Читать книгу "Бывшие. Ты потерял Нас"

ГЛАВА 2

Двадцать восьмой этаж

Я смотрю на телефон в руке. На рожицу Мирона. На вибрацию.

Артём смотрит туда же.

– Я подожду, – повторяет он.

Я отворачиваюсь к стене. Принимаю звонок. Прижимаю трубку плотно к уху, чтобы голос Мирона не вылез наружу.

– Да, солнце.

– Мам.

– Что?

– Я после школы голодный.

– Мирон, у тебя в холодильнике суп.

– Суп холодный.

– Грей.

– А пирог когда?

– В субботу. Я тебе обещала.

– Ну точно?

– Точно.

– Точно-точно?

– Мирон, я на работе. Грей суп. И не открывай мне дверь, пока я не вернусь.

– Помню. Я не дурак.

– Знаю, что не дурак. Я люблю тебя.

– И я.

Бросает трубку первый. Эта его манера. Дав, чмок, и в дверь хлопнуть, чтобы я его не догнала с шарфом.

Я опускаю телефон. Поворачиваюсь.

Артём стоит на том же месте. Руки в карманах. Лицо то же. Только желваки на скулах ходят, как маятники.

– Сколько ему?

– Не твоё дело.

– Сколько?

– Семь.

Он закрывает глаза. Открывает.

– От Дениса?

– Да.

Он смотрит на меня так, будто я только что сказала, что земля плоская, а соль сладкая. Не поверил ни на секунду.

– Стрельцова.

– Что Стрельцова?

– Ты врёшь.

– Иди ты на хуй, Северов.

Я говорю это тихо. По-дворовому. Как когда-то говорила в общаге, когда соседка по комнате включала телевизор в час ночи. Артём моргает. Очень медленно моргает.

– Хорошо. Допустим. Допустим, я иду на хуй. Это будет потом. А сейчас ты идёшь в зал. Доделываешь съёмку. После съёмки поднимаешься в мой кабинет. Двадцать восьмой этаж, лифт справа, охрана пропустит.

– Я не поднимусь.

– Поднимешься. Иначе через час я буду у тебя дома.

– Адреса не знаешь.

– Лиза. У меня в холдинге служба безопасности из бывших полковников. Адрес я узнаю за две минуты. Без штрафа за раскрытие персональных данных, потому что мой юрист придумает законную причину.

– Это шантаж.

– Это констатация.

– Артём, у меня семилетний ребёнок. Семилетний. Если ты сейчас вломишься ко мне домой, ты его травмируешь. Ты понимаешь, что это такое?

– Понимаю.

– Точно понимаешь?

– Точно. Поэтому я прошу. Поднимись наверх. Один разговор. И всё.

Я смотрю на него. Я ищу в его лице того, того Артёма, парня с протёртым локтем. Не нахожу. Передо мной стоит мужик в костюме, который привык получать.

– Один разговор.

– Один. Длинный.

– Двадцать восьмой этаж?

– Двадцать восьмой.

– Хорошо.

* * *

Возвращаюсь в зал. Лера переодета в пятый лук. Жанна снимает. Кира стоит у монитора, цокает языком, тычет пальцем «эту убери, вот эту в подбор». Меня встречает взглядом, как голодная гиена встречает курицу.

– Ну что, Стрельцова. Долго ходила.

– Артём Сергеевич объяснил мне формат работы.

– Артём Сергеевич, значит. Понятно.

Я не отвечаю. Подхожу к Лере, поправляю воротник, прокладываю валиком ворс. Шёлк нагрелся от лампы, скользит под пальцами.

– Стрельцова, – шепчет Лера на ухо, – я тебе говорила, у него на тебя стояк.

– Лера.

– Что Лера. Я модель, я этих смотрю каждый день. На меня он три года смотрит спокойно. На тебя десять минут смотрел, как на кружку с водой в пустыне.

– Лера, давай поправим юбку.

– Поправим. И это, я тебя предупреждаю. У него невеста. Влада Окуневская. Слышала?

– Слышала.

– Так вот. Она сюда заезжает иногда без предупреждения. Если тебя застукает в его кабинете, ты больше не работаешь нигде. Ясно?

– Ясно.

– А у меня у самой с её папашей был один рекламный проект. Сорвался по моей вине. Я знаю, как он умеет. Он не сам бьёт. Он умеет позвонить трём людям, и тебя выкидывают из всех каталогов сразу. По всей стране. Ясно тебе?

– Ясно.

– Нравится мне, как ты это говоришь. Спокойно. В моём возрасте я бы уже орала.

– Я в твоём возрасте тоже орала.

– А чего перестала?

– Сын родился. Орать стало некогда.

Лера смеётся. Жанна щёлкает камерой. Лампы вспыхивают.

– Стрельцова, ещё вопрос.

– Ну.

– Ты замужем была долго?

– Год.

– Год?

– Год.

– И ты вдова с ребёнком семь лет, а замужем была год?

– Лера, у меня сейчас нет настроения биографию рассказывать.

– Я не лезу. Я просто считаю. И мне не складывается.

– А тебе и не должно складываться.

Лера поднимает брови. Помолчала. Потом:

– Стрельцова. Я знаешь, что про тебя думаю?

– Что?

– Что у тебя за плечами стоят такие дела, что я бы их за неделю поседела. И ты с ними одна. И ты их тащишь. И мне это нравится.

– Спасибо.

– На.

Она достаёт из своей сумки шоколадку. Большую. Дорогую. Целую плитку.

– Это тебе. Сожри по дороге домой. Поможет.

Я беру. Кладу в свою сумку. Лера машет Жанне:

– Жан, давай ещё пять кадров и я труп.

Я отхожу.

Кира всё это время смотрит в монитор, но я знаю. Кира всё слышит. У Киры уши не для красоты.

Через полчаса я переодеваю Леру в шестой лук. Чёрный смокинг на голое тело, белая рубашка, бабочка. Жанна в восторге, ходит вокруг, щёлкает.

– Лера, голову вверх. Лера, плечо ниже. Не лицом, скулой. Скулой. Да. ДА. Стрельцова, ты гений.

– Я не гений. Я оделась.

– Оделась она. Стой так. Стой. Стой, я сказала.

* * *

Съёмка заканчивается в шесть. Лера падает на диван с бутылкой воды, орёт «я тебя люблю, Стрельцова, серьёзно, я хочу на следующую съёмку только тебя», обнимает, целует мокрыми губами в щёку.

– Дай номер.

– Лера...

– Дай номер, я тебя отдельно нанимать буду. У меня кампания осенью, бренду нужны три ролика, мне нужен мой человек. Будешь моим человеком?

– Лера, я не уверена, что я останусь в этой индустрии.

– Чего вдруг?

– Личное.

– Лиза. Если личное – это карие глаза с ямочкой, я тебе так скажу. Личное проходит. Работа остаётся. Записывай номер.

Я диктую. Она тычет в свой телефон, отправляет себе.

– Готово. Ну, давай. И, Стрельцова.

– Что?

– Ты молодец. Я давно так не работала.

Уходит. За ней ассистент с её шубой. За ней её водитель. За ней её менеджер.

Жанна подходит, садится рядом со мной на тот же диван. Молчит. Я молчу.

Потом она:

– Я тебя жду в машине, кобыла.

– Жан, я не еду домой.

– Я знаю.

– Ты знаешь?

– Я с самого утра знаю, что ты сегодня не поедешь домой со мной. Я тебя жду на стоянке. Будешь готова – спустишься. Будешь сидеть наверху до утра – сама сядешь в такси. Но в любом случае я внизу.

Я смотрю на неё. Жанна Корчак, тридцать четыре года, разведённая дважды, бездетная, с собакой по кличке Вова. Фотограф от бога. Подруга от другого бога.

– Спасибо.

– Не благодари. Иди уже. И смотри, не наделай глупостей.

– Что считается глупостью?

– Всё, что тебе сейчас захочется, кобыла.

Я киваю. Беру сумку. Иду к лифту.

* * *

Двадцать восьмой этаж.

Лифт у Северова отдельный. Прозрачный. Едет вверх вдоль стеклянного фасада, и Москва раскрывается под ногами, крыши, краны, реки огней. Я не смотрю. Я смотрю на свои руки. Маникюра нет, лак облез на трёх пальцах. Обручального кольца тоже нет, я сняла после Дениса. Ничего я не Стрельцова, на самом деле. Никто.

Двери открываются в холл. Девушка за стойкой улыбается, как обученный пёс.

– Вы Лиза?

– Я.

– Артём Сергеевич ждёт вас. Прямо.

Иду прямо. Пол паркетный, тёмный. Стены белые, на них обложки «Витрины» в рамках. Лица. Лица. Лица. Зорина. Какая-то блондинка. Какая-то брюнетка. Влада Окуневская, я её узнаю по лбу, по острым скулам, по этим глазам ледяной воды.

Кабинет Артёма – последняя дверь. Открыта.

Захожу. Огромное помещение, два стола, диванная зона, бар у окна. У окна стоит он. Снял пиджак, рукава закатаны. Смотрит на город. На столе – бумаги, ноутбук открыт, на ноутбуке заставка с логотипом холдинга.

– Закрой дверь.

Я закрываю.

– Садись.

– Постою.

– Лиза. Сядь.

Я сажусь на край дивана. Прямая спина. Сумка на коленях. Готовая к отбытию.

Он не оборачивается.

– Я тебя слушаю.

– Что слушать?

– Историю. С самого начала. Восьмилетней давности. Пожалуйста.

Я выдыхаю. Считаю про себя до пяти.

– Артём Сергеевич. Истории не будет. Я сейчас встану и уйду. И больше мы с тобой не увидимся.

– Увидимся.

– Не увидимся.

– Лиза.

Он поворачивается. Одной рукой опирается на подоконник, другую держит в кармане. Поза из светской хроники. Меня раздражает – не поза, а то, как ему это идёт.

– У меня в Милане был один разговор. С Кирой. По телефону. Через три недели после моего отъезда. Она сказала: «Тёма, к тебе ходит какая-то Лиза, я ей сказала, чтобы она от тебя отстала, потому что у тебя сейчас стажировка и тебе не до неё». Я тогда попытался дозвониться до тебя. Не дозвонился. Но решил: ну Кира всё-таки сестра, наверное, всё в порядке. Через две недели я тебе позвонил с другого номера. Длинные гудки, никто не берёт. Через месяц приехал на Новый год – ты съехала. И пошло-поехало.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– У тебя своя версия. У меня своя. Мы с тобой не сошлись восемь лет назад. Сейчас не сойдёмся.

– Лиза. Ты мне не дала ни одного шанса.

– Я тебе дала шанс. Я тебе написала четырёхэкранное письмо. Я тебе звонила одиннадцать раз. Я приезжала к твоей матери в Сокольники, стояла у её подъезда полчаса, пока она мне не сказала через дверь: «Лиза, если ещё раз появишься, я Тёме сама напишу, что ты сумасшедшая». Я считаю, шансов было достаточно.

– Лиза, я ничего этого не знал.

– А теперь знаешь.

– И я считаю, что меня кинули в этой схеме все, кроме тебя.

– Я тебя не кидала, Артём. Я тебя любила.

– Любила.

– В прошедшем времени. И с тех пор много чего изменилось.

Он отворачивается к окну. Я вижу его спину в белой рубашке, пятно лопаток, шею, уши. Уши те же. Маленькие. С розовыми мочками.

– Сын мой?

Тишина.

Лампы тут не гудят. Тут вообще ничего не гудит. Тут стерильно, как в операционной.

– Я тебе ответила, Артём.

– Ты соврала.

– Я тебе ответила.

– Покажи мне его.

– Нет.

– Лиза.

– НЕТ.

Я встаю. Сумка падает с колен. Ловлю.

– Артём Сергеевич. У меня сын. У меня покойный муж. У меня ипотека и долги. И у меня нет ни секунды, ни сил, ни желания решать твои проблемы с тем, что было восемь лет назад. Закончили?

– Не закончили.

Он подходит. Я отступаю. Спина в дверь.

– Лиза. Мне надо знать.

– А мне надо домой.

– Если он мой...

– А если нет?

– Тогда я отстану.

– Тогда отстань заранее. Для экономии нервов.

Он смотрит мне в лицо. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах его рубашки, чистый, поглаженный, дорогой. Чужой. Чужой, чужой, чужой.

– Не отстану, – говорит он.

– Тогда я с тобой судиться буду.

– За что?

– За преследование. Мне юрист подскажет.

– Лиза, ты бредишь.

– Бредишь ты.

– Громова.

– Не Громова.

– Стрельцова.

– Тоже нет уже.

– Какая ты тогда?

– Никакая.

Он берёт меня за подбородок. Не грубо. Не нежно. Просто берёт, как берут чужой подбородок, чтобы посмотреть в лицо. Я бью по руке. Он отпускает.

– Уходи, – говорю.

– Ты уходи.

– Я и ухожу.

В этот момент дверь в кабинет открывается. Без стука.

Влада Окуневская.

* * *

Она такая, как с обложек. Ещё лучше. Рост метр восемьдесят, ноги от ушей, волосы льняные, лицо в форме сердца. На ней пальто верблюжье, под ним джинсы и водолазка. На запястье – часы тяжёлые, мужские, его, скорее всего.

Останавливается на пороге.

Смотрит на меня. На него. На меня. На него.

– Тёма.

– Влада.

– Это что?

– Это стилист со съёмки, я с ней разговариваю по работе.

– У стилистов сейчас рабочее время в кабинете главного?

– У этой да.

Влада улыбается. Улыбка кривая. Зубы белые, ровные, как кафель.

– Девушка. Тебя как зовут?

– Лиза.

– Лиза. Очень приятно. Я Влада.

– Знаю.

– О, ты знаешь, кто я. Хорошо. Тогда ты, Лиза, наверное, знаешь, что человек, у которого ты сейчас в кабинете, через четыре месяца женится на мне. Знаешь, да?

– Знаю.

– Замечательно. Тогда ты, я думаю, сейчас возьмёшь свою сумочку и пойдёшь в коридор. Подождёшь там, пока мы с Артёмом Сергеевичем кое-что обсудим. Договорились?

– Влада. – Артём шагает к ней. – Не сейчас.

– Сейчас, Тёма.

Я смотрю на них. На неё, на него. И что-то у меня внутри, что восемь лет лежало под бетоном, шевелится и встаёт на ноги.

– Влада, я с удовольствием выйду в коридор. Только не потому, что вы попросили, а потому, что мне в любом случае пора домой. У меня сын ждёт.

– Сын?

– Семь лет.

– Какая прелесть. У тебя есть мужчина?

– Был. Умер.

– Соболезную.

– Спасибо.

Я иду к двери. Влада не отступает. Стоит точно на пути. Я останавливаюсь в шаге от неё.

– Извините.

– Извиняю.

Не отступает.

Артём:

– Влада, отойди. Дай человеку пройти.

– Сейчас. Лиза. У меня к тебе один вопрос.

– Слушаю.

– Ты раньше работала со «Северов Медиа»?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– А с Артёмом Сергеевичем лично?

– Нет.

– А почему он на тебя смотрит так?

– Как?

– Как смотрит в детстве на маму.

Тишина.

Я улыбаюсь. Я учусь у неё улыбаться так – белыми зубами, тонкими губами, без глаз. У меня получается хуже, но получается.

– Влада, я не знаю, как смотрит Артём Сергеевич. Я с ним сегодня впервые работаю. И, насколько я понимаю, последний раз.

– Последний?

– Точно.

– Тёма, ты слышишь?

– Слышу.

– Хорошо. Тогда, Лиза, удачи тебе. И сын тебя пусть ждёт.

Она отступает. Я выхожу.

В коридоре прислоняюсь к стене. Хочется выматерить весь двадцать восьмой этаж. Не делаю.

За закрытой дверью слышу, как Влада начинает на низких тонах. Сначала тихо, потом громче. Я не разбираю слов, только интонацию. Она говорит, говорит, говорит, и не даёт ему вставить ни слова. Потом коротко: «КТО ОНА?!». И его ответ, спокойный, ровный: «Влада, мы не здесь это обсуждаем». «А где?!». «Дома». «У нас нет дома, Тёма, у нас есть твоя квартира и моя квартира, и до загса четыре месяца, и я уже не знаю, есть ли эти четыре месяца». Тишина. Потом его голос, ещё тише: «Влада, выйди».

Я отлипаю от стены. Иду к лифту.

В лифте смотрю на себя в зеркальную стенку. Лицо моё. Вроде моё. Только глаза стали колодцами, в которых ничего нет.

Лифт спускается двадцать восемь этажей. На четырнадцатом останавливается.

Двери открываются.

В лифт заходит Кира.

– Лиза Громова, – говорит она спокойно. – Я тебя сразу узнала.

ГЛАВА 3

У школьных ворот

– Лиза Громова. Я тебя сразу узнала.

Кира входит в лифт. Двери закрываются. Зеркальные стены отражают нас обеих, и я смотрю на отражение – она в чёрном кашемире, я в чёрном костюме, две женщины в чёрном в стеклянной коробке.

– Стрельцова, – говорю.

– Ну да. Стрельцова. Я в курсе.

– Вы уже многое знаете.

– Я многое знаю, Лиза. Это моя работа.

Лифт ползёт вниз. Двадцать седьмой. Двадцать шестой. Двадцать пятый.

– Кира Сергеевна.

– Просто Кира.

– Кира. Что вы хотите?

– Поговорить.

– Я не уверена, что мне есть о чём с вами разговаривать.

– Есть. Поверь.

Она нажимает кнопку «минус один». Парковка. Лифт меняет направление, ползёт ниже.

– Лиза. Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?

– А что я сейчас сделала?

– Ты вошла в кабинет к моему брату и пробыла там сорок минут. И сорок минут назад туда же зашла его невеста, дочь олигарха Окуневского. Ты понимаешь, что в ближайшие двое суток у тебя будут проблемы?

– Я и сейчас живу с проблемами, Кира. Перебьюсь.

– Лиза, не строй из себя.

– Кира, я не строю.

Двери открываются. Бетонный пол парковки. Лампочки гудят. Где-то едет машина по пандусу.

Кира выходит первая. Я за ней.

– Идём, поговорим в моей машине.

– Я в чужие машины не сажусь.

– Лиза.

– Я в чужие машины не сажусь, Кира. У меня сын дома. Мне ехать за ним. Говорите здесь.

Она останавливается. Поворачивается ко мне. Лампа над нами мигает.

– Восемь лет назад я тебе ответила с его аккаунта. Ты помнишь.

– Помню. Каждое слово помню.

– Я не жалею, что ответила.

– Я знаю.

– Тёме нужна была стажировка. Ему нужен был старт. Если бы ты тогда выкатила на него ребёнка, он бы вернулся, и его карьера была бы в гробу.

– Кира, у меня самой карьера в гробу. И что?

– Это твой выбор был.

– Это был выбор, который вы за меня сделали. Не мой. Ваш.

– Лиза.

– Что Лиза?

– Я не одна это сделала.

– А кто ещё?

– Мама.

Я моргаю. Кира смотрит мне в лицо, и впервые за этот разговор у неё не охотничьи глаза, а уставшие. Серые, как у всех Северовых.

– Мама.

– Да. Мама с Тулы. Та, которая сейчас в Сокольниках. Она тогда позвонила мне в офис и сказала: «Кира, у Тёмы какая-то баба беременная, не дай ему испортить себе жизнь». Я ей ответила: «Поняла». И сделала.

– А мама знала, что там ребёнок?

– Знала.

– А Артём не знал.

– А Артём не знал.

– И сейчас не знает?

– А сейчас не знает. Я ему тогда сказала, что какая-то Лиза приходила и просила денег. Я сказала, что я её послала. Тёма мне поверил, потому что мы все ему говорили, что ты к нему за деньгами цеплялась.

– Кира.

– Что Кира?

– Я тебя сейчас придушу.

– Не придушишь. У меня охрана внизу пасётся.

– Мне всё равно.

– Лиза, остынь. Я тебе говорю это не из жалости. Я тебе это говорю, потому что вижу, что у тебя, в отличие от меня, есть какие-то остатки совести. И я тебе предлагаю – забери деньги, уезжай, не мешай ему жениться на Окуневской, и через год Окуневский пристроит к холдингу ещё восемьсот миллионов. Ясно?

– Кира.

– Ясно?

– Идите вы все к чёрту, Кира. Ты, мама в Сокольниках, и Окуневский с восемьсот миллионами. У меня нет работы и у меня нет денег. И если у меня будет выбор между Калугой за пятьсот тысяч и Москвой со своим сыном, я выберу Москву. Без вашего согласия.

– Лиза, мы тебе работу не дадим.

– Уже знаю.

– Мы тебя из индустрии вычистим.

– И с этим тоже как-нибудь разберусь.

– А ты упрямая.

– Я мать, Кира. Я не упрямая, я мать. Это разные вещи.

Кира выдыхает. Лезет в сумку. Достаёт чековую книжку. Прямо в подвальной парковке достаёт чековую книжку, как в фильме конца девяностых. И ручку.

– Лиза. Последний раз. Назови сумму.

– Кира.

– Любую. Я тебе сейчас выпишу любую.

– Кира, я тебе один раз говорю. Если ты ещё раз ко мне или к моему сыну подойдёшь, я иду в полицию с архивом переписки. У меня всё сохранено. Письмо от Киры с аккаунта Артёма Северова. Дата, время, отправитель Москва, адресат Лиза Громова, текст. И заявление: преследование, давление, угрозы. И дальше пресса, и дальше суд. Понятно?

Кира смотрит на меня. Долго. Молчит.

– Я тебя недооценила.

– Это я вижу.

Сзади открываются двери лифта. В парковку выходит Артём. Без пиджака. Идёт быстрым шагом.

– Кира. Ты что тут делаешь?

– Разговариваю.

– О чём?

– О погоде, Тёма. О чём ещё с твоими стилистами разговаривать.

Артём останавливается. Смотрит на чековую книжку у неё в руке. На ручку. Лицо у него меняется. Я никогда не видела у него такого лица.

– Кира. Дай.

– Что дать?

– Книжку. Дай.

Он протягивает руку. Кира убирает книжку обратно в сумку.

– Тёма. Не позорься.

– Кира, ты что сейчас сделала?

– Я ничего ещё не сделала. Я предложила. Отказались. Тема закрыта.

– Тема не закрыта.

– Тёма, дай Лизе уехать. У неё ребёнок дома.

– У неё ребёнок дома, который, возможно, мой ребёнок.

Кира молчит. Я молчу. Артём смотрит на сестру.

– Кира. Восемь лет назад ты мне говорила, что Лиза приходила за деньгами. Это правда?

– Тёма, не сейчас.

– Это правда?

– Тёма.

– ЭТО ПРАВДА?!

Голос разносится по парковке. Где-то в углу кричит автосигнализация. Я вздрагиваю. Кира – нет.

– Нет, Тёма. Это была не совсем правда.

– А что было совсем?

– Тёма, мы с тобой не на парковке это обсуждаем. Поехали домой.

– Кира, ты мне восемь лет назад наврала.

– Я тебя защищала.

– От кого?

– От себя самого.

Артём смотрит на меня. Я смотрю на Артёма. Между нами стоит Кира, и я вижу на её лице – впервые – что-то, похожее на стыд. Не сильно похожее. Но похожее.

Артём поворачивается ко мне:

– Лиза. Прости.

– Артём Сергеевич. Я уже всё сказала. До свидания.

– Лиза, постой.

– Не стою.

Я разворачиваюсь, иду к выходу из парковки. Слышу, как сзади Артём начинает на сестру. На полном голосе. Слов я не разбираю, я уже на улице. Свежий воздух. Ноябрь. Промозгло. Машина Жанны под фонарём.

* * *

Жанна сидит за рулём, курит в открытое окно. Видит меня, выкидывает окурок, заводит мотор.

– Ну?

– Поехали.

– Куда?

– Домой.

– Просто домой?

– Просто домой, Жан.

Она едет молча. Я смотрю в окно. Москва течёт мимо. Реклама, фары, переходы.

– Лиза.

– А.

– Ты как?

– Никак.

– Это плохо.

– Не плохо. Никак.

Она кивает. Молчит ещё минут десять. Потом:

– Жанна знает, что у тебя в студии было?

– Жанна – это ты. Ты в третьем лице о себе говоришь?

– Иногда. Когда волнуюсь.

– У меня в студии была сцена. У меня в кабинете была вторая сцена. У меня в лифте была третья сцена. И у меня в парковке была четвёртая. Хватит на сегодня?

– Хватит.

– А ещё мне кто-то предложил пятьсот тысяч рублей за то, чтобы я уехала в Калугу.

– Кто?

– Сестра.

– Бля.

– Бля.

– Ты согласилась?

– Жан.

– Шучу. Но цифра приличная.

– Пошла она нахуй с этой цифрой. И с её Калугой.

– Согласна.

– И ещё одно мне сегодня сказали.

– Что?

– Что Окуневский нас по индустрии пустит на дрова. Меня и тех, кто со мной.

– Подожди.

– Что подожди?

Жанна притормаживает у светофора. Поворачивается ко мне.