидела невозмутимая за столом на кухне и думала о чем-то своем.

– Тебе не жаль ее разве?

Клара заплакала неожиданно, представив себя на месте Кати.

– Они же никогда не любили друг друга, мама.

Клара хотела сказать дочери, что слово «любовь» у нее давно ассоциируется со словом «динозавр» или «мастодонт», но воздержалась от комментарий, высказав предположение, что и в настоящем браке Банка с Наталией этого чувства как-будто не видно. «Я его не люблю, это верно, зато он меня любит. Если бы Сережа женился на мне так, как я сейчас выхожу замуж за Банка, вот на таких неодинаковых условиях, на односторонней любви, я была бы самой счастливой женщиной». Клара понимала ее, она бы и сама в свое время не смогла выйти замуж за человека, который ей неприятен, но вот выйти замуж за человека, которого любишь, нимало не беспокоясь, что он тебя не любит, она бы, пожалуй, смогла. Так почему ей жалеть Банка? Бедная Катя… У Клары на языке вертелись десятки вопросов, связанных и как с предстоящей свадьбой, так и с Наташей вообще. Так сложилось, что Наталия, как самостоятельный, независимый ни от кого, цветок, вырос в их семье им же на удивление, ей – на вечное непонимание домашних. Талант превратил тихую и послушную девочку в сильное, упрямое существо, эгоизм которого воспринимался, как нечто естественное, неотъемлемое от ее сути. И все бы так и шло, Наташа бы работала день и ночь над своими акварелями и холстами, если бы не Снегирев. Он закончил училище на год раньше Наты; будущий декоратор, он долго и упорно обивал пороги театров, предлагая им свои безусловно талантливые руки, но вскоре понял, что здесь в его родном городе, в нем никто особо не нуждается; и тогда он исчез, оставив родителям записку, чтобы не искали. Судя по его звонкам домой, с ним было все относительно в порядке, но это лишь означало, что он жив-здоров, где-то живет, наверное работает, и все.

– Ната, что Снегирев? Он звонил… он тогда, давно звал тебя с собой?

Впервые за долгое время спросила Клара дочь, не видя другого выхода добраться до истинных причин, этого внезапного и скандального замужества. Наталия даже головы не повернула, поднесла розу, понюхала, пожала плечами.

– Звал, конечно, но я почему-то не поехала. – Ему не достаточно было моей любви, хотела сказать Наталия, и от нахлынувших воспоминаний у нее перехватило дыхание. Ему было мало Наталии, этого чуда из серых глаз, дымчатых волос, красных, воспаленных от поцелуев губ и нежного тела, усыпанного трогательными родинками. Ему была нужна пустая сцена, тот белый лист, где он смог бы выразить свое эгоистичное «я». Он не мог заниматься самовыражением на подручном материале, как это делала еще более эгоистичная Наталия. Двери собственного дома, зеркала, фарфоровые плафоны, книги, абажуры, стены, и еще Бог знает сколько чистых, пусть даже и микроскопических пространств, которые можно было заполнить свежей музыкой чистых красок, не шли ни в какое сравнение с театральными подмостками.

Наталия вспоминала, как прошлым летом, на даче Снегиревых, когда их, наконец, оставили одних, она развела акварель, все краски, какие только нашлись в этом крохотном раскаленном на солнце доме, и превратила длинноногое голое существо мужеского пола, именуемое Сережей, в птичий базар, где на сильных, покрытых гусиной кожей бедрах порхали стаи лимонных канареек, сиренево-голубых попугаев, вульгарных райских птиц; на волосатой груди крепко спала, погрузившись в свои вкусные, мышиного цвета сны, сова, на плечах клевали крупные жирные зерна воробьи и голуби; в паху, играющем на солнце рыжим пухом волос, застыл высокомерный профиль раздутого индюка, которого Наталия дергала за розовые мягкости подбородка, хохоча над неожиданно и буйно воспрянутым зобом… «Индя, индя!..» – звала она приподнимающийся индюшиный зоб, который разбухал прямо на глазах и превращался вдруг в невиданных размеров фаллос, игрушку, так любимую ею… Под вечер, когда они, изнемогающие от жары и жажды, обессиленные от любви спускались вниз, на веранду, Наталия останавливалась перед зеркалом и с улыбкой разглядывала на своем теле цветные перья отпечатавшегося на коже птичника, потом бежала обнаженная через весь сад, в душ, где Снегирев смывал мочалкой следы ее любовных фантазий, приводил таким образом свою уставшую подружку в чувство, возвращая в реальность, в сад, в мир.

Так вот по поводу вопроса, звал ли Наталию Снегирев: она «почему-то» не поехала. Это был поединок двух голов двуглавого дракона, имя которому ЛЮБОВЬ в чистом, нетронутом виде. Головы кусали друг друга, обжигали пламенем, но никак не могли расстаться. И вот однажды дракон проснулся и обнаружил, что одной головы нет, а на том месте, где еще вчера была вторая голова, зияет огромная рваная дыра с сочящейся из нее черной кровью… Дракон сам как-то поуменьшился в размерах, свернулся клубочком и заснул, погрузившись в свои вечные и прекрасные сны: Ната заканчивала подготовку к диплому в летаргическом состоянии. В таком же состоянии она и собиралась выходить замуж. Тот незабываемый телефонный звонок, немного протрезвивший и ожививший ее, дал толчок к действиям. И однажды вечером, когда по телевизору показывали репортаж из одного сибирского городка, где собирались ставить Кокто, мелькнули эскизы декораций к спектаклю, Наталия поняла, что Снегирев действительно не только жив и здоров, но у тому же еще и работает. Ей было не дотянуться до чашечки весов, на которые взобрался и теперь хихикал над нею сверху великий Жан Кокто, она сделала проще: достала записную книжку и записала название города. И единственным человеком, которому она доверила эту тайну, стала Веруся.

***

Клара не раз пасовала перед своими дочерьми, когда речь шла о той сфере жизни, в которую она, как мать, да и как женщина, никак не могла проникнуть, а значит и понять – они жили в разных измерениях, поэтому единственное, что она могла сделать, чтобы выполнить свой материнский долг перед Натой накануне такого значительного события в ее жизни, как брак, так это просветить ее в области интимной жизни мужчины и женщины, преподнести вот такой вот скучный и обязательный урок на тему секса и супружеских отношений. Ната же, в свою очередь видя, как мучается мать, пытаясь втолковать своей заневестившей дочери, значение полового акта, обрезала последнюю розу, поставила ее в вазу и сказала, устремив свой взгляд в пространство:

– Ничем таким, дорогая мамуля, я заниматься с Аликом не намерена. Мы решили, что высший пилотаж в супружестве – это платоническая любовь».

Клара, от удивления уронив иголку, которой штопала очередной носок Глеба, залилась краской.

– Посмотри вот на эти цветы, – не унималась Ната, вращая тяжелую хрустальную вазу с двадцатью девятью розами и чувствуя как ее распирает желание запустить этим букетом в раскрытое окно, – посмотри, разве он не прекрасен, разве он не в силах заменить двадцать девять половых актов?!

***

БОЛЕЗНЬ. Ночью у Веруси начался жар. Она горела, металась по постели, звала какую-то Соню, потом маму. Облепленная мокрыми полотенцами, которые то и дело меняли Клара и Катя с Наташей, Веруся вдруг потеряла сознание и начала биться в судорогах, хрипя и задыхаясь. «Скорая», вызванная сорок минут назад, не приезжала, Глеб кружил под окнами во дворе, встречая долгожданный белый, со зловещим крестом, «рафик».

Я не выдержал и вышел к нему. Он был так бледен, что это не могла скрыть даже ночная темень. Мы курили с ним до тех пор, пока не раздался шум подъезжающей машины и нас не ослепили фары ворвавшейся во двор «скорой». Глеб так посмотрел на меня, что я не мог не пойти за ними. В квартире стоял плач, Клара, промокая выступившую на губах Веруси кровавую пену, вдруг скользнула на пол и упала без чувств. Глеб вызвал еще одну «скорую». Я стоял на пороге Верусиной комнаты, обезумевший от страха за содеянное: все происходило так, как и должно было происходить на страницах моей злочастной рукописи. Я ущипнул себя, сновидение не исчезало: молодой врач всаживал иглу в руку притихшей умирающей девочки. На подушке, под спутанными волосами образовалось темное пятно пота: наступил кризис. Когда приехала еще одна скорая, Клару положили в гостиной на диван, сделали тоже несколько уколов. Катя хлюпала в изголовье Верусиной кровати, Глеб метался по квартире, Наталия давилась слезами на кухне, где готовила успокоительный отвар для всех нас… «Она вся в сыпи, а между пальцами у нее шелушится кожа… Я ничего не понимаю в болезнях…» Глеб волновался, глядя как молодой врач, сдернув одеяло с Веруси, поставил ее, бесчувственную и голенькую на ковер и растирая ее тело спиртом, ударил ее несколько раз по щекам, пока она не открыла глаза и не сказала хрипло: «Блядь, я тебе сейчас так вмажу…» Молодой врач просиял и тоже без сил присел на кровать. «А теперь спать и спать, обильное питье…» Я ожидал диагноза, но услышав его, удивился: «Корь и скарлатина одновременно. Исключительный случай… Завтра соберем консилиум». МОЯ же Веруся заболела воспалением легких. Я чувствовал себя беспомощным идиотом. Когда Клара пришла в себя, а две «скорые» уехали, мы все собрались на кухне, где Наталия налила нам по чашке горячего успокоительного отвара и отрезала по куску бисквита. Да, теперь уже настало время, когда и в отношении меня к этой семье, можно было сказать «мы».

– Клара, это Денис Михалыч, наш сосед и мой друг.

Клара безразлично кивнула головой и по щекам ее потекли слезы: «Я пойду к ней».

Она ушла, а мы долго еще сидели на кухне, вдвоем – Катя с Натой тоже ушли спать – курили, пили чай. И тогда Глеб задал мне вопрос, которого я ожидал:

– СкАжете, что и еЕ болезнь вы тоже описали?

Мне стало стыдно, я растерялся, хотя и ждал этого разговора.

– Я же сумасшедший старик, – предал я самое себя. – Глеб, забудьте все то, что я вам сказал.

– То-то, – слабо улыбнулся Глеб, – а то тоже мне: садовник, творец… Если уж разобраться, кто из нас творец, так это я: смотрите, сколько девок настрогал, да каких еще!»

Безусловно, он был по-своему прав.

***

ИЗ ДНЕВНИКА БАНКА. «Теперь я буду видеть ее каждый день. Я научу ее играть в карты. Она моя, и пусть я покупаю за деньги ее отчаяние, пусть, это еще больше подогревает меня. Не знаю почему, но в последнее время представляю ее, сидящей в кресле у Финков и играющей в карты. Неужели я настолько глуп, туп и ограничен, что мне не терпится показать ее всем своим? Неужели мне не достаточно, что она полностью принадлежит мне? Теперь осталось одно: найти С.С.»

***

ЖАРЕНЫЙ КАРП. – Так это вы и есть тот нахальный старик, который живет напротив?

Веруся хмыкнула и повернулась к стене. Глеб попросил меня посидеть с ней часа два, пока он сходит в аптеку за лекарством. Веруся отказалась от сладкого чая, не говоря уже о бульоне.

– Хочешь, я почитаю тебе что-нибудь? Она что-то промычала в ответ и замолчала. Разговор не получался.

– Меня зовут Денис Михалыч, и я вовсе не нахальный, с чего это ты взяла?

Тут снова показалась бледная насмешливая физиономия, нос, усыпанный веснушками и огромные, почти черные, как перезрелые мокрые вноградины (а ведь раньше они были светло-зеленые!) впалые глаза.

– А потому что вы подсматриваете за нами, за Катей, когда она моется у себя в комнате, ну тогда, когда горячую воду отключают… Да и за мной подсматриваете… Что вы забыли на балконе?

– Я там выращиваю…

– Ой, вот только этого не надо, – она сморщила нос, – так я вам и поверила. У вас, наверное еще и бинокль полевой имеется, так?

– Так, – признался я, тем самым расписываясь в вуаеризме – визуальном распутстве. – И все же на балконе я выращиваю цветы и овощи.

– Я хочу попИсать, а вы не понимаете, – наконец прошипела она и снова отвернулась. – Выйдите из комнаты, я схожу на горшок.

Я повиновался и вышел, а минут через пять, услышав грохот в комнате, распахнул дверь и увидел Верусю, лежащую на полу. Опрокинутый горшок валялся рядом. Я подхватил девочку и уложил в постель.

– Голова закружилась, – сказала она заплетающимся языком, делая слабую попытку натянуть на себя трусики. Я прикрыл ее одеялом, вымыл и убрал горшок, подтер пол.

– Ладно, давайте сюда свой чай, – вдруг донеслось до меня, и я обрадованный побежал на кухню.

После чая она сказала, что хочет спать. Я сел рядом с ней, в кресло, раскрыл еще неизвестного мне Арцибашева и углубился в «Санина». Но через минуту услышал:

– А мне слышалась музыка. Я ведь умирала, знаете? ОргАн, трубы какие-то, в общем: красиво. И чего меня вынули из смерти? Умирать совсем не страшно. Даже приятно.

– А как же твои родные? Мама, сестры? Глеб?

– Да я им, если честно признаться, вечно мешала. От меня проку-то никакого, одно беспокойство. К тому же Наталия скоро выйдет замуж, Катя почти живет свой больницей, дежурит там в две, а то и в три смены, мама вполне обойдется папой и Катей с Натой, а папа – тоже самое… Ну, вы меня поняли?

– Ты и сама прекрасно знаешь, что говоришь глупости, – возмутился я. – И что за мысли посещают твою хорошенькую головку…

– Знаете, я так устала от вас, что, пожалуй, посплю. Скажите маме, что я хочу жареного карпа. Никогда правда не ела, но хочется…

И она мгновенно уснула.

***

«ЗИМА, КУПЕ, ХАЛАТ ЗЕЛЕНЫЙ И ЧАЙ ГОРЯЧИЙ НА СТОЛЕ…». Ей долго открывали. В подъезде пахло кошками и пылью. Клара нервничала: она редко приходила к Тамаре с делом, обычно просто так, увидеться, поболтать, отдохнуть, одним словом. «Это она еще не знает о болезни Веруси, – подумала Клара, – если б знала, давно примчалась, принесла бы болящей орехов да икры.» На работу Тамаре она звонить не решалась, ей казалось кощунственным отрывать подругу от ТАКОЙ работы, да и вообще телефонный звонок мало вязался в атмосферой такого места, как анатомичка.

Очень странно, но ей никто не открывал. У Тамары не было друзей, кроме Клары с Глебом, в кино она практически не ходила, в театры и подавно, она домоседка, каких еще поискать. Клара на всякий случае, чтобы убедиться, что в квартире никого нет, постучала кулаком по мягкой обивке, но дверь вдруг поддалась, открылась и впустила Клару в дом. У нее тревожно забилось сердце, нехорошее предчувствие охватило ее и без того больное сердце. Она прямиком направилась в комнату, чувствуя, что Тамара где-то совсем рядом.

Она нашла ее лежащей на огромной кровати у себя в спальне. Тамара крепко спала, на тумбочке стояла пустая бутылка из-под водки и блюдце с ветчиной. Судя по тому, как засохло мясо, к нему притрагивались давно, может быть утром. Клара растолкала Тамару. Ей хотелось плакать.

Давно не мытые волосы, потухший взгляд, размазанная тушь, мятая несвежая ночная рубашка – такой Клара еще ни разу не видела подругу.

– Курить, – проговорила Тамара пересохшими губами, – курить и пить.

Клара принесла из кухни воду и пачку сигарет. Тамара долго пила, потом с наслаждением закурила.

– Что с тобой? Ты даже не закрыла двери?

– Все равно.

– Это не выход, – Клара показала не бутылку. – Тебе надо было придти к нам и все рассказать мне.

– Я никому не могу рассказать. По мне плачет психушка. Но раз уж ты пришла, я тебе скажу: я влюбилась.

Клара усмехнулась: это случалось с Тамарой не раз, но никто, ни сама Тамара, ни Клара не относились к этим влюбленностям серьезно, это было скорее похоже не игру.

– Я влюбилась в Соню.

Тут уж и Клара схватилась за сигарету, что случалось с ней крайне редко.

– Ты, мать, сбрендила.

– Я думала, что сумею как-то скрыть свое истинное чувство (Клара подивилась такому высокопарному слогу подруги, но продолжала внимательно слушать), принимая участие в ее жизни чисто внешне, как мать, ты меня понимаешь? Я привела в порядок ее квартиру, стала покупать ей вещи, кормить ее, она из интерната, хотя может быть и врет… Словом, жизнь ее изрядно потрепала, и она доверилась мне, рассказала кое-что из своей жизни, сказала, как зарабатывает себе на жизнь. Понимаешь?

– И все?

– Нет, не все. Она воспринимает меня, как мужчину. Ей нравится то, что я курю, что у меня тяжелый подбородок, она велит мне сделать короткую стрижку…

– Может тебе еще отрастить усы или бороду?

Тамара взяла еще сигарету.

– Тебе смешно? Это еще не все. Я провела у нее две ночи. Я решила так; пусть все идет, как идет. Мужчинам я никогда не нравилась. Впереди меня ждет полное одиночество. Я упустила то время, когда еще можно было взять ребенка из детдома, теперь, когда я старая, мне никто не позволит этого сделать…

– Тамара, я изо всех сил пытаюсь понять тебя… Я знала, что существует и ТАКАЯ любовь, что существуют и ТАКИЕ пары… Мое воспитание… Я не такая гибкая, как ты…

– Мне кажется, она уже родилась не девственницей. В ней все это заложено с первого дня. Рядом с ней мне хочется быть кем угодно, хоть мужчиной, хоть собакой, мне все равно. Вот так, Кларочка…

– А как же это? – И Клара снова показала на бутылку.

– Есть, милочка моя, такое понятие, как бисексуальность. Я застала (слово-то какое идиотское: «застала») Соню с мужчиной. Она ищет удовольствий в этом мире, эта маленькая развратная девочка. Кто-то очень хорошо потрудился над ней… Какое-то чудовище сделало ее жадной до удовольствий и бросило ее. А я не брошу.

– Знаешь, что я тебе скажу?… Может, тебе это покажется диким, но живи, как считаешь нужным, да, нужным и приятным. Мне кажется, я способна понять тебя.

– Даже если ты просто сделаешь вид, что поняла меня, я и за это буду тебе благодарна. – вздохнула Тамара.

Клара перевела дух, затушила сигарету и пошла в ванную. Там она выдавила из тюбика зубную пасту и ополоснув мятной водой рот, словно вернулась в прежнее, нормальное состояние: маленькая исповедь Тамары слегка растрепала ее представления о любви, да и не только.

Тамара по ее настоянию приняла горячий душ, заправила постель и предложила Кларе чаю с пирогом. Вишни, запеченный в бисквите, напомнили Кларе то, за чем она пришла.

– Если не возражаешь, я возьму кусочек пирога Верусе. Я ведь пришла сказать тебе, что у нее кошмарная болезнь, редкая и в иных случаях даже смертельная…

Тамара звякнула чашкой о блюдце.

– Корь и скарлатина одновременно. У нее во время кризиса были судороги…

Клара захлюпала носом, достала платочек. Тамара решительным движением направилась к шкафу, достала черную лакированную шкатулку, оттуда выпали несколько крупных банкнот.

– Какая же я дура, – Тамара сунула деньги Кларе в руку и, только убрав шкатулку на место, вернулась к столу. – Это непростительно, что я забыла про вас. Но если ты позволишь мне бывать в вашем доме, после того, что ты от меня здесь услышала, я почувствую себя полноценным человеком.

С мокрыми волосами, в зеленом шелковом халате, раскрасневшаяся от горячего душа, чая и присутствия рядом Клары, Тамара напомнила подруге самое себя, но только в тридцатилетнем возрасте, во время их первой встречи и знакомства. Это произошло в поезде, когда обе женщины возвращались из Москвы. Была зима, народу в купейных вагонах было мало: самое большее, по два человека в одном купе. Одной ночи хватило на то, чтобы Клара почувствовала в этой эстравагантной, резко отличавшейся от нее как внешне, так и внутренне женщине, очень одинокого и близкого ей по каким-то невидимым духовным параллелям, человека. Клара, тогда еще позволявшая себе покурить, призналась этой незнакомой, но умеющей слушать, женщине, в том, что взвалила на себя непосильную ношу ответственности за всю семью, освободив таким образом от нее своего мужа. «Закрыть глаза» в том смысле, что не умереть, – что было бы большим облегчением – а сделать вид, что не замечаешь метаморфоз, происходящих в муже – эта фраза 15-летней давности стала для Клары чем-то вроде вынужденного девиза. Она принимала Глеба таким, какой он есть. Она даже оставила Верусю, это неожиданное дитя, которое они зачали в кабинете физике, в школе, куда Клара пришла, чтобы помочь мужу заклеить окна; оставила, несмотря на его участившиеся измены, несмотря ни на что. «Пусть будет, – сказал тогда Глеб, густо намазывая клейстером бумажные ленты и заклеивая ими раму, в ответ на Кларины подсчеты (она сидела на подоконнике, раскрасневшаяся и загибала пальцы). – У тебя это хорошо получается». «У тебя тоже», – сказала она и они оба рассмеялись.