Читать книгу "Пять строк из прошлого"

– Так, товарищи пионеры, задача перед нами стоит следующая, – Бадалов начал привычно командовать, молодой сотрудник безучастно стоял рядом. – Первое. Освобождаем данную комнату от всяческого присутствия. Выносим столы, стулья и прочую хрень в место, куда укажет товарищ Семен, – кивок в сторону бородатого. – Далее. Начинаем ломать данную перегородку. Она под обоями – деревянная. Инструментом нас обещали обеспечить, – институтский Семен утвердительно кивнул. – Затем выносим мусор. А потом… Ну, когда доберемся до «потом», я объясню, что конкретно предстоит делать.

Довольно быстро все устроилось. Бородатый Семен показал мальчикам, куда выносить столы-стулья (в соседнюю аудиторию), и принес им инструмент – топор, пару гвоздодеров, лом, ножовку, шпатели и пять пар ношеных брезентовых рукавиц.

– Переодевайтесь и начинайте, – повелел «пионерам» Бадалов, – мне надо отойти по спецзаданию. – И исчез.

– Ясное дело: к бабе пошел, – пробурчал Пит.

– У тебя, Петрюндель, только бабы на уме, – усмехнулся Кирилл.

– Хорошо, не к бабе, а поспать в общаге, так тебя больше устраивает?

– Почему б не предположить, что он действительно по делам отправился? – защитил бригадира романтический Антон – скорее, из духа противоречия.

– Тоша, кто с таким блудливым видом ходит по делам? – припечатал Эдик.

– Кто за мое предположение насчет бабцы? – вопросил Пит и первым же поднял руку. К нему присоединился Эдик.

– Кто за «сон»? – спросил Кирилл и поднял две руки.

– А вы, пионер Антон? Вы, видимо, считаете, что товарищ Бадалов встал где-то на трудовую вахту? Перевыполняет план завершающего года девятой пятилетки? – вопросил Кирилл.

– Ага, встал и стоит, – пробурчал Антон.

В итоге сошлись на том, что скоро бригадира ждать не придется, а раз так, то и трудовым энтузиазмом гореть нечего. Хотя… Все равно что-то делать нужно… Антон про себя подивился, как быстро испарился в них рабочий порыв. Для того понадобилось растворить десяток квартирьеров в целом отряде незнакомых ребят, а потом попасть на тяжелый труд на бетоне, да оказаться в неласковых лапах Бадалова. Но вслух он делиться своими мыслями с товарищами не стал.

Первым делом парни проверили ящики всех брошенных столов и шкафа. Во время квартирьерства они таскали тумбочки для палаток и, бывало, обнаруживали в них кое-что интересненькое. Например, однажды нашлось полпачки египетских сигарет «Нефертити» – таких они раньше в продаже ни разу не видывали.

В столах оказалось пусто – ни единого трофея. «Жмоты», – подытожил Пит. Ни шатко ни валко снесли всю мебель в указанное место. Бадалова все не было.

– Ломаем стену? – предложил Антон.

– Ломать не строить, – заключил Кирилл и поплевав на руки, схватил лом. – Держись, родной институт! Сейчас ты у меня пойдешь под снос.

Что Антону нравилось в друге – умение пошутить, да остроумно, в любой ситуации.

Сначала от стенки отодрали обои – их оказалось три или четыре слоя. В самом низу оказались наклеены газеты.

С ума сойти, 1938 год! «Вечерняя Москва», второе августа, 10 коп.

Антон бросил работу, стал изучать напечатанное.

Фотки с какими-то несегодняшними лицами, непривычный шрифт, полузабытые названия и исторические перипетии: «Трудящиеся нашей великой Родины заявляют о готовности защищать ее от посягательств врагов… Пусть помнит японская военщина, позволившая себе наглую провокацию…»

И тут же, рядом на первой странице: «Приемные испытания в вузах, первый день…» А около: «В оранжереях Московского треста зеленого строительства началось второе цветение роз…»

На последней странице – реклама: кинотеатр «Художественный», сегодня и ежедневно звуковой фильм «Пепо». В фойе кинотеатра днем джаз-оркестр под упр. Фельдмана, вечером гавайский ансамбль при уч. арт. Марка Волховского. В «Ударнике» два фильма идут в одном сеансе: «Чапаев» и «Ленин в Октябре»…

«Открылся показательный магазин № 30, ул. Горького, 122, напротив Белорусского вокзала: имеются постоянно в большом выборе хлебобулочные изделия: сдоба, пирожные, торты, рулеты, кексы, фруктовые пироги, восточные сладости… При магазине оборудован цех по выпечке жареных пирожков, пончиков, хвороста, слоеных пирожков, кулебяк…»

Да, неплохо было бы сейчас схарчить парочку жареных или слоеных пирожков.

А дальше: «Пишущие машинки имеются в продаже …» И частные объявления. Продаются: каракулевое пальто; кровать с волосяным матрасом; два разных человека хотели бы купить велосипед… Почему с рук, а не в магазине? Дефицит? Да, в тридцать восьмом году народ жил небогато… Дальше – раздел обмена и съема жилья, в основном речь идет о комнатах, на квартиры не замахивается никто. Как и сейчас, столица ценится выше, чем периферия. За две комнаты в центре Краснодара, к примеру, просят одну комнату в Москве… А вот – в подмосковной Михайловке недалеко от станции продается стильная (так написано!) зимняя дача 43 метра с летней верандой, с личным телефоном и ванной.

Множество объявлений о приеме на работу. В куче мест требуются инженеры самого разного профиля – в основном в провинции: в Тамбове, в Дальневосточном крае, на строительстве Сталиногорской ГРЭС в Тульской области… Индустриализация, что вы хотите.

– Эй, парень, харэ зависать! – вернул Антона к действительности Кирилл.

– Подожди, интересно же!

– Товарищ пионер Антон! Для чтения вам открыты библиотеки.

– Прикольно ведь!

– Ты читать сюда пришел?

Кирюха отодрал газетный лист и двинул гвоздодером в стык двух длинных горизонтальных досок. Инструмент отскочил.

– Ах, ты сопротивляться!

Посыпались удары. Пит стал орудовать топором, Антон попытался пробить отверстие между досок ломом. Наконец Кириллу удалось со скрипом и скрежетом вытащить из стенки первую доску. Под ней открылось внутреннее пространство сантиметров в десять, набитое – видимо, для звукоизоляции – всяким хламом: опилками, скомканной бумагой, рваными тряпками. За ветошью виднелся следующий слой досок.

– Нужны носилки, – глубокомысленно проговорил Кирилл, – чтоб все это гамно вынимать да выносить.

– А так как носилки отсутствуют, можно перекурить, – подхватил Пит.

– Пора б Бадалову вернуться, – завел свое Эдик. – Время обеденное.

– Что толку сидеть курить или ныть? – резонно возразил Кирилл. – Все равно нам самим эту стенку рушить. Давайте приступим. Скинем всю эту трихомантию на пол, потом соберем.

– Вот, я слышу речь не мальчика, а мужа, – поддержал Антон. – Погнали!

– Давай, поскорее закончим, чтобы быстрей вернуться на бетон, – скептически возразил Пит, но при том перехватил у Кирилла гвоздодер и взялся отламывать доску.

И вдруг! Вместе с мусором и рухлядью, вылетающим из межстенового пространства на пол, брякнулось что-то весомое.

Мальчики обступили упавший предмет. У их ног валялся небольшой плоский параллелепипед не более десяти сантиметров в длину. Он был тщательно обернут вощеной бумагой и накрепко перевязан бечевкой.

– Ничего себе! – воскликнул Антон.

– Клад, – подхватил Кирилл.

– Вскрываем, – подытожил Пит.

Они развязали бечевку, развернули бумагу.

Взорам мальчиков предстала жестяная коробочка с надписями старинными шрифтами, древним стилем:

Наркомпищепром СССР

Гос. Конд. Ф-ка

Красный Октябрь

Москва

– Хрень, – припечатал Пит, – монпансье какое-нибудь.

– Фамильные драгоценности, – предположил Антон. – Бриллиантовое колье с изумрудами. Сокровище от дореволюционной тещи.

– Сдадим государству, – подхватил Кирилл, – получим двадцать пять процентов, плюнем в лицо Бадалову, купим шелковое белье – и в Ялту.

– Давайте уже откроем, – проклюнулся Эдик.

Кирилл развязал сверток и отворил плотно пригнанную крышку.

Внутри лежал небольшой листок, исписанный тонким красивым почерком чернильной ручкой.

– Я ж говорил – хрень! – досадливо высказался Пит.

– Этим стулом мастер Гамбс начинает очередную партию мебели, – подхватил начитанный Антон.

– Что там? Карта сокровищ?

– Ага, сокровищ! В тридцать восьмом году! Все сдано в торгсин.

Антон развернул записку и вслух прочитал:

«Эва, дорогая, любимая девочка! Что бы ты ни услышала, что бы тебе ни говорили, помни, что я ни в чем не виноват. Справедливость восторжествует, я обязательно вернусь! Но на всякий случай результаты своей работы я спрятал на даче твоего отца. На чердаке, в правом углу, если смотреть от входа, под второй половицей от угла. И если вдруг мне не удастся самому, то ты сможешь достать их и использовать, и я завещаю тебе продолжить мою работу. Я люблю тебя, Эва, и прости меня, что я, возможно, заставил тебя страдать. Твой К. П. 28/VII – 38 г.».

– Да, все тот же тридцать восьмой, что и в газетах, – с чувством добавил он от себя. – Любовное письмо.

– Ф-фигня! – с чувством выговорил Пит.

– Смотрите! – вдохновенно воскликнул Антон. – За этим ведь явно какая-то драма! Если не трагедия! Разве не интересно, что с этими людьми произошло?

– Ох, пионер Тоша, да ты у нас настоящий романтик, хе-хе: вагинострадалец.

– А ты, Петрюндель, циничный балбес! И болванистый циник!.. Короче, я забираю эту коробку и записку себе.

– Не будешь сдавать клад государству, хе-хе? А как же законные двадцать пять процентов?

– Обойдусь!

Тоша сунул коробку с запиской в свой рюкзак.

И тут растворилась дверь, и на пороге возникла персона, которую мальчики менее всего думали здесь увидеть.

– Юлька… – протянул пораженный Антон. В полуразрушенную комнату вошла его возлюбленная, точнее, его неразделенная любовь – Юля Морошкина.

Она училась с ними в одной группе физматшколы. В стройотряд ее не взяли: «Девчонок не берем!» Где она проводила лето, что с ней, парни не знали. Антон принципиально себе сказал: не буду ей звонить.

Обычная, старая как мир история, но всегда переживаемая с полным накалом – особенно когда происходит в жизни в самый первый раз.

Антон влюбился в Юлю. А она влюбилась в Кирилла.

А Кирилл – Кирилл ее не любил. Или, возможно, благородно уступал девушку другу.

Поэтому Юле ничего не оставалось, кроме как делать вид, что она просто дружит со всеми четверыми, включая Эдика и Пита.

– О, Джулай-Морнинг! – воскликнул при виде Юльки Пит, переиначив ее имя-фамилию под песню из репертуара «Юрайя Хип». И напел недурным баритоном: «There I was on a july morning Looking for love With the strength Of a new day dawning And the beautiful sun!»[1]1
  Композиция Дэвида Байрона и Кена Хенсли: «Я искал свою любовь в силе разгорающегося дня, под прекрасным солнцем» (Перевод с англ. авторов).


[Закрыть] – Произношение у него оказалось ничего, но песню он явно учил на слух, поэтому незнакомые слова «strength» и «dawning» Пит проборматывал так, что и не разберешь. Потом оборвал и вопросил снисходительно: – Ты тоже, Джулай-Морнинг, пришла искать свою любовь? – перефразируя песню и явно намекая на Кирилла. В обращении Пита с нею сквозила – как и в его обращении со всеми другими девушками – снисходительная высокомерная небрежность.

Какая красотка не будет польщена, когда в ее честь исполняют песни. Вот и Юля раскраснелась, разулыбалась. Движением руки свернула Петю.

– Концерт «В рабочий полдень» окончен.

– Ничего себе «полдень»! – проворчал под сурдинку Эдик. – Три часа дня.

– Ребят, вы не обедали? А я вам пирожков привезла, – рассмеялась Юля. – Собственного производства, с утра напекла.

– Ты слышишь, Кирилл? Она сама напекла. Какая девушка пропадает.

– Ну хватит, Пит.

– Пирожки – это хорошо, – со всей значительностью изрек Эдик. – Мы весьма проголодались.

– Да как ты нас нашла? – изумился Антон.

– О, это целая история. Вчера вечером я позвонила тебе, Тошик, домой, и мне твоя мама все о вас рассказала: что вы в стройотряде. И я с утра к вам в Немчиновку поехала. Нашла лагерь, захожу в штаб, где, спрашиваю, такие-то. «А! – говорит мне один, – вы пионеров навещать приехали?» – значит, вы у меня теперь пионеры, да? – «Пионеры сейчас далеко, – продолжает этот представительный, – с сегодняшнего дня выполняют спецзадание в родном институте». Сказал, на какой кафедре. Там и другой, кучерявый был, он говорит: «А если вы им привезли чего, пирожки, к примеру, то, – говорит, – можете их оставить, мы вечером вашим пионерам в целости-сохранности передадим» – а у самого лицо хитрое-хитрое.

– Вот комиссар, вот пройдоха!

– Ну и ничего я им не оставила, поехала сюда. А в электричках – перерыв. Короче говоря, я и сама есть хочу ужасно, не раз хотела сесть на пенек, съесть пирожок… Ну, идите, руки мойте, работники лома и топора.

И в полном соответствии с поговоркой: «Не было ни гроша, да вдруг алтын» – не успели парни вернуться, наведя на себя относительную чистоту, как появился Саня Бадалов. Вид он имел довольный, успокоенный, и Пит не преминул шепнул Кириллу: «Явно у бабы был».

Бадалов тоже проявил заботу о подчиненных – притащил целое богатство: десять бутербродов с вареной колбасой и десять – с сыром. Бутеры не выглядели рукодельными: много хлеба, мало сыра-колбасы. Явно не какая-нибудь бадаловская пассия сотворила, а купили их в институтском буфете. И запивкой бригадир обеспокоился: принес пять бутылок «буратино».

– Гуляем! – потер руки Кирилл.

Антон ревниво заметил, как значительно поглядывал на Юлю Бадалов: явно не против за девушкой приударить. «А, чтоб их всех! – с досадой думал Антон. – Пусть бы лучше Кирка с ней закрутил! Право слово, мне стало б легче!»

Юля накрыла на подоконнике. И пошел у них пир горой. Пирожки девушке удались: и с мясом, и с капустой, и с рисом-яйцами. Бадаловские бутеры меркли на фоне домашней выпечки.

– Вот спасибо тебе, Джулай-Морнинг! Угодила! Хорошая жена кому-то будет – а, Кирилл? – похохатывал Пит.

Съели все, выпили «буратино». Юля пошла выбрасывать промасленную бумагу и пустые бутылки. Бадалов сказал, что пойдет за носилками.

– Эх, сейчас бы придавить минут шестьсот, – мечтательно проговорил Эдик. – Явно мы с этим стройотрядом не досыпаем.

Вернулась Юля.

– Ох, что-то я приустала, – пожаловалась по-братски. – С шести утра на ногах.

И тут неожиданно выступил Кирилл: «А тебя сюда никто вообще не звал! Мы что, без твоих пирожков не обошлись? Шла бы ты куда подальше мелкими шагами».

Юля закусила губу. Огромные голубые глаза ее наполнились слезами. Она в сердцах выскочила из комнаты.

– Ты что, офонарел?! – закричал Тоша на друга и кинулся вдогонку за девушкой.

Догнал ее в коридоре. Пошел рядом… Что он мог сказать ей? Как утешить?

– Юлька, да не обращай ты на него внимания. Он идиот. Мы что-то ухайдокались сегодня, вот он и срывается.

Она остановилась у окна, отвернулась. Вытерла слезы.

Подумала: «Расплакаться бы. И чтобы Антон пожалел. Хотя бы он. Но нельзя. Ведь институт. День. Люди ходят».

– Прости, Антон, мне казалось, что я так любила его.

– Любила? В прошедшем времени?

Она тряхнула своими роскошными белыми волосами, сказала твердо:

– Да, все прошло.

– По-моему, кто-то здесь говорит неискренне.

– Ох, иди назад, Тошка. Тебя друзья ждут и новые трудовые подвиги.

А тут как раз навстречу – бригадир Бадалов, в каждой руке несет по паре носилок.

– О, пионер! Очень кстати. Давай, хватай одни носилки. Спасибо, барышня, за пирожки. Приходите к нам еще, – он пожирал девушку глазами.

– До свиданья, Тошик. И вам до свиданья, Саша. Всем нашим передавайте большой привет, – и Юля побежала в сторону парадной лестницы.

Они с Бадаловым взялись за носилки, тот впереди, Антон сзади, и вторую пару сверху положили поперек. Встреченные немногочисленные студенты, научные работники и тем более абитура посматривали на них с уважением: рабочая косточка, трудовой семестр, идут гвардейцы пятилетки!

В тот же вечер Антон с Кириллом продолжили выяснять отношения вокруг Юлии. После отбоя, когда все легли, они вдвоем убежали из палатки покурить. Им, «пионерам», в стройотряде курить запрещали. Даже специальный приказ по этому поводу на линейке зачитали. Во время рабочего дня Бадалову было наплевать, что они дымят, – выполнять приказ он не собирался. И «пионеры» не прятались, смолили во все тяжкие (когда курево было). А вечером и утром в лагере приходилось таиться.

Вот и в тот раз Антон с Кириллом отправились в тот аппендикс, ведущий от сортиров к забору, который поименовали Проспектом Облегчения. Закурили грубую пролетарскую «Приму» без фильтра – в стройотрядной лавке, где записывали в долг в счет будущего заработка, им курево продавать запретили. Просили купить у посторонних: шоферов автобусов, например. А когда ездили в Москву, приобрели табачок за живые деньги (которых было мало) в киоске у Новых домов.

Весь отряд сидел по палаткам: хождения после отбоя запрещались. Кто-то спал, упахавшись, однако из пары мест сквозь палатки доносился громкий веселый разговор и молодецкое ржание.

Когда парни искурили чуть не по половине сигареты, Антон наконец выговорил то, что давно собирался:

– Почему ты так обращаешься с Юлькой? Она ж так тянется к тебе. Любит тебя, – на последней фразе голос предательски дрогнул.

– Ох, Тоша, – досадливо проговорил Кирилл, но продолжать не стал.

– Ты это из-за меня, да? Уступаешь девушку другу? Вроде как: если ты видишь, что он влюблен, а ты на его пути, уйди с дороги – так[2]2
  Неточное цитирование «Песни о друге» на стихи Григория Поженяна: «А если случится, что он влюблен, а я на его пути, Уйду с дороги, таков закон – третий должен уйти».


[Закрыть]?

– Да не в этом дело, пионер Антон! Не в этом!

– А в чем же?

– Да не люблю я ее! Понял?! Могу по буквам: не люб-лю. Или так: не лю-блю. Понял? Я ее не лю, мля!

Антон обрадовался, конечно, однако возразил: «Но ведь можно, даже если не любишь, пойти ей навстречу…»

– Ага! – саркастически воскликнул Кирилл. – «Пойти ей навстречу»! Замечательно! То есть – что? Приманить, используя влюбленное ее состояние? Поиметь, а потом бросить? Ты извини, но лучше с самого начала: идите в попочку, дорогая Юля, – чтобы безо всяких надежд.

Они помолчали.

– Ладно. Давай еще по одной раскурим.

– Давай.

– Завтра «Союз-Аполлон» стартует. Говорят, сигареты с таким названием выпустят. Делать будут у нас, но из виргинского табачка.

– Боюсь, от виргинского в них мало чего останется. Знаешь, как работники фабрики «Ява» передают передовой опыт фабрике «Дукат»? «Мы, говорят, берем дерьмо, добавляем туда табак…» – «Ах, вы и табак добавляете?»

Антон анекдот этот слышал, но все равно рассмеялся. Переменил тему. Ему хотелось выглядеть значительным в глазах друга.

– Мой отец под старт «Союз-Аполлона» опять на полигон уехал. Первый раз в жизни такое: он в командировку, а мы тут знаем, куда, зачем и когда кто полетит… Он туда третий раз в этом году едет, много интересного рассказывал. – Кирилл попыхивал сигареткой. Оба держали их «по-окопному», в кулаке, чтобы огонька не было видно, и командир с комиссаром, запрещавшие курить, не зашухарили. – Туда, на Байконур, перед «Союз-Аполлоном» большая делегация американцев приехала. И отец рассказывал: на полигоне все стартовые площадки солдатики обслуживают. Так перед визитом всех солдатиков переодели в гражданку. А среди штатников много оказалось тех, кто по-русски спикает – из ЦРУ, не иначе. И вот один американец на КПП у такого переодетого солдафона спрашивает на чистом русском: «У тебя когда дембель?» – а тот на автомате отвечает: «Этой весной».

– Прикольно.

От того, что он наконец выяснил у Кирилла про отношения с Юлей, Антона охватила эйфория – он болтал и не мог остановиться, хоть голос понизил, перешел на возбужденный полушепот:

– У нас завтра стартует командиром корабля Леонов – а ты знаешь, что он должен был на Луну лететь? Была целая лунная программа, наши тоже готовились. И посадочный модуль создали – внешне, говорят, такой же, как американский. Только Леонов, в отличие от американцев, которых двое было, в одиночку должен был на Луну садиться.

– Почему ж мы не полетели?

– Ракета не прошла испытаний. Королев Сергей Палыч придумал такую, называлась «Эн-один»: огромная, вышиной почти в сто метров. Тридцать шесть реактивных двигателей в одном пакете! Но она несколько раз на старте взорвалась – там, на Байконуре… Ты только смотри! Никому!

– Нешто мы не понимаем. Строгий секрет! Государственная тайна.

Тут вдруг откуда ни возьмись донесся голос командира:

– Пионеры?! А вы что это тут делаете? Отбой был для всех!

Хорошо, они успели бычки в кусты выбросить, и Ульянов их с сигаретами не поймал.

На следующее утро в институте в комнате с разбомбленной стенкой Антон приступил к тому молодому бородатому парню, который брал их на работу: когда построили эту стенку да что в довоенные времена здесь находилось. Тот удивился и только плечами пожимал: «Кафедра здесь сто лет. А зачем и когда стенку построили, откуда ж мне знать».

Коробочку из-под монпансье с запиской Антон держал под подушкой. Улучив момент, когда никого не было в палатке рядом, рассматривал. Нюхал. Коробочка еле уловимо пахла леденцами. Записка была написана красивым, будто старинным почерком – раньше уделяли большое внимание каллиграфии, даже предмет «чистописание» в школе преподавали. Кто ее автор? Что с ним случилось? Кто эта Эва?

Старую деревянную стенку они разрушили за три дня. Вынесли мусор, накидали во дворе института – им показали, где. Они управились бы раньше, но Бадалов все время где-то пропадал – решительно у него поблизости имелась зазноба! – а «пионеры» без его пригляда не напрягались.

На задний двор института «зилок» привез кирпичи и пару мешков с цементом и песком. Перетаскали стройматериалы на носилках на кафедру. На месте деревянной стены стали выкладывать кирпичную.

Бадалов оказался каменщиком, вроде неплохим. Перестал сбегать с работы, повел кладку. «Пионеры» месили для него в корыте раствор.

Подсобников получилось много, целых четверо! А клал только бригадир. Антон попробовал – вышло криво, Бадалов рукой махнул: разбирай. Кирилл справился приемлемо – ему все удавалось, за что ни брался. Бадалов ему доверил кладку, а Эдик, Пит и Антон трудились у них двоих подсобниками. Ужасно гордый Кирка только покрикивал:

– Еще растворчика мне па-апрошу! Тоша, где кирпич? Почему я не обеспечен кирпичом? Что ты ходишь как в сметане?! Подавай мне кирпич немедленно!

За неделю выложили стенку – работали и в субботу.

«Союз» тем временем взлетел точно по графику, на орбите состыковался с «Аполлоном». Космонавты с астронавтами ходили друг к другу в гости и махали ручками с экранов телевизоров. Они проводили там, в вышине и невесомости, какие-то опыты, но главным было ощущение: русские и американцы снова подружились, и поэтому войны не будет. Статьи в «Правде» назывались «Встреча над Эльбой» и «Рукопожатие на орбите».

С понедельника парней сменяли девчонки: штукатурить построенную стену, а потом белить ее – или, может, красить, пока точно не решили. Бадалов явно подобрел, не шпынял мальчишек и меньше орал.

Однако с понедельника – «Союз» с «Аполлоном» расстыковались, но пока носились каждый по своим орбитам – «пионеры» вернулись в совхоз «Семеновский» на бетон.

И все пошло по новой: Бадалов матерился, мальчики надрывались.

– Бетон стынет! Что стоите, хавальники свои раззявили! Антон! Хватит о бабе о своей думать! Пионер Петя, что животом своим трясешь! Лопату схватил и вперед!

Вечером, в палатке перед отбоем «пионеры» делились своими недовольствами по поводу бригадира:

– Заманал он в корягу! – горячился Кир.

– Орет, как сержант на плацу! Мы ему, что, призывники-первогодки?! – подливал масла в огонь Антон.

– Да пропускай мимо ушей! – возражал Пит. – Брань на вороту не виснет. Подумаешь, нежности.

– Давайте сходим-пожалуемся Ульянову, – предложил Эдик. – У нас с командиром хорошие отношения, и он нас, я бы сказал, оберегает.

– Фу! – возмутился Кирилл. – За спиной? Стучать на бригадира?

Решили иначе… Наутро, как приехали в совхоз, дождались, пока другие бойцы потянутся к теплицам, окружили все вчетвером Бадалова.

– Мы, Саня, – ужасно труся, начал Антон, запинаясь, – тебя очень уважаем, как бригадира, и ценим твой авторитет, но все-таки просим тебя…

– Поменьше на нас орать! – гаркнул, перебивая, Кирилл.

– Да, – поддержал Пит, – и не надо, пожалуйста, личных выпадов: про баб и все такое.

– Или мы командиру Ульянову телегу напишем, – припечатал Эдик.

Бадалов обвел их взглядом – не испуганный, но удивленный. Ухмыльнулся: – Ишь, малята! Борцы за права человека! Что ж мне делать-то, если вы шевелитесь еле-еле? Вас доходчивое русское слово хоть подбадривает.

– Пусть подбадривает, – твердо сказал Антон. – Но без оскорблений.

– А как вы хотели? «Соблаговолите поднять носилочки и начать разрабатывать эту глыбу застывшего бетона, ети его мать»?

– Совсем не обязательно, но унижать-то зачем?

– Эх, вы, малъщики! Одно слово: пионеры! Вам бы в армии портянок нюхнуть! Так нет! Вы ж в вуз поступите, на военных кафедрах от службы спрячетесь! – проговорил Бадалов со всем возможным презрением. – И-эх! – повторил он известную присказку, – в танке вы не горели, триппером не болели, баб не гребли! Малята! – он выпустил изо рта длинную презрительную слюну и пошел прочь.

Однако с того момента стал бросаться на мальчиков гораздо меньше.

По вечерам, после ужина, занимались «культмассовыми мероприятиями». Развлекались не формально, для галочки, а от души. Писали капустники, шутили на стройотрядские темы, пели. Комиссар Владик Чернышов – видел, что у ребят получается, – привлек к самодеятельности Антона с Кириллом. Тоша в основном сочинял, Кир артистично выступал на сцене.