Текст книги "Кусок мяса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kusokmyasa-269847.jpg)
Автор книги: Анна Пушкарева
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Кусок мяса
Анна Пушкарева
В оформлении использовано фотографическое изображение Ивановой Р.М. (1894-1915) и Михеева Г.Г. (1876-1949).
Редактор О. Карташова
© Анна Пушкарева, 2021
ISBN 978-5-0055-1262-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть 1
Глава 1
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀г. Ровно, июль, 1916 г.
Несколько раз за время этой операции Машеньке становилось дурно. Странно, а она была уверена, что за два года, пока шла эта проклятая война, ей довелось насмотреться всего и даже к этому попривыкнуть. Но вдруг вернулось то первоначальное чувство, когда она только начинала свой путь в рядах сестёр милосердия, большей частью собирая окровавленные бинты с пола.
Сегодня она отчего-то не могла сосредоточиться и ассистировать, как положено. Конечно, Нил Осипович не будет ей за это выговаривать, но его недоуменный взгляд был для неё больнее всякой критики. Теперь все в ней сжималось в одну точку: все органы, все мысли, все чувства, – порываясь наружу приступом тошноты. Как только Машенька чувствовала, что ее начинает мутить, она принималась блуждать глазами по операционной, – это помогало отвлечься. В операционной не было ничего, кроме старинных часов, отсчитывающих со стены минуту за минутой…
Корпус часов был резной, причудливый, выкрашенный белой краской и залакированный. Надо же, так идёт в цвет халатов, занавесок, пелёнок и бинтов, – как будто для лазарета специально и изготовленный! Но, конечно же нет, никто не хотел ни войны, ни того подозрительного брожения, которое, как писала Машина мама, начинало вызревать уже и по уездам.
На стекле часов пунцовело маленькое засохшее пятнышко крови, – на нем то и дело останавливался взгляд Машеньки. Сказали, что на сегодня эта операция будет последней. В операционной висел тяжёлый и густой запах пота и крови. Сестра то и дело промакивала капли с лица престарелого, убеленного сединами Нила Осиповича, хирурга в маленьких круглых очках. Машенька подумала, как похож он на ее дедушку, такой же аккуратный, спокойный и какой-то абсолютно стоический. Уже сбились со счета, сколько было проведено сегодня операций, сколько ампутировано конечностей, извлечено пуль и зашито ран, а он держится молодцом, только в глазах – невыразимая печаль по тем, которых так и не удалось спасти.
Как бы ей хотелось, чтобы дед сейчас зашёл в эту комнату, и комната превратилась бы в их маленькую гостиную, где в углу стояла мерцавшая золоченными яблоками рождественская ёлка, а с комода на маленькую Машеньку по-доброму смотрел образ Николая Чудотворца. Этот образ в толстом, почерневшем от времени – только кое-где ещё можно было разглядеть следы позолоты, – окладе, был бережно внесён сюда матерью накануне. Мама сказала, что у святого день памяти, а Машенька тогда почему-то решила, что день памяти – это день рождения, – совсем как у неё будет в начале января. И маленькая девочка сказала себе, что необходимо срочно сделать святому подарок. Она сняла с елки самую любимую свою игрушку – звезду, отделанную переливающимся стеклярусом, с премилой и прекудрявой головкой ангела в центре, – и положила её рядом с иконой…
Тогда же дедушка принёс ей целый кулёк сахарных конфет и обещал ещё принести на Рождество. Шел пост, и в доме конфеты изредка разрешали только самым маленьким, но Маша тоже не ела, как взрослые. Вот родится Христос, тогда и будет настоящий праздник.
Маша сглотнула слюну – вот бы этих конфет сейчас сюда, они бы точно помогли справится с тошнотой. Но дедушка уже давно умер, а мамочка далеко… Машенька чуть не расплакалась, ей всегда хотелось плакать, как только она думала о матери…
– Ну, все, – приглушенно заговорил хирург сам с собой. – Сделали, что могли.
И, уже выходя из операционной, добавил:
– Будет чудо, если выживет.
Машенька вздрогнула, услышав такой вердикт, и проводила доктора тревожными, полными боли глазами. Если уж он сделал все, что мог, то здесь уже точно ничем более нельзя помочь. Она это знала. Это был очень хороший хирург.
Нужно было перевязать пациента и перевезти в палату, затем ещё отмыть операционную. Уже перевалило за час ночи. Рядом находилась ещё одна сестра, года на два помладше Машеньки. Она только прибыла в госпиталь и всего на свете боялась: крови, вида ран и испражнений, перевязок, стонов. Она приехала сюда, влекомая мечтой о какой-нибудь романтической истории, которая непременно случается между бойцами и добросердечными сёстрами милосердия. Эта девушка, а звали её Катерина, грезила о любви и трепетно ждала своего часа, вынужденная пока выносить палатные утки и стирать окровавленные бинты.
– Как мы будем его перевязывать? – тихо взмолилась Катерина. – На нем же места живого нет!
Чувствовалось, что она очень устала и прямо валилась с ног.
– Ты же хотела романтики, спасти кого-то от смерти, стать чьим-то ангелом. Действуй! – подбодрила Мария с улыбкой, но без насмешливости. Она все понимала про свою младшую подругу, понимала про все её девичьи мечты и чаяния, – сама еще недавно была такой же. А теперь уже нет, и хоть сердце не остыло, но война как будто прошлась по нему картечью. И Катерина скоро сама поймёт, что на первом месте здесь война, раненые, страдания и боль, а о любви даже и подумать некогда.
Глава 2
Катерина замешкалась. Подметив это, Маша сама потянулась к бинтам:
– Давай тогда ты почистишь инструмент, а я займусь перевязкой.
Хотя на этот раз Машенька и сама не знала, с чего начать, – и только твердила про себя: «Выключить эмоции! И действовать аккуратно, но быстро!» Она отточенными движениями обработала и наложила повязку на торчащую из-под простыни свежую культю, потом аккуратно приподняла с пациента простыню. Не смотреть не получалось, ее глаза вновь и вновь возвращались к распростертому телу, от запаха которого снова замутило. Пахло опалённым мясом, и всякий раз, когда в голову приходила мысль, что это человеческое мясо, воротило с души.
– Бедный, – еле слышно произнесла Катерина одними губами. Она тоже силилась не смотреть на разверстое на операционном столе тело. – А теперь ещё и ногу отрезали…
– У него началась гангрена. Если бы оставили так, он бы уже погиб.
– Нил Осипович сказал, что он и сейчас может не выжить.
– На все воля Божья…
Машенька видела, как в госпиталях умирают от гангрены. Больше всего, конечно, от госпитальной гангрены, возникшей, куда уж тут денешься, вследствие недостаточного обеззараживания рук, медицинских инструментов и перевязочных материалов. И хотя они, сестры милосердия, трудились день и ночь, обрабатывая все фенолом, беспрестанно кипяча и обеззараживая бинты, – этих мер для кого-то все равно оказывалось недостаточно. Люди делали все возможное, повинуясь неистребимой жажде жизни, которая заставляет спасать себя и вдохновляет спасать других, – а Господь Бог делал так, как полезнее для каждой души. Поэтому кто-то из бойцов поправлялся от серьезных ранений, а кто-то угасал от мизерного прокола штыком.
Газовая гангрена была самой страшной напастью, от неё практически не было средств, человек умирал в жутких мучениях, и медицинскому персоналу оставалось только облегчать человеческие страдания морфием или хлороформом.
У этого пациента, – Машенька мельком пробежалась глазами по его уведомлению о приеме, – Петра Соколовского, – была, насколько могла судить она из своего немаленького уже опыта, влажная гангрена. Можно было ещё побороться.
Хотя в остальном… у него были множественные ожоги головы, спины и ягодиц, из-за которых ампутацию пришлось проводить, положив пациента на живот. Лицо и живот пострадали меньше. Ожоги были свежие; было такое впечатление, что кожа на спине стаяла, – и можно было, ей-Богу, изучать мышечную анатомию по этой спине. Вот оголённые трапециевидные мышцы, а вот – ромбовидные, прикрытые прозрачной, полуистлевший кожной пленкой…
Машенька вдруг вспомнила, как прошлой зимой страдала от трещин на руках. От постоянных стирок и замываний её руки потрескались, начали шелушиться и облазить, и с каждым днём ситуация все ухудшалась: вскоре на руках появились настоящие раны. Как она мучилась тогда, еле сдерживая слезы от боли и жжения. А здесь настолько обгоревшее тело… Сможет ли этот боец, придя в себя, выдержать ожидающую его пытку физической болью? Сможет ли сохранить рассудок? Все эти мысли роились в голове Машеньки, пока она достаточно хладнокровно, – промедление в сестринском деле не всегда было полезно, – проделывала свои манипуляции. Может быть, лучше было бы, если он вообще никогда не очнулся?..
За два года дилемма между жизнью и страданиями исчезла для неё, и случилось это как-то бессознательно, естественно. Когда она только поступила на курсы Красного Креста, важнее всего для юного, горячего сердца было, конечно, спасать жизни. Это казалось неопровержимой истиной. Но постепенно неизбежное, ежедневное соприкосновение со смертью разочаровали Машеньку и дали понять, что ни она и никакие её усилия не способны изменить то, что у человека на роду написано. И тогда она превратилась в настоящую сестру милосердия, собранную, смиренную и понимающую, что смысл её пребывания на войне – просто облегчать страдания тех, кто в этом нуждается. Никакой бравады, никакого героизма, – так она сама для себя решила.
Бинтовать такие ожоги, как и сказала Катерина, не представлялось возможным. Нужно будет спросить у Нила Осиповича, как правильно сделать. «Вы – сестра, два года на войне, неужели не научились управляться с перевязками?» – скажет он ей и будет прав. Скажет так больше от усталости. А ещё оттого, что всегда учил своих подопечных, что сестра – это не беспомощный придаток врача, что она должна наблюдать, сопоставлять, мыслить аналитически и уметь принимать решения. «Что от вас толку на войне, если вы сонными движениями будете передавать хирургу скальпель?»
Тогда она взяла чистое полотно и, аккуратно подтыкая его под тело, накрыла бойца с головой. Санитары отнесли его в общую палату, где все уже спали.
– Тут это, отрезанная нога, – снова прошептала Катерина, указывая на мешок.
– Не отрезанная, а ампутированная, – поправила её Мария. – Не иди на поводу у эмоций.
Глава 3
Поняв, что Катерина избегает сделать это сама, Машенька взяла в руки мешок и понесла его на улицу. Снаружи, запряженная сонной лошадью, стояла телега, на которую грузились отходы от операций. Насколько было известно Машеньке, отходы эти вывозились за черту города, где сжигались и захоранивались рядом с небольшим кладбищем.
Мешок был тяжёлый, и, хотя Машенька старалась об этом не думать, своей тяжестью напоминал о своём содержимом. Она – сестра, и лишняя чувствительность на войне – абсолютно не нужная и даже вредная наклонность. И все же всякий раз, когда она вот так выносила и грузила на телегу части человеческого тела: ноги, руки, глаза, – она не могла сдержать первобытного страха и отвращения перед своей ношей.
Подумать только, ведь она выбрасывала теперь всю прошлую жизнь человека, красоту и гармонию, дарованную при рождении, успешность и, возможно, надежды на будущее. Ведь были же у него, этого Петра Соколовского, надежды и чаяния, что война закончится победой, что смерть не настигнет его в бою, что он вернётся домой и сможет заниматься своими прежними делами, женится и будет радоваться молодой жене, которая родит ему много ребятишек. Ведь были же у него подобные устремления, – как всякий человек, он верил в лучшее. А теперь что?
Его нога, тяжелая, отнятая у самого почти бедра, и ещё крепкая, несмотря на съедавшее ее гниение, теперь испускала из себя жизнь и тихо угасала в руках Машеньки.
Спускаясь в потемках по ступенькам крыльца, девушка отступилась, потеряла равновесие и чуть не упала, приземлившись на ладони. Мешок упал где-то рядом, раскрылся, и из него забелела при свете луны бледная конечность. Машенька села и почувствовала, как от досады в уголках ее глаз накипают слезы. Она не помнила, когда плакала в последний раз, – и, видимо, скопившееся напряжение дало о себе знать, брызнув на щёки парой соленых капелек.
Нет, не плакать и не пачкать форму; им, раненым, лежащим сейчас вот за этой стенкой, куда тяжелее! Она встала, оправилась, потянулась к мешку… и тут ее пальцы встретились с его плотью. Конечность вдруг показалась Машеньке ещё тёплой, и она в страхе отдёрнула руку.
Машенька не помнила, что было потом: похоже, она со всей силы рванула мешок с земли и одним движением перебросила его за борта телеги. Мыслей больше не было никаких, она вошла обратно в госпиталь, помыла руки под рукомойником и успокоилась, стараясь забыть о том, что за последние сутки наполняло ее смену. Впервые за весь день выпила воды.
Катерина, уже сдав вахту, с виноватым видом дожидалась Машеньку у входа. Они жили вместе в пансионе для сестёр милосердия, который был оборудован неподалёку от госпиталя. Получалось так, что Машенька и Катерина на дежурство заступали вместе, а вот их третья соседка с красивым именем Матильда Ворончак выходила им на смену.
Когда они вошли, Матильда ещё не ушла. Это была высокая, стройная, крепкая девушка, обладавшая поистине роковой красотой. «У меня такое впечатление, что она только хорошеет день ото дня», – в шутку сетовала Катерина. Катерина духом была ещё ребёнок, и её зависть тоже была ненастоящая, какая-то детская.
Тяготы военного времени действительно каким-то чудесным образом не отражались на внешности их старшей соседки. Но, чем больше Матильда расцветала, тем больше, кажется, избегала людей и тем тщательнее старалась скрыть своё прекрасное тело.
Со своими соседками она, однако, была дружна, хотя покладистостью характера, видимо, не отличалась. Ей как бы стоило усилий держать себя в руках, и её замкнутость давалась ей нелегко. Ничего удивительного, если брать во внимание ту гремучую смесь из кровей, которая текла у неё в жилах. Матильда Ворончак происходила из румынских цыган, были в её роду и евреи, и поляки. Кажется, что в иные моменты ей тяжело приходилось от себя самой.
Катерина была уверена, что, как у всех роковых женщин, у Матильды есть какая-то своя роковая тайна. Марии тоже так казалось, но она не докучала подруге расспросами, считая это в высшей степени неприличным. Катерина же нет-нет, да и подмасливалась к Матильде, чтобы та утолила, наконец, снедающее девушку любопытство. Катерина почитала Матильду не меньше, чем за дочь какого-нибудь цыганского барона, сбежавшую из-под родительской опеки за своим любимым.
Матильда только грустно улыбалась в ответ на подобные подозрения.
– Ты почему ещё не в госпитале? – спросила Катерина.
– Уже иду. Отравилась я чем-то, весь день лежала, только недавно поднялась.
– А сейчас как?
– Лучше уже.
Матильда обладала грацией чёрной кошки, но намеренно ломала себя, желая придать своим движениям ненужной грубости. Она взяла свое платье-униформу, сшитую из грубого серого сукна, скинула халат и скорыми движениями начала одеваться. И если платья она носила всегда очень скромные, неброские и бледные, то вот белье у неё было превосходное, сшитое из шёлка и отделанное французским кружевом. Ни у кого из девушек здесь не было такого белья, поэтому, чтобы не вызывать зависти, все эти вещи стирались и сушились подальше от посторонних глаз.
Если покопаться в вещах Матильды, то можно было найти массу любопытнейших предметов: пара дорогих гребней, флакончик французских духов, румяна, коробочка белил, угольная паста для бровей, бигуди, и даже неимоверной красоты павлинье перо для украшения причесок. Ничем этим Матильда никогда не пользовалась, на её лице никогда не было ни грамма косметики.
Зато, если кому-то из тех, кем она дорожила, нужна была помощь, она неизменно вынимала из своего тайника что-то, что можно было выгодно выменять на рынке, – вещицы её были сплошь расхожие. Она не утруждалась поиском покупателей для своих вещичек, – спекулянты уже знали Матильду и налетали на неё, как только она появлялась на рынке.
Девушки в тишине наблюдали за туалетом Матильды, – от неё действительно невозможно было оторвать взгляд. Бездонные чёрные глаза под сводом красиво заломленных бровей, как агаты блестели в оправе из длинных и густых черных ресниц. Точеный нос, резко очерченные скулы, алые губы, чей четкий контур вскружил голову всем раненым в госпитале. Свою густую шевелюру Матильда с большим трудом прятала под белую сестринскую косынку с красным крестом на лбу.
– В тебя невозможно не влюбиться! – с придыханием прошептала Катерина, наблюдая, как Матильда застёгивает свою униформу на все пуговки до самого подбородка.
– Когда все влюблены, тогда никто не любит, – ответила Матильда. Она относилась к Катерине, как к младшей сестренке, а вот Марию почитала за равную себе, хотя была многим старше и той, и другой.
– Завтра воскресный день, – перебила Машенька. – Ты идёшь на службу?
– Да, пойду, – решительно ответила Матильда и, попрощавшись, исчезла в июльской ночи.
– И как это ей не страшно ходить по темноте одной! – поёжилась Катерина. – Я на ночное дежурство стараюсь приходить до наступления темноты. А ей хоть бы что, ну точно, как чёрная кошка! Да такую и обидеть – себе дороже! Знаешь, мне кажется, что у неё под формой спрятан какой-нибудь старинный кинжал! И, могу поспорить, она знает, как с ним обращаться!
– Хватит воображать! – улыбнулась Мария и потушила керосинку, – давай спать, а то сон сбежит!
Глава 4
В Ровно был большой православный храм; был и очень красивый, весь заросший зеленью католический костёл, но Машенька с Матильдой ходили в небольшую церковь, которая была рядом с госпиталем. Так и встречали друг друга, в зависимости от того, чья смена выпадала в ночь с субботы на воскресение – и шли прямиком на службу.
Катенька в храм не ходила, в ней каким-то причудливым образом сочетались пугливость и суеверие с веянием нового времени – атеизмом. Она была уверена, что когда раненому спасают жизнь, это делает хирург, а вовсе никакой не Бог. И это при том, что первый хирург, которому ей посчастливилось ассистировать, – Нил Осипович, – получался, по её логике, человеком весьма отсталых взглядов. В его операционной на окне неизменно стояла икона «Взыскание погибших». Машенька всегда думала, что у этой иконы немного другой смысл, но Нил Осипович настаивал на том, что это именно Богородица вытаскивает людей с того света. Эти скупые реплики были единственным указанием на набожность старого хирурга, – он никогда не говорил о своей вере. Но Машенька чувствовала, что для него это было чем-то самим собой разумеющимся и незыблемым. Она знала, что Нил Осипович, в то время, пока она дезинфицировала ему руки, всегда быстро прочитывает какую-то молитву. А ещё Машенька видела, что, прежде чем взяться за скальпель, Нил Осипович йодом рисует на теле страдающего человека еле заметный крестик…
Матильда была крещена в католичество, но однажды, видя, что Машенька регулярно посещает храм, попросила взять её с собой. Пришла раз, пришла другой, потом стала оставаться на послушания, спросила у священника, как можно покреститься в православие. Он дал ей время все обдумать, а пока Матильда приходила только на половину службы, на которой разрешалось быть иноверцам и некрещёным. А потом выходила во двор и там, ожидая Марию, помогала по хозяйству. Мужчин в Ровно было мало; практически все они были на фронте.
Мария и с Матильдой мало говорили о вере.
– Может быть, тебе что-то рассказать? – предложила однажды Машенька.
– Службу я знаю. А в остальном… сама я, сама… Я все почувствую, стоя там, эти стены мне сами обо всем расскажут, – благодарно ответила Матильда.
В тот день, когда Машенька вышла из храма, Матильда уже поджидала её. Она была слегка помята после ночной смены, и, видя это, послушания ей не дали. Сёстрам милосердия полагались выходные дни, на бумаге, в должностных записках, – война, что поделаешь, – раненых каждый день в их госпиталь доставляют десятками. Бывает, что операции не прекращаются круглые сутки, только медперсонал сменяет друг друга.
Город Ровно находится недалеко от того места, где сейчас идут бои. Их госпиталь – это своего рода перевалочный пункт. Тяжелым раненым оказывают здесь экстренную помощь, оперируют, а долечиваться уже отправляют в тыл. Кого-то, уже неживого, из госпиталя провожают в последний путь.
Лица исчезают порой так же быстро, как появились, заменяются новыми, – Машенька уже привыкла к этому с тех пор, как стала сестрой милосердия, и поняла, что от неё требуются лишь внимание и сострадание, – и никакой привязанности. А вот внимания и сострадания действительно нужно было очень много, каждую минуту. Она научилась расслаблять натянутые нервы и с улыбкой подходить к следующей больничной койке.
Там люди лежат. Поэтому график каждой сестры уже давно сбился и запутался: сестры приходят на службу каждая когда сможет, а не когда того требует регламент. Поспала немного, привела себя в порядок, – и снова в бой!
– Какие новости в госпитале? – спросила Матильду Мария, когда девушки побрели по залитой солнцем дорожке.
Небосвод улыбался своим чистым ликом, с болью взирая на то, что люди делают там внизу. Разрывают в клочья тишину, чадят в кристальный воздух, рубят, режут, жгут, вырывают с корнями вековые деревья, вырывают друг у друга кишки. За что судятся люди друг с другом, что отсуживают друг у друга в мире, где им по сути дела ничего не принадлежит?
Человек может посадить дерево, но не в его власти приказать дереву расти или погибнуть. Человек может бросить дерево, не поливать его и не заботиться о нем, – а дерево все равно укоренится, вырастет и возмужает. Человек может, напротив, не отходить от дерева ни на шаг, аккуратно поливать его, боронить вокруг него почву, – а дерево все равно зачахнет…
Так что делят люди в этом мире, которым призваны они лишь только насладиться, удивиться, возрадоваться? Как посетители картинной галереи услаждают свой взор картинами, и в душах их возникает умиротворение, а не желание все это уничтожить.
Зелень замерла в полуденном зное, и размышления о мироздании сменились совсем прозаичными мыслями: о том, как мучительно будет раненым перенести ещё один знойный июльский день.
– Это вы оперировали вчера этого нового раненого, Петра Соколовского? – сказала вдруг Матильда.
Непонятно отчего, но, услышав это имя, Машенька вдруг почувствовала волнение.
– Нил Осипович вчера ампутировал ему гангрену, – губы Машеньки двигались с трудом, как будто их связало незрелым яблоком.
– Ночью он пришёл в себя.
– Неужели? Так быстро?
– Да, он отчаянно цепляется за жизнь.
– Как думаешь, выживет?
– Я ничего не думаю и думать не хочу. Потому что когда я думаю, выходит иначе.
– Ожоги у него страшные такие. Не знаю, как ходить за ним, тем более в такую жару.
– Да, жара сейчас наш второй враг после австрийцев! Он, Петр этот, совсем рано поутру застонал, сначала очень слабо, изредка, потом все чаще и все громче. Всех перебудил, никто спать не смог, но не жаловались пока.
– Его надо в отдельную палату.
– Надо, но где её возьмёшь, отдельную? Сейчас отдельные палаты на вес золота.
Машенька крепко задумалась: и действительно, где её взять, отдельную палату? Нужно будет поговорить с Нилом Осиповичем, он чем-нибудь да поможет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?